Глава 6. Полгода

Когда муж показал мне свои рассказы про жену, я читала их уже полгода.

Он сидел рядом на диване и смотрел на моё лицо, как смотрят на градусник. А я читала про Нюту седьмую главу, которую знала почти наизусть, и решала, какое лицо сделать.

Выбрала «хорошо». Это было единственное слово, в котором не слышно, что ты уже знаешь.

Нашла я их в сентябре, в субботу. Он уснул на диване под футбол, ноутбук сполз ему на живот. Я сняла ноутбук, чтобы не упал, и тронула тачпад, чтобы выключить трансляцию. Трансляции там не было. Была зелёная полоса сайта, чёрная обложка, ник «Полынь» и сверху: «Нюта. Глава 3».

Ник я узнала раньше, чем поняла, что это он. Полынью у нас пахнет балкон: он в июле привёз от моих родителей пучок и повесил сушиться от моли.

Я унесла ноутбук в ванную. Села на край ванны, в халате, и прочитала все три главы подряд. До четырёх утра.

В первой Нюта ходила на работу. Во второй её щупал в лифте сосед. В третьей она пила кофе.

Третья глава была про меня так, что я закрыла ноутбук и посидела с закрытым, прежде чем открыть снова. «Нюта брала капучино без сахара в кофейне на углу, у дома с аркой, и кудрявый бариста написал ей на стакане маркером не имя, а время: 21:00». Дом с аркой стоит через дорогу от нашего подъезда, и кофейня в нём моя. Кудрявый бариста там был. Капучино без сахара беру я. Карандаш в волосах у Нюты тоже появился в третьей главе: «она заколола волосы карандашом, которым только что подписывала бумаги».

В девять вечера Нюта вернулась в кофейню. Бариста закрыл жалюзи и отвёл её в подсобку, между мешками с зёрнами, и там посадил на коробку со стаканчиками и раздвинул ей колени.

Я читала это на краю ванны. Муж спал за стеной. Я читала, как чужой мальчишка в фартуке стягивает с меня трусики, как он, не снимая фартука, ставит меня раком на мешки, как у меня под щекой хрустят зёрна, и не могла понять, что я чувствую. Злость. Ревность. Стыд за него. Мне было неловко за мужа, как бывает неловко, когда случайно слышишь из-за двери, как родной человек поёт в душе.

А потом я поняла, что сижу, сжав колени, и что между ними у меня горячо и мокро, и что халат подо мной промок.

Тело сообразило раньше меня. Я ещё думала, какими словами скажу ему утром, а рука уже лежала на бедре и не убиралась.

Я дочитала сцену одной рукой. Вторая была между ног. Сначала я просто прижимала ладонь, как прижимают ушиб. Потом развела пальцами половые губы и нашла клитор, он был набухший и скользкий, и я тёрла его медленно, пока бариста в тексте брал Нюту сзади и держал её за карандаш в волосах, как за ручку. Потом быстрее. Я перечитала абзац про зёрна три раза. На четвёртый я кончила, закусив рукав халата, чтобы не услышал, и долго сидела на краю ванны с ноутбуком на коленях, пока ноги не перестали дрожать.

Утром он увидел меня на кухне и спросил, почему у меня синяки под глазами.

— Не спала. Живот.

— Таблетку дать?

— Выпила уже.

— Может, полежишь сегодня?

— Полежу, — сказала я.

Он поцеловал меня в макушку и ушёл в магазин. Я смотрела из окна, как он переходит двор, и думала: это он написал, как меня ставят раком на мешки с кофе. А сейчас идёт за хлебом и молоком. И ничего ему не сказала.

Через неделю третьей главы на сайте не было. В списке шли первая, вторая и сразу четвёртая. Он её удалил. Думаю, испугался кофейни и дома с аркой. Я тогда почувствовала то, чего от себя не ждала: у меня отобрали. Как будто это было моё, а он забрал обратно.

За полгода я прочитала всё, что он выложил. В обед, в метро, в очереди к стоматологу. История браузера чистилась каждый вечер. Я читала комментарии. Там были «девка огонь» и «пусть шеф отдаст её всему отделу». Семь тысяч человек обсуждали, как её лучше разложить.

Меня не обсуждал никто.

Ревновала я не к Самойлову, не к Гене с Тохой, не к клиенту из сауны. Их не существует. Ревновала я к Нюте. Нюте доставались его ночи. Нюта получала слова, которых он мне не говорил, потому что мне их говорить стыдно, а ей можно. Нюта ничего не боялась, ни разу не сказала «соседи». У Нюты не бывает насморка, месячных и отчёта к пятнице.

В октябре я спросила его, зачем он сидит ночами.

— Халтура, — сказал он. — Сметы для одних ребят. Платят наличкой.

— Много?

— Нормально.

— Хорошо, — сказала я.

Наличных за полгода в доме не прибавилось ни рубля. Я не спросила ни разу. Мне нравилось, что враньё у нас теперь одно на двоих, только знаю об этом я одна.

Я даже завела себе привычку: после каждой главы шла к нему, туда, где он сидел за ноутбуком, и садилась на колени. Он закрывал крышку и целовал меня, и я чувствовала, что у него стоит, и знала, на кого.

В ноябре, через день после пятой главы, где Самойлов берёт Нюту в зад на столе в переговорной, муж в постели осторожно провёл пальцем у меня между ягодиц и спросил:

— А ты бы хотела... так?

— Нет, — сказала я.

— Совсем?

— Совсем.

Он убрал руку и извинился. А я хотела. Лежала и хотела так, что сводило живот, и говорила «нет», потому что вчера это было у Нюты. Второй после Нюты я быть не собиралась.

На следующий день я купила в аптеке крем в синем тюбике и положила в нижний ящик тумбочки. Он пролежал там до апреля.

Однажды, в январе, он спросил в темноте:

— Ты что-то хочешь сказать?

— Нет, — сказала я. — А ты?

— Нет.

Так мы и жили, оба с «нет».

А в феврале, в субботу, на рынке, пока муж выбирал картошку и спорил с продавщицей про сорт, я зарегистрировала с телефона новый ник и написала под седьмой главой: «а жена ваша это читала?»

Он прочёл это вечером. Я видела, как прочёл: сидел над ноутбуком и тёр лицо ладонью, сверху вниз, как умываются. Ночью не спал. Я тоже не спала и слушала, как он не спит.

В воскресенье он сел рядом со мной на диване, бледный, как перед анализом крови, и сказал: «Я тебе должен кое-что показать. Только не ругайся». Открыл ноутбук. Там была сауна.

— Хорошо, — сказала я.

Всё, что было дальше, я делала очень аккуратно. Спросила, давно ли. Он сказал:

— С августа.

Я знала, что с августа. Спросила:

— Это я?

— Это Нюта.

— У Нюты карандаш в волосах.

Он промолчал. Он не знал, что я знаю, откуда у Нюты карандаш.

— Пиши. Мне не жалко, — сказала я.

Он пошутил про ноутбук, я сказала, что ноутбук в кредит, и ушла в ванную. Там я смеялась. Не над ним. Над тем, что сижу на том же краю ванны, где полгода назад сидела с его третьей главой, и что он об этом не узнает никогда.

Ночью он был в сауне. Я это видела по лицу. Он лежал на мне с закрытыми глазами, быстрый, горячий, и его не было со мной. Я спросила, в сауне ли он. Он сказал «да». Я сказала «хорошо» и разрешила ему кончить, а потом положила его пальцы себе на клитор, и кончила сама, и думала о том, что Нюта кончает у него каждый раз, как ему нужно, а я — когда сама возьму.

В понедельник он оставил ноутбук открытым на кухне. Я не удержалась. Спросила про третью главу, будто увидела дырку в нумерации. Он сказал: удалил, ещё в сентябре.

— Жалко, — сказала я, и это была первая правда за два дня.

Вот тогда я и решила.

Соперница у меня не Нюта. Нюта умеет ровно то, что он ей напишет, и ни на запятую больше. Соперница у меня та, кого он не написал, потому что не знает. Он полгода писал меня, не спрашивая. Теперь пусть читает.

Про дверь, про то, что женщина сначала смотрит, закрыта ли, я знала не из сериалов. Откуда — не скажу. Это моё.

Про машину я попросила его не просто так.

Глава 7. Сцепление

Машину он написал хорошо. Тесно, запотевшее лобовое, окно кухни с пассажирского. Я попросила её раньше, чем у меня появилась своя, и сделала это нарочно.

Я хотела, чтобы у него в голове стоял фонарь из девятой главы. Чтобы потом, когда я буду приходить поздно, он смотрел из окна на этот фонарь, а не на меня.

В автошколу я записалась в обед, через дорогу от работы. Девушка на ресепшене спросила, какого инструктора, и я сказала: «Которого не разбирают». Она засмеялась и вписала Николаича. К нему не записывались: орёт.

Первый урок был во вторник. Николаич позвонил в без двадцати семь, и я сказала мужу, что у меня руки заняты, пусть ответит на громкую. Сапоги у меня к тому времени были застёгнуты оба. Я расстегнула один, пока телефон звонил.

Мне нужно было, чтобы муж услышал этот голос. Голос без лица хуже лица. Это я знала по себе: полгода я читала мужа, не видя его лица над клавиатурой.

— Не опаздывай, девка, я не такси, — сказал голос из трубки, и я увидела, как у мужа дёрнулся угол рта.

У метро стояла белая «гранта» с шашкой. Николаич курил, опершись на крышу. Сухой, жилистый, в кожаной куртке нараспашку, ремень на последней дырке. Живота нет вовсе. Лицо обветренное, коричневое, будто его всю жизнь держали на ветру, и светлые, почти прозрачные глаза.

Пузо я мужу выдала сама, в тот же вечер, в прихожей, пока он разминал мне икру.

— Какой он? — спросил муж.

— Старый. Под пятьдесят. С пузом, прямо руль им подпирает, когда показывает. Курит в окно, даже когда я прошу не курить. Смешной.

Пузо успокаивает. Пузо смешное. Я почувствовала, как у него разжались пальцы на моей икре.

— Ну-ка садись. — Николаич выкинул сигарету. — Сумку назад. Бутерброды давай сюда.

— Вы же сказали не брать.

— А ты взяла. Значит, поняла правильно.

Он съел оба за первые десять минут, пока я училась трогаться. Трогаться у меня не получалось. Машина дёргалась и глохла, а он жевал и говорил с набитым ртом:

— Ты её душишь. Сцепление не душат. Ну-ка дай.

Он положил ладонь мне на левое колено, поверх джинсов, и надавил вниз. Ладонь была широкая, горячая, пахла сыром и табаком.

— Плавно. До упора. И держать. Не гладить, давить. Она тебе не кошка.

Я выжала. Он держал руку, пока я не отпустила сцепление, и машина поехала, и только тогда убрал. Сделал это так буднично, как поправляют зеркало.

На втором уроке ладонь лежала на колене дольше, а на светофоре у рынка он забыл её убрать. Горел красный. Я смотрела на светофор и чувствовала пальцы, пять горячих точек через джинсу.

Выйти можно было в любой момент. Двери не заблокированы. Метро в двухстах метрах. Я сидела и смотрела на красный.

— Зелёный, — сказал он. — Ну-ка поехали. Чего встала.

Рука осталась на колене. Я тронулась, не заглохнув, в первый раз за два урока.

— Во. — Он хлопнул меня по колену и убрал ладонь. — Можешь, когда не думаешь.

Он орал на всех. На маршрутку, которая меня подрезала: «Куда ты прёшь, баран, тут девка учится». На пешехода. На меня, когда я включила не тот поворотник: «Ну ты что, совсем? Лево где? Где лево, я тебя спрашиваю?» Орал он не зло, а быстро, между делом, и так же быстро переставал. Злости в нём не было. Было нетерпение: будто всё вокруг, машины, люди, я, двигались медленнее, чем ему нужно.

Однажды он спросил, глядя в окно:

— Замужем?

— Да.

— Давно?

— Не очень.

— Ну и сиди замужем. — Он показал на знак. — Газу. Тут сорок, а ты двадцать ползёшь.

Дома после второго урока я легла к мужу и положила его ладонь себе на колено. Показала, как Николаич показывает сцепление. Не гладить, давить.

Я положила его руку ровно туда, где час назад лежала другая. Муж этого не знал. Он думал, что я показываю педаль. Он сжал колено, и повёл ладонь выше, и я сказала ему, что это уже не сцепление, а это он придумывает.

Это была правда. Выше колена Николаич тогда ещё не поднимался.

Поднялся на третьем.

Мы стояли в пробке на выезде с рынка, машины сползались медленно, как сонные. Он курил в приоткрытое окно и молчал, что с ним бывало редко. Потом выкинул окурок, закрыл окно и опустил руку мне на бедро. Не на колено. Выше, на середину, где джинсы натянуты.

— Сиденье у тебя далеко, — сказал он. — До педалей тянешься. Ну-ка.

Он полез рукой вниз, под край моего сиденья, между моих коленей, к рычагу. Предплечье его легло мне вдоль внутренней стороны бедра, от колена почти до паха. Он нащупал рычаг, дёрнул, и сиденье поехало вперёд вместе со мной, а его рука осталась там, где была.

— Во. Теперь достаёшь.

Пробка стояла. Сзади никто не сигналил. Я держала руль двумя руками, как на экзамене, и чувствовала, как его предплечье лежит у меня между ног, тяжёлое, горячее даже через джинсы, и как у меня там становится горячо в ответ, и как намокают трусики, и что он, наверное, это чувствует через шов, и что я ничего не делаю, чтобы убрать ногу.

Первым делом я, конечно, посмотрела на двери. Кнопка блокировки была поднята. Метро за спиной.

Потом пробка тронулась.

— Газу, — сказал он и вынул руку. Сел ровно. Закурил снова. — Первая. Вторая. Не дёргай.

До конца урока он не сказал мне ни одного лишнего слова. Когда я парковалась у метро, он смотрел в свой телефон. Когда я выходила, сказал: «Четверг, семь», — и не поднял головы.

Я шла к метро, и у меня дрожали колени. Не левое, от сцепления. Оба.

В метро я встала в угол вагона, лицом к двери. Думала я не о Николаиче. Я думала о муже. О том, что сейчас приду домой, и он спросит, как урок, и я скажу «ноги», и он возьмёт мою ногу в руки и начнёт разминать икру. И будет трогать меня там, куда я пятнадцать минут назад позволила положить чужую руку, и не узнает.

От этой мысли я сжала бёдра, прямо в вагоне, и мне пришлось отвернуться к двери, потому что стало видно по лицу.

Дома всё было так, как я думала. «Ноги». Икра. Его руки. Я закрыла глаза и дала ему разминать, и ни разу не открыла, чтобы он не увидел.

В четверг он опять был разговорчивый, ругался на пешеходов, съел бутерброд с колбасой и сказал, что колбаса лучше сыра, пусть я её и беру. Про пробку и сиденье — ничего. Как будто не было.

Перед уроком, у метро, рядом с нами притормозила вторая учебная «гранта», и из опущенного окна высунулся парень лет тридцати, весёлый, в шапке с помпоном.

— Привет, красавица! Николаич, не ори на неё, она хорошая!

— Езжай давай, — сказал Николаич. — Шапку свою сними, клоун.

Парень засмеялся и уехал. Николаич проводил его машину взглядом и сплюнул в сугроб.

— Кто это? — спросила я.

— Дэн. Летом мотоциклы ведёт, зимой вот. У них в голове один ветер. — Он сел в машину и хлопнул дверью сильнее, чем нужно. — Ты ему не лыбься.

— Я не лыбилась.

— Лыбилась. Ну-ка поехали.

Минут через двадцать, в пробке у рынка, он вдруг сказал, не мне, а в лобовое:

— У меня жена к водителю маршрутки ушла. Давно. На сорок пятом ездил.

— Поэтому вы на маршрутки орёте?

— Я на всех ору, — сказал он. — На маршрутки громче.

Больше в тот вечер он про себя не говорил. Но главное про него я уже знала: жадный он не от жадности. Жадный он потому, что один раз у него уже увели.

А когда я парковалась у метро, он сказал, не глядя:

— Во вторник на площадку поедем. За гаражами. Задом парковаться.

— Хорошо, — сказала я.

Глава 8. Гаражи

В субботу муж прочитал мне главу, где у Нюты появился инструктор.

Он спросил за завтраком, можно ли, и я сказала «только не Николаича», и сказала про пузо второй раз, чтобы пузо у него закрепилось. Вечером он лёг головой мне на живот и читал с телефона. Инструктора он назвал Батей и сделал огромным и лысым. Бутерброды отдал ему от Николаича. Больше ничего от настоящего там не было, и я лежала и думала, как странно: он взял у человека, которого никогда не видел, ровно одну вещь, и это была главная.

Батя завёз Нюту за склады и полез к ней в джинсы. А потом позвонил какому-то Вовану принимать зачёт.

— Нет, — сказала я.

Я сказала это раньше, чем подумала. Муж поднял голову.

— Он бы не стал звать другого, — сказала я. — Он жадный.

Он спросил, кто. Я объяснила про бутерброды. Объяснение вышло гладким, и он поверил, и сказал «хорошо, перепишу», и я забрала у него своё «хорошо», а сама лежала и слушала, как у меня колотится сердце, прямо под его ухом. Он мог услышать. Не услышал.

Во вторник, когда я собиралась, он стоял в прихожей и смотрел, как я кладу в сумку бутерброды.

— С колбасой? — спросил он.

— С колбасой. Николаич сказал, колбаса лучше сыра.

— Он тебе уже меню составляет.

— Он всем составляет. Не ревнуй к инструктору.

— Я не ревную.

— Хорошо, — сказала я.

Этими же словами мы говорили в этой же прихожей в первый вечер. Он их тоже помнил, я видела по его лицу.

На площадке за гаражами было пусто и темно. Один фонарь у въезда, дальше гаражи, два ряда, ржавые ворота, лужи, в которых плавал этот единственный фонарь. Николаич расставил пустые бутылки из-под воды вместо конусов, сел на пассажирское и сказал:

— Задом. Между бутылок. Ну-ка.

Я сдавала задом двадцать минут. Бутылки падали.

— В зеркала смотри, — говорил Николаич. — Не на меня.

— Я не на вас.

— На меня. Я вижу. Ну-ка ещё.

Он выходил, ругался, ставил бутылки обратно, садился, хлопал дверью.

— Руль крути, когда стоишь, а не когда едешь. Правее. Стоп. Стоп, говорю!

Под колесом хрустнула очередная бутылка.

— С тебя двадцать рублей, — сказал он.

Потом у меня получилось три раза подряд, и он сказал:

— Во. Глуши.

Я заглушила. Фары погасли, остался фонарь у въезда, далеко, и приборная панель светилась зелёным. Он закурил, приоткрыл окно, выпустил дым. Молчал. Я держала руки на руле.

— Сцепление ты больше не душишь, — сказал он наконец. — А руками всё душишь. Руль отпусти, он никуда не уедет.

Я отпустила руль.

Он взял мою правую руку за запястье и положил себе на пах, на джинсы. Под джинсами у него стоял. Я почувствовала это ладонью раньше, чем поняла, куда он положил мою руку.

— Ну-ка, — сказал он. — Тут тоже не души.

Первым делом я посмотрела на двери. Кнопка поднята. Вокруг гаражи, до метро двадцать минут пешком по тёмному. Можно выйти. Можно сказать «вы что». Можно было всё, и я знала, что могу.

Я сжала пальцы.

Он выдохнул дым в окно, выкинул сигарету и расстегнул ремень одной рукой, быстро, как расстёгивают, когда очень спешат в туалет. Спустил джинсы с трусами до колен. Член выскочил и качнулся. Я смотрела на него в зелёном свете приборки и не могла не смотреть. Длинный, темнее, чем у мужа, с толстой веной сбоку, головка открытая и мокрая на кончике. Он был худее мужа во всём, а член у него был больше. Я подумала это словами, «больше», и мне стало горячо в лице.

— Ну, — сказал он. — Чего разглядываешь. Бери.

Я обхватила его ладонью. Член был горячий и твёрдый, кожа двигалась по нему, и под пальцами билась та самая вена. Я повела рукой вниз, до основания, до жёстких волос, и вверх, до головки, и смазка с неё осталась у меня на ладони.

— Не бутерброд держишь. Крепче.

Я сжала крепче. Он откинул голову на подголовник и прикрыл глаза.

— Во. Так. Не останавливайся.

Я дрочила ему, и рука у меня была мокрая от его смазки, и в тишине было слышно, как она скользит. Он не трогал меня. Минуту, две. Сидел, дышал носом, и я уже подумала, что он и не тронет, что это вся его жадность: чтобы я держала и не останавливалась.

Потом он, не открывая глаз, положил руку мне на живот и стал расстёгивать мои джинсы.

Пуговица. Молния. Его пальцы полезли под резинку трусиков, и я, продолжая дрочить ему, сама приподняла бёдра над сиденьем, чтобы ему было удобнее. Он заметил. Открыл глаза и посмотрел на меня.

— Ну ты даёшь, девка, — сказал он хрипло.

Пальцы у него были шершавые. Он провёл ими по мне от входа вверх, по губам, и они сразу стали скользкие, и он хмыкнул. Нашёл клитор и прижал его подушечкой, не двигая. Потом загнал в меня два пальца, сразу глубоко, насколько пускали джинсы, и большим пальцем стал тереть клитор мелкими, быстрыми кругами, нетерпеливо, будто и тут торопил меня на зелёный.

Я не кончила быстро. Я вообще быстро не умею. Он двигал пальцами, я двигала рукой, и было неудобно, джинсы врезались, ручник упирался мне в бедро, и ничего не получалось, и он злился.

— Ну давай, блядь. Чего ты там.

— Не торопите.

— Я не тороплю. — Он сбавил, стал медленнее. — Я жду.

По дороге за гаражами проехала машина. Свет фар прошёл через лобовое, по приборке, по его голым коленям, по моей руке у него на члене. Он выругался матом, длинно, и не вынул из меня пальцы, а наоборот, вдавил глубже и прижал меня к сиденью всей ладонью, и в этом свете, в эту одну секунду, когда нас было видно любому, кто посмотрел бы в сторону, я кончила.

Я кончила, стиснув бёдрами его руку. Сжималась вокруг его пальцев и не могла перестать, и дёргала рукой на его члене не в такт, и зубами прикусила себе губу до вкуса крови.

— Во, — сказал он. — Во. Нормально.

Он кончил через несколько секунд после меня. Толкнулся членом в мой кулак, дёрнулся всем телом, и сперма выстрелила вверх, на торпеду перед ним, на мою руку, на рукав моей куртки. Густая, горячая, её было много. Он накрыл мою руку своей и держал, пока член не перестал дёргаться у меня в ладони.

Потом вынул пальцы из меня и, не глядя, вытер их о свои джинсы.

Я сидела с мокрой рукой. Сперма стекала у меня между пальцев на запястье. На торпеде висели белые капли. Он достал из бардачка тряпку и стал тереть торпеду, быстро и сердито.

— Машину мне не пачкай, — сказал он. — На ней завтра людей учить.

— Это не я пачкала.

— Ну, не ты.

Он протянул мне тряпку. Я не взяла. Я поднесла руку ко рту и слизнула сперму с пальца. Солёная, чуть горькая. Он смотрел на меня, держа тряпку на весу, и первый раз за все уроки ничего не сказал. Даже «ну-ка».

Я слизнула со второго пальца. Потом взяла у него тряпку и вытерла ладонь.

Застегнулись мы молча. Он курил. Я завела машину, включила фары, и бутылки из-под воды вспыхнули в луче, как свечки. Выехала с площадки задом, ни одной не задев.

У метро я заглушила и вышла. Открыла заднюю дверь за сумкой, а когда выпрямилась с ней в руках, он уже обошёл машину и сидел за рулём. Я осталась стоять на тротуаре. Опустил стекло.

— В четверг задержишься, — сказал он. — Скажешь дома, пробки.

Глава 9. Вагончик

Во вторник вечером муж спросил, что у меня с губой.

— Прикусила. Заглохла на площадке и прикусила.

— Дай посмотрю.

Он посмотрел, подул, как ребёнку.

— До свадьбы заживёт, — сказал он.

— Мы уже женаты.

— Значит, до четверга.

До четверга губа зажила.

В четверг в половине девятого я, как всегда, припарковалась у метро. Николаич не дал мне выйти.

— Пересаживайся, — сказал он. — На автодром заскочим, ключи от бытовки оставить.

Автодром был за промзоной, пятнадцать минут. Ворота на висячем замке, за воротами площадка с разметкой, эстакада, конусы, сугробы по краям. В углу, у забора, стояла бытовка: железный вагончик с одним окном, под окном жёлтый круг от фонаря.

Он открыл ворота своим ключом, загнал машину, выключил двигатель.

— Пошли. Погреешься. Печка в машине сдохла, ты ж видишь.

Печка правда не дула с середины урока. Я правда замёрзла.

В бытовке пахло соляркой и старым табаком. Стол под клеёнкой, чайник, календарь с грузовиками. Вдоль стены диван, сваренный из двух автомобильных сидений на железной раме. На гвозде висели два шлема. Николаич щёлкнул выключателем масляного обогревателя и поставил чайник на полку у окна.

Потом повернул ключ в двери изнутри и сунул ключ в карман куртки.

Первым делом я посмотрела на дверь. Дверь была закрыта на ключ. Значит, долго.

Ключ у него в кармане, но окно открывается, в телефоне такси, и я знала: скажи я «откройте», он откроет. Наорёт, но откроет. Я сняла куртку и повесила на гвоздь рядом со шлемами. Телефон остался в кармане куртки.

Чайника он не дождался.

Он подошёл сзади, развернул меня за плечи и поцеловал. В первый раз за все уроки. Губы сухие, рот горький от сигарет, и целовал он так же, как водил, нетерпеливо, будто торопился проскочить на жёлтый. Руки его уже были у меня под свитером. Он забрал мою грудь в ладонь целиком, вместе с чашкой лифчика, сжал и сдвинул лифчик вверх, и ущипнул сосок, и я вздрогнула всем телом.

— Мелкая, — сказал он мне в рот. — Нормально.

Он расстегнул мне джинсы и потянул вниз вместе с трусиками. Джинсы застряли на сапогах. Он выругался, стащил с меня один сапог, и одну штанину, и бросил. Вторая нога так и осталась в джинсах и сапоге. Потом подхватил меня под бёдра и посадил на край стола.

Клеёнка была ледяная. Я охнула.

— Ну-ка ноги шире.

Я раздвинула колени. Он стоял между ними и расстёгивал ремень. Я смотрела, как он достаёт член, и видела его теперь при свете: длинный, тёмный, с веной сбоку, стоит так, что головка почти у пупка. Он провёл им по мне, по губам, от входа до клитора, и назад, и я была мокрая настолько, что он проскальзывал.

— Таблетки пьёшь?

— Пью.

Он вошёл сразу, одним толчком, до конца. Я вцепилась в край стола. Он был больше мужа, и я чувствовала это внутри, растянутость, упор где-то в самой глубине, и то, что каждый толчок доходит до этого упора.

Он трахал меня быстро, зло, дёргая за бёдра на себя. Стол бился ножками об пол. Календарь с грузовиками сорвался с гвоздя и упал за стол. На полке закипел и щёлкнул чайник, и никто не посмотрел в его сторону.

— Сука, — хрипел он мне в шею. — Мокрая какая. Всю дорогу текла, да? Держись за край. Не отпускай.

Я держалась. Спиной я почти легла на стол, свитер задрался до подбородка, и моя грудь вздрагивала на каждом его толчке. Кончить я не успевала. Он двигался слишком быстро, слишком для себя, и я понимала это и не просила медленнее.

Он кончил через пару минут, вдавившись в меня и схватив за ягодицы так, что остались бы синяки, если бы я была из тех, у кого остаются. Я чувствовала, как член дёргается внутри, и как в меня толчками уходит сперма. Он постоял так, упираясь лбом мне в плечо и тяжело дыша.

— Быстро, — сказал он зло, про себя, не мне. — Бля. Ну ничего. Посиди. Сейчас.

Он отступил, и из меня потекло на клеёнку. Я сидела на краю стола с разведёнными коленями, с одной ногой в джинсах и сапоге, и чувствовала, как по мне стекает его сперма, и не сдвигала ног.

И тут в двери повернулся ключ.

Не наш. Наш был у Николаича в кармане. Этот ключ был с другой стороны.

Дверь открылась, и в бытовку вошёл Дэн, в той же шапке с помпоном, со снегом на плечах.

— Николаич, ты чего свет жжёшь, я думаю... Опа.

Он остановился на пороге. Посмотрел на Николаича с расстёгнутым ремнём. Посмотрел на меня.

Сдвинуть колени было проще простого. Я не сдвинула. Я сидела на краю стола, с задранным свитером, с голой грудью, и между ног у меня блестело, и из меня вытекала чужая сперма, и я смотрела на Дэна.

— Я за зарядкой, — сказал Дэн медленно. — Зарядку заберу и уйду.

Он не ушёл. Он прошёл мимо меня к полке, взял зарядку и остановился рядом со столом, и было видно, что уходить ему совсем не хочется, а под джинсами у него уже встал.

Николаич смотрел не на него. Он смотрел на мои колени.

— Ну и чего сидишь раскорячилась? — сказал он. Голос у него стал низкий и тихий, и это было страшнее крика. — Нравится, что смотрит?

— Нравится, — сказала я.

Он дёрнул щекой, как от пощёчины.

— Дэн. Стой.

— Николаич, ты чё. Я ухожу.

— Стой, говорю. — Николаич не сводил с меня глаз. — Хочет она. Слышал? Раздевайся, пока я не передумал.

Дэн засмеялся, растерянно, и посмотрел на меня: правда? Я не сказала ни «да», ни «нет». Я слезла со стола и стянула с себя свитер через голову, и лифчик, и вторую штанину, и второй сапог, и осталась голая посреди бытовки, у обогревателя, от которого пекло голени.

Этого им хватило.

Николаич сел на диван из автомобильных сидений, широко, не застёгиваясь, и потянул меня за руку вниз, на колени, на резиновый коврик перед собой. Член у него снова вставал, медленно, тяжело. Он взял меня за волосы на затылке и наклонил мою голову к себе.

— Соси. А он пусть тебя сзади ебёт.

Я взяла в рот его член. Он был мокрый, солоноватый от моей смазки и его спермы, и твердел у меня во рту, пока я водила языком по головке. Сзади шуршал Дэн: джинсы, пряжка, фольга.

— Резинка есть, — сказал он зачем-то, как оправдывался. — Николаич, я в резинке.

— Молчи и еби, — сказал Николаич.

Дэн опустился на колени у меня за спиной, развёл мне ягодицы и вошёл. Он был другой: короче и толще, и входил осторожно, будто в чужой дом, и от этой осторожности во мне всё сжалось сильнее, чем от Николаича.

— Ох ты ж, — сказал Дэн. — Горячая. Николаич, где ты таких...

— Молчи, сказал.

Дэн замолчал и начал двигаться. Я стояла на коленях на резиновом коврике, упираясь грудью в край дивана между колен Николаича, и его член был у меня во рту до самого горла, а сзади меня трахал человек, которого я видела второй раз в жизни. Николаич держал меня за волосы и смотрел поверх моей головы. Не на меня. На Дэна. На то, как Дэн входит в меня и выходит.

Долго он не выдержал.

— Всё. Хватит. Вынимай.

— Да я только...

— Вынимай, сказал.

Он вытащил член у меня изо рта, поднял меня с коврика за подмышки, развернул и поставил на четвереньки прямо на диван, на протёртые сиденья. Сам встал коленом на край дивана у меня за спиной и вошёл в меня, резко, до конца, в уже растянутую Дэном и скользкую пизду. Взял за бёдра.

— В рот ей давай, раз пришёл, — бросил он Дэну.

Дэн стянул резинку, бросил её на пол и встал у края дивана, у моей головы. Член у него торчал вверх, красный, толстый. Я сама потянулась к нему ртом, раньше, чем он его поднёс. Дэн охнул и положил мне руку на затылок, не надавливая, просто положил.

Николаич теперь не торопился. В первый раз за вечер. Он двигался глубоко и медленно, выходя почти целиком и загоняя обратно до упора, и я чувствовала каждый сантиметр, и то, как во мне хлюпает его первая сперма. Я оперлась на один локоть, а другую руку просунула под себя и нашла клитор. Он был набухший, скользкий, и я тёрла его быстро, и мычала вокруг члена Дэна, и Дэн говорил сверху «ох, ох, девочка», а Николаич молчал и только держал меня за бёдра всё крепче.

Кончила я первой. Выпустила член Дэна изо рта, уткнулась лицом в продавленное сиденье и сжималась вокруг Николаича долго, толчками, и слышала свой голос, высокий, чужой, и не могла его остановить.

— Во, — сказал Николаич. — Во. Вот теперь.

Дэн взял меня за подбородок, приподнял и снова дал мне в рот. Он дрочил себе у самых моих губ, и кончил быстро, с коротким вскриком, и сперма ударила мне в рот, на язык, на губы, на подбородок. Я проглотила то, что было во рту, и облизала губы. С подбородка у меня капнуло на сиденье.

— Спасибо, красавица, — сказал Дэн и нервно засмеялся.

Николаич кончил последним, во второй раз за вечер, внутрь. Потом вышел и сел на край дивана рядом со мной, спиной к стене, и закурил прямо в бытовке, не открывая окна.

Дэн застегнулся за полминуты. Сунул в карман зарядку.

— Я ничего не видел, Николаич, — сказал он от двери. — Честно.

— Иди уже.

Дэн ушёл. Ключ повернулся в замке снаружи.

Я сидела голая на диване из автомобильных сидений и вытиралась бумажными салфетками со стола. Салфеток не хватило. Он курил и молчал. Чайник давно остыл. Чай так никто и не налил.

Одевались мы молча. Уже у двери он спросил, не глядя:

— Больно было?

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру, — сказала я.

В машине он не открыл окно и курил одну за другой, печка не работала, и к концу дороги я пропахла табаком насквозь, до волос. Телефон я достала на выезде из промзоны. Там было одно сообщение, в 21:30: «ты где?» Я напечатала «пробки. едем» и отправила. Было 21:52.

Он высадил меня на углу, у дома с аркой, у кофейни. Не у подъезда.

— Ты это, — сказал он, глядя в лобовое. — Никому.

— Хорошо, — сказала я.

Дома я сказала мужу, что я вся прокуренная, и прошла в ванную, не разуваясь. Стояла под душем двадцать минут. Смывала табак и салфетки. Сперму Николаича смывать не стала до конца.

Потом я легла к мужу и укусила его за плечо. Мне было нужно, чтобы он тоже был во мне сегодня. Чтобы в меня кончил и он, поверх, и чтобы там всё перемешалось и уже никто не мог разобрать. Я встала на четвереньки и сказала: «Сзади. И не нежно».

Кончила я под ним так, как с ним ещё не кончала. Он потом долго не спал. Я слышала, как он ходит на кухню и стоит у окна.

А в воскресенье я завела на сайте ещё один ник.

Глава 10. Хорошо

Ник я назвала «Мимо_шёл».

В воскресенье вечером муж сидел на диване с ноутбуком и отвечал своим читателям. Я сказала, что пойду мыть голову, и по дороге в ванную остановилась в прихожей, у тумбы, где мой телефон стоял на зарядке. Там, прямо с зарядки, завела ник и открыла его восьмую главу, дачную, где Гена лизнул Нюте родинку.

«не родинка у неё. шрам. на левом. изнутри»

Без запятых, с маленькой буквы. Так пишут мужики, которым некогда.

Отправила и ушла в ванную, и включила воду, и пела там, чтобы он слышал, что я пою.

Шрам знают пятеро. Пусть думает, что есть шестой. Пусть думает о нём по ночам так же, как я полгода думала о Нюте.

Когда я вышла, он молча развернул ко мне ноутбук.

— «Мимо шёл», — сказала я. — Остроумно.

Сказала, что кто-то угадал, что у половины женщин шрамы, велосипед, гвоздь на даче. Он держал меня за запястье.

— Кто знает про шрам? — спросил он.

— Мама. Гинеколог. Девчонки из бассейна в институте. Первый парень. — Я загнула пятый палец. — Ты.

Потом раскрыла полотенце, поставила ногу на диван и прижала его пальцы к шраму.

— Кому я раздвигаю ноги? — спросила я.

— Мне, — сказал он.

Я сказала «тебе». Это было враньё на один вечер: на четверг, на стол под клеёнкой в бытовке, где горел свет и где на меня смотрели двое.

Он всю ту неделю не спал. Я лежала рядом и слушала, как он не спит, и знала, что у него стоит, и знала от чего. От человека без лица, которого я ему подарила.

Николаич после бытовки стал другим.

Во вторник он был злой. Не орал. Молчал. Смотрел в окно, курил, говорил только «лево», «право», «газу».

— Вы на меня злитесь? — спросила я на светофоре.

— На себя.

— За что?

— За Дэна. — Он выкинул окурок в окно. — Не надо было.

— Мне было хорошо.

— Вот за это и злюсь, — сказал он. — Зелёный. Поехали.

Когда я парковалась у метро, он сказал, не глядя:

— Дэн уволился бы, если б не ипотека. Ходит теперь, в глаза мне не смотрит.

И больше ни слова.

В четверг он был добрый. Съел колбасу, похвалил, как я перестраиваюсь. На светофоре положил мне руку на колено и сразу убрал, будто обжёгся.

Через неделю, в пробке, он сказал:

— Ты это. Прости, что ли.

— За что? — спросила я.

Он долго думал и не нашёл, за что. Больше мы на автодром после урока не заезжали. Он не звал, я не просила. Приходила я домой к девяти, ровно, как хорошая.

А муж писал. Одиннадцатую главу он написал про мужа Нюты, который стоит у окна и считает, сколько раз жена приходила поздно. Мне он предложил её прочитать, и я сказала «потом». Я не могла её читать. У окна там стоял не он. Там стоял тот, кого я из него сделала.

В апреле, в субботу, ночью, он сказал мне то, ради чего писал полгода.

Мы лежали без света. Окно было открыто, пахло мокрым асфальтом. Он водил пальцем по моему животу вверх и вниз и никак не решался, и я считала его вдохи. На двенадцатом он сказал:

— Я бы хотел, чтобы это было правдой. Хоть раз. Не сауна, не двое. Просто чтобы ты пришла домой. И поставила чайник. И не сказала мне ни слова. А я бы догадывался и не мог проверить.

Три недели, подумала я. Он опоздал со своим «хотел бы» на три недели.

— Хорошо, — сказала я.

Он спросил, что хорошо. Я сказала, что он сказал «хотел бы», а я сказала «хорошо». Он лежал рядом, опираясь на локоть, и я видела, как он перебирает, на что я согласилась. На будущее. На то, что было. На то, чтобы он не знал. Он не догадался перебрать четвёртое: что это «хорошо» относилось к четвергу трёхнедельной давности, а не к будущему.

И тогда я отдала ему то, чего не отдавала Нюте.

В ноябре я сказала ему «нет», потому что накануне это было у неё. Теперь у Нюты этого давно не было, пять месяцев, а у меня ещё не было ни разу, ни с кем. Ни с первым парнем, ни с мужем, ни в бытовке. Первое у меня должно было остаться за ним. Это я решила ещё в четверг, в машине, в табачном дыму.

Я завела его руку себе между ягодиц и сказала про синий тюбик в нижнем ящике.

Он был осторожный, как всегда, и дрожал. Пальцы в креме, холодные. Сначала один, потом второй. Я лежала на животе, в подушку, и ждала, пока мышца поймёт, что её не обидят. Она понимала медленно, сопротивлялась, выталкивала, а потом отпускала, и потом мне стало не больно, а горячо, а потом стало нужно.

Когда он вошёл, я сначала не смогла дышать. Это была не боль и не удовольствие, а что-то третье, полнота, от которой хочется одновременно вытолкнуть и не отпускать. Я сказала «больно» и сказала «не выходи», и это было правдой оба раза.

Он двигался по сантиметру. Я сунула руку под себя, к клитору, и тёрла его, и с каждым его толчком внутри что-то отдавалось вниз, прямо туда, под пальцы, и я сжималась на нём, и слышала, как он стонет, и знала, что он сейчас не в сауне. Не в Нютиной переговорной. Со мной. Первый раз за полгода со мной целиком.

Я кончила с его членом в заднице и кричала в подушку. Он кончил в меня, глубоко, горячо. Потом я лежала на своей футболке и чувствовала, как из меня течёт его сперма, и была счастлива так, что мне стало стыдно.

Утром за кофе я сказала:

— Я больше не буду читать «Нюту». Ты не обижайся.

— Почему?

— Мне хватит. Дальше пиши сам. Она теперь целиком твоя.

Он решил, что это щедрость, и спросил:

— А если я напишу, как Нюта мужу рассказывает? Всё. Сама.

— Не напишешь.

— Почему?

— Ты не знаешь, как рассказывают. Ты знаешь, как слушают. Это другое.

Щедрости там не было. Читать его мне было больше не надо. Теперь было надо, чтобы он читал меня.

Писать я начала в ту же ночь.

С телефона, в редакторе сайта, лёжа к нему спиной, с яркостью на минимуме. Зелёная полоса сверху, белое поле, курсор. Он пару раз просыпался. Один раз спросил в темноте, не открывая глаз:

— Ты чего не спишь?

— Будильник ставлю. Спи.

— Хорошо, — сказал он моё слово и уснул.

Другой раз просто пошевелился, и я погасила экран, и лежала, и слушала, проснулся он или нет. Он не проснулся. Или сделал вид.

Писала я только правду, как умею. Там, где не умею, писала, как было бы, если бы я умела.

Вечерами он гонял меня по билетам. Я сидела на подоконнике, он читал с телефона.

— Разворот на мосту?

— Нельзя. А задом я паркуюсь лучше всех в группе. Николаич сказал: «Ну-ка, девка, ты задом лучше, чем передом».

Сказала я это нарочно и смотрела, как у него краснеют уши. Он уставился в телефон и не видел билета.

— Это про парковку, — сказала я.

— Я знаю.

Он знал. И я знала, что он знает. Мы перешли к следующему билету.

Права я сдала с первого раза, в мае. Николаич ждал меня у экзаменационной площадки, курил у своей «гранты». Когда я вышла с бумажкой, он бросил сигарету.

— Ну-ка, девка, покажи.

Я показала. Он посмотрел, вернул.

— Ну и всё.

— Спасибо.

— Не за что. — Он открыл дверь «гранты» и постоял. — Задом ты лучше всех в группе. Я говорил.

— Говорили.

— Ну и всё, — повторил он и сел за руль.

Когда я уже отошла, он крикнул мне в спину:

— Права обмыть надо! С мужем приходи, чего!

Я не обернулась. Но сказала «хорошо», тихо, самой себе, и он, конечно, не услышал.

Называться это будет «Муж пишет». Подпишусь «Нюта». Ему это будет понятнее всего.

Первую главу выложу в пятницу. По пятницам, после одиннадцати, он заходит в «Новое» и думает, что я сплю.

Нюта уже выложила. Читай остальное — части до шестой и новые рассказы, которых здесь не будет, — в Тайной комнате Leo t.me/leo22_leo