Глава 11. Новое

Член у меня встал раньше, чем я понял, что читаю про свою жену.

Ася спала за стеной, и я слышал с кухни через приоткрытую дверь, как она дышит.

На экране ноутбука был чужой рассказ «Муж пишет», выложенный в пятницу, в двадцать три ноль две, за подписью «Нюта».

Ссылку мне прислали в комментарии без двадцати двенадцать. Написал тот самый читатель, который полгода ставил под каждой главой одно слово: «ещё». Теперь он написал больше: «Полынь, глянь. Это прям ответ твоей Нюте», — и ссылка.

Я давно не заходил в «Новое». С тех пор как Ася перестала читать, я и писал через силу: одиннадцатая глава висела с марта, двенадцатая лежала в черновиках на полстраницы.

Три главы, три пятницы подряд, последняя — сегодня.

Я прочитал первую фразу и отодвинул ноутбук. Потом придвинул обратно.

Это мог написать кто угодно. Любой читатель «Нюты» мог придумать жену, которая тайком читала мужа. Я держался за эту мысль три абзаца, до кофейни.

«Нюта брала капучино без сахара в кофейне на углу, у дома с аркой, и кудрявый бариста написал ей на стакане маркером не имя, а время: 21:00».

Эту фразу я написал в прошлом сентябре. Она провисела на сайте шесть дней. Потом я испугался дома с аркой, кофейни через дорогу и кудрявого парня, который правда там работал, и удалил главу целиком, и копии у меня не осталось, потому что я хотел, чтобы не осталось. Никакой читатель не мог процитировать её слово в слово через восемь месяцев.

Её прочитал кто-то за эти шесть дней. И запомнил дословно.

Я встал и пошёл к спальне. Она лежала на боку, лицом к стене, одеяло сползло с плеча. Я постоял в дверях. Вернулся на кухню.

Читал я до часу. Дважды вставал и ходил к двери спальни послушать. Она не шевелилась.

Я читал про себя. Про себя, который спит под футбол с ноутбуком на животе. Про себя, который в феврале сидит бледный, «как перед анализом крови». Про свою сауну, свою дверь и свою машину, и каждое место я узнавал с первой строки. Всё сходилось с тем, что я помнил, и было не легче, а хуже. Когда в чужом рассказе сходится то, что ты видел сам, веришь и остальному.

Сходилось и то, чего никто не видел. Январь, темнота, её спина. «Ты что-то хочешь сказать?» Я спросил это, потому что сам хотел сказать про «Нюту» и не смог, и надеялся, что она спросит в ответ и мне будет проще. Она сказала «нет» и спросила «а ты?». Я сказал «нет». Об этом разговоре не знал никто, кроме нас двоих, и он стоял у неё в первой главе слово в слово.

И «жалко». Февраль, понедельник, кухня. Она сказала «жалко» про удалённую главу с кофейней, и я тогда подумал: вежливость. В первой главе было написано, что это была первая правда за два дня.

Без двадцати час на кухню вышла Ася. Я не услышал, как она встала, и захлопнул ноутбук, когда она уже стояла в дверях и щурилась на свет.

— Ты чего не спишь?

— Сметы, — сказал я.

— В час ночи.

— Срочные. Для одних ребят.

Она налила воды из-под крана и выпила стоя, глядя в тёмное окно, где отражались мы оба.

— Хорошо, — сказала она и ушла.

Я открыл ноутбук. «Халтура. Сметы для одних ребят» стояло у неё в первой главе, и я только что сказал это почти слово в слово, не думая.

Остальное было Николаич.

Николаич, у которого нет живота. Ремень на последней дырке. «Пузо я мужу выдала сама».

Николаич, у которого ладонь пахнет сыром и табаком. Его предплечье вдоль её бедра, в пробке у рынка. Площадка за гаражами. Бутылки вместо конусов. Её рука у него на члене в зелёном свете приборки. Её пальцы, облизанные по одному.

Я читал это и отмечал: это она могла знать. Это могла придумать. Про бутылки из-под воды мог рассказать любой, кто учился водить. Про зелёную приборку тоже. Я держался за каждую возможность придумать, как за перила.

Член у меня так и стоял и не опускался. Я сидел на табуретке у стола, на той самой, и не трогал себя. Мне казалось, если я трону, то признаю, что читаю это не как муж.

Третья глава кончалась так:

«— В четверг задержишься, — сказал он. — Скажешь дома, пробки».

Я закрыл глаза.

«пробки. едем». Девять пятьдесят две. Тот четверг. Мокрые волосы, прокуренный пуховик, укус на плече, который сходил неделю.

И её голос на подоконнике, с чаем, в феврале, за месяц до всякой автошколы: «Врать надо скучно. Про очередь. Про пробки».

Под главой было сорок семь комментариев. «Нюта, это огонь». «Автор реально жена Полыни? Полынь, спалился?» «Инструктор лучше Бати». «Жду четверг, в смысле пятницу». Я прочитал все сорок семь, как читал когда-то свои, и ни на один не ответил.

В самом низу, под текстом третьей главы, стояла приписка автора, курсивом:

«Продолжение в пятницу».

Я закрыл ноутбук и пошёл спать.

Ася лежала всё так же, лицом к стене. Я лёг сзади, под одеяло, и прижался к ней. От неё пахло сном и её шампунем. Член упёрся ей в ягодицы через ткань её трусов, и она не проснулась, только сделала глубокий вдох, длинный, через нос.

Я сдвинул её трусы вниз, до середины бёдер. Она не шевельнулась. Я провёл пальцами между её ног сзади, и там было сухо и тепло, и я гладил её, медленно, пока под пальцами не стало влажно. Её дыхание изменилось. Не проснулась, подумал я. Или проснулась.

Потом она сама отвела верхнюю ногу назад, закинула мне на бедро и нашла рукой мой член. Не открывая глаз, не поворачиваясь. Направила в себя и толкнулась назад, и я вошёл, лёжа на боку, сзади.

Я входил в неё медленно, как входят в квартиру, где, может быть, кто-то есть, и прислушиваются. Внутри было горячо и узко со сна. Моя ладонь лежала у неё на бедре, и я двигался короткими толчками, и с каждым толчком думал про зелёный свет приборки, про бутылки из-под воды вместо конусов, про чужой член, длиннее моего, с толстой веной сбоку, и чем подробнее думал, тем сильнее вдавливался в неё.

Она положила свою руку поверх моей, на своё бедро, и сжала. Потом повела мою руку вперёд, себе на лобок, и дальше, к клитору, и прижала мои пальцы своими.

— Тише, — сказала она сонно. — Не торопись.

Я не торопился. Я тёр её клитор и двигался в ней, и слышал, как она дышит ртом в подушку. Кончила она тихо, сжав мои пальцы бёдрами так, что я не мог ими шевельнуть, и долго пульсировала на члене. Я кончил, когда она ещё сжималась, вжавшись лицом ей в затылок, в волосы, и держал её, пока сперма уходила в неё.

Она отпустила мою руку, натянула трусы обратно одним движением и снова задышала ровно, как спящая.

Я лежал за её спиной и смотрел ей в затылок. По дыханию было не понять, спит она или нет.

Глава 12. Цитата

В субботу мы, как всегда, пошли на рынок.

Ася выбирала помидоры, щупала их, нюхала хвостики, а я стоял с пакетами и смотрел, как она расплачивается телефоном. Большой палец, экран, «пик». Я смотрел на её большой палец и не узнавал его.

— Ты не выспался, — сказала она.

— Писал.

— Двенадцатую?

— Двенадцатую.

— Хорошо, — сказала она и отдала мне помидоры.

Больше ничего. Обычная суббота. Творог у той же тётки, хлеб у того же ларька. На обратном пути она взяла меня под руку и рассказывала, что у них в агентстве новый арт-директор, который пишет «в течении» через «и», и что она ему это уже дважды исправляла, а он дважды возвращал.

Я слушал и кивал и думал, что она сейчас точно так же возьмёт и поправит меня, если я ошибусь хоть в одной букве её рассказа.

И тогда я решил ошибиться нарочно.

Вечером, пока Ася смотрела сериал, я открыл на кухне её третью главу и написал под ней, от «Полыни», первый свой комментарий за всю историю «Мужа»:

«Автор, цитируете неточно. На стакане было 21:30, а не 21:00. Если уж берёте чужой текст, берите аккуратно».

Отправил и сел к ней на диван. Мы досмотрели серию. Она положила ноги мне на колени, и я держал её ступни.

Ночью я не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок. Она лежала спиной ко мне.

В час с чем-то потолок посветлел. Слабо, голубым: экран на минимальной яркости, за её плечом. Я не повернул головы. Свет держался минуты две. Я слышал, как еле-еле щёлкает под её пальцем экранная клавиатура, звук она забыла выключить или не стала. Потом свет погас, и она вздохнула и подтянула одеяло.

Утром я открыл сайт, ещё не почистив зубы.

Под моим комментарием стоял ответ. Время — 01:13.

«На стакане было 21:00. Автор помнит свои главы хуже, чем его читатели».

Под ответом за ночь набежало тридцать комментариев. «ОООО». «Полынь, ты?» «Это что, они реально муж и жена?» «Несу попкорн». «Полынь, признавайся, ты подсмотрел у неё или она у тебя». Человек со словом «ещё» написал: «ещё».

Она появилась на кухне в моей футболке, заспанная, с отпечатком подушки на щеке, и включила чайник.

— Ты бы поспал нормально сегодня, — сказала она. — Выглядишь как после ночной смены.

— Посплю.

— Хорошо.

Она пила кофе, стоя у окна, и смотрела во двор. Я смотрел на неё. Она знала, что я знаю. Я знал, что она знает, что я знаю. И ни один из нас не сказал об этом ни слова, ни за завтраком, ни за обедом.

Вечером мы мыли окна на балконе. Я стоял на табуретке, Ася держала её снизу.

— Левее, — сказала она. — Там разводы.

— Где?

— В углу. Ты смотришь не туда.

— А куда надо?

— На стекло. А ты на меня.

Я тёр угол газетой. Табуретка качнулась, и Ася прижала её к полу обеими руками и засмеялась.

— Держу, держу. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Боишься. Ты всегда боишься, когда высоко. Спускайся, там уже чисто.

Весь понедельник и вторник я писал двенадцатую главу «Нюты». Писал на работе, в обед, в метро, дома на кухне. Писал так, как не писал с осени, быстро и зло.

В трёх её главах Николаич до неё только дотягивался. Рука вдоль бедра в пробке у рынка. Её ладонь у него на члене в зелёном свете приборки. Пальцы, облизанные по одному. Жадно, тесно, один на один — и всё время не до конца. Значит, у моего Бати будет наоборот.

«Батя загнал учебную машину в бокс, опустил ворота и включил лампу над верстаком. В боксе ждали двое, Вован и Рыжий, в рабочих куртках, с термосом.

— Зачёт, — сказал Батя и подтолкнул Нюту к верстаку. — Раздевайся.

Она разделась. Её уложили спиной на верстак, на промасленную фанеру, и Батя раздвинул ей ноги и встал между ними. Вован и Рыжий встали по бокам и достали члены, и Нюта сама протянула руки и взяла их, по одному в каждую ладонь.

Батя вошёл в неё с одного толчка, до упора, и верстак загремел инструментом. Он драл её тяжело, неторопливо, держа под колени, а она дрочила двоим по бокам, правой быстрее, левой медленнее, и смотрела в лампу над собой, пока в глазах не поплыли пятна.

— Меняемся, — сказал Батя.

Вован занял его место и вогнал в неё член, толстый и короткий, так, что Нюта вскрикнула. Рыжий повернул её голову к себе и сунул ей в рот. Батя встал рядом и смотрел, и дрочил сам себе, и командовал:

— Глубже давай. Не жалей. Она на права сдаёт, а не на пианино.

Кончали они по очереди. Вован внутрь, прижав её за бёдра. Рыжий на лицо, и она успела зажмуриться, и сперма легла ей на губы и на веко. Батя последним, на живот и на грудь, долго, густо. Нюта лежала на верстаке под лампой, и сперма трёх мужиков остывала на ней, и она собрала пальцем то, что было у губ, и облизала палец».

Выложил я её в среду, в одиннадцать вечера.

Потом сидел на кухне и смотрел, как под главой появляются первые комментарии. Поставил чайник, чтобы что-то делать руками.

Ася пришла на кухню в половине первого. В моей футболке, босиком. Подошла к столу и одним пальцем закрыла мне крышку ноутбука, медленно, пока не щёлкнуло.

— Хватит на сегодня, — сказала она.

Потом отодвинула ноутбук на край, к хлебнице, и села на стол передо мной, прямо на то место, где он стоял. Я сидел на табуретке, и её колени оказались на уровне моей груди.

Она не сказала ничего про двенадцатую главу. Ничего про Батю, Вована и Рыжего. Ничего про «21:30». Она просто развела колени.

Под футболкой у неё ничего не было.

Я наклонился и прижался ртом к её бедру, изнутри, к левому, к белой полоске шрама, и провёл по нему языком, и выше, и она откинулась на руки и выдохнула. Я вылизывал её долго, раскрыв ей пальцами половые губы, и чувствовал языком, как набухает клитор, и как она становится мокрой, солёной, и как у неё начинают подрагивать бёдра у моих щёк. Она взяла меня за волосы и прижимала к себе, не давая отстраниться.

Чайник закипел и щёлкнул. Никто из нас не повернулся.

— Встань, — сказала она.

Я встал. Она сама расстегнула мне шорты и стянула их, сама взяла член и подвела к себе, и я вошёл в неё стоя, у стола, держа её за ягодицы на краю столешницы. Стол дёрнулся, и по нему поехала пустая кружка, доехала до края и упала, не разбившись, покатилась по линолеуму.

Я трахал её на кухонном столе, и она держалась руками за край и смотрела мне в лицо. Смотрела, будто проверяла: тот или не тот.

— Сильнее, — сказала она.

Я стал входить сильнее, и её грудь под футболкой вздрагивала. Потом она взяла мою руку и положила себе на клитор, и я тёр его, не сбавляя, и она кончила, глядя на меня, с открытыми глазами, беззвучно, только рот открылся и дрогнул подбородок.

Я кончил в неё сразу следом.

Она слезла со стола, поцеловала меня в щёку, как утром перед работой, подняла кружку с пола, поставила на подоконник и ушла спать.

Утром под двенадцатой главой среди сорока комментариев был один от «Нюты», время 07:40, пока я брился:

«Хорошо. Но Батя бы не делился».

В пятницу, в двадцать три ноль две, вышла четвёртая глава «Мужа».

Я прочитал её на кухне, за тем же столом. Прочитал один раз, быстро, не давая себе остановиться. Потом второй раз, медленно.

Бытовка на автодроме. Стол под клеёнкой. Календарь с грузовиками. Ключ в кармане куртки. Чайник, который закипел и щёлкнул, и никто не посмотрел в его сторону.

Я поднял глаза на наш чайник.

Дэн в шапке с помпоном, с ключом с другой стороны двери. «Молчи и еби». Диван из двух автомобильных сидений. «пробки. едем», в 21:52, отправленное из машины, где не работала печка. Мокрые волосы. Укус. «Сзади. И не нежно».

Всё, что я видел в тот четверг своими глазами, в её главе стояло на своих местах, как мебель в знакомой комнате. А то, чего я не видел, стояло между этими местами так плотно, что не оставалось щели просунуть палец.

Кончалась глава одной строкой:

«А в воскресенье я завела на сайте ещё один ник».

Я знал, какой. «Мимо_шёл». Шрам на левом, изнутри.

И я знал, где был её телефон в тот вечер, когда «Мимо_шёл» завёл себе ник. У меня в руке: в 21:12 я печатал с него её маме «приедем, целуем». А комментарий от «Мимо_шёл» пришёл в 21:14.

Глава 13. Площадка

В субботу утром я проверял её телефон. Как счётчик воды в конце месяца: не ожидая сюрприза, просто чтобы знать цифру.

Ася спала. Телефон стоял на зарядке в прихожей, на тумбе у зеркала, там же, где всегда. Код я знал. Она его от меня не прятала и не меняла.

— Илюш? — позвала она из спальни, не проснувшись до конца.

— Тут. Спи.

— Угу.

Чат с мамой. Март. Воскресенье. «Приедете на майские?» — 21:11. «приедем, целуем» — 21:12. С маленькой буквы, без точки, как пишу я. Она пишет маме с большой буквы и ставит смайлик-сердце.

Потом я открыл на ноутбуке профиль «Мимо_шёл». Зарегистрирован в то же воскресенье в 21:09. Один комментарий, в 21:14.

Я сел на пуфик в прихожей и восстановил тот вечер, минуту за минутой.

До девяти Ася сидела на диване, смотрела сериал. Потом сказала, что пойдёт мыть голову. В девять или в пять минут десятого. Проходила в ванную мимо тумбы. Мимо телефона.

Завести ник в 21:09 она могла. Встать у тумбы, по дороге, на минуту. Это сходилось с тем, что она написала.

А в 21:12 она кричала мне из ванной про маму, и её телефон был у меня в руке. Я снял его с провода, отнёс на диван, напечатал «приедем, целуем» и положил рядом с собой. В 21:14 он лежал у моего бедра. Второго телефона у неё нет. Планшета у нас нет. Рабочий ноутбук она домой не носит. Мой ноутбук был у меня на коленях.

Отправить комментарий в 21:14 Ася не могла.

Облегчение пришло первым, сразу. Значит, враньё. Значит, в её «Муже» есть по крайней мере одно место, где написано не то, что было. А если есть одно...

Следом за облегчением пришло второе. Если не она, то кто-то завёл ник в 21:09 и через пять минут написал про шрам. На левом. Изнутри.

Я сидел на пуфике и держал её тёплый от зарядки телефон, пока экран сам не погас.

Днём я сказал Асе, что поеду в строительный за герметиком для ванной.

— Хорошо, — сказала она с дивана. — Возьми белый, не прозрачный.

Автодром я нашёл по сайту автошколы: за промзоной, пятнадцать минут на автобусе от метро. Там же был список инструкторов, и Николаевич в нём был один, Сергей. Автобус шёл полупустой, мимо складов и заборов, и я вышел на конечной и пошёл пешком вдоль бетонного забора, пока не увидел ворота.

Площадка с разметкой. Эстакада. Конусы. Три учебные машины ползали по кругу. В углу, у забора, стояла бытовка: железный вагончик с одним окном.

У ворот на табуретке сидел сторож, старик в тельняшке, и лущил семечки в газету.

— Вам кого?

— Инструктора. Жена у вас училась, хотел спасибо сказать.

— Кого из них?

— Николаича.

— А. — Сторож сплюнул шелуху. — На площадке. Вон, белая, с мальчишкой.

Я показал подбородком на вагончик.

— А это что у вас?

— Бытовка инструкторская. Греются, чай пьют, барахло своё держат.

— Запирается?

Старик посмотрел на меня внимательнее.

— Запирается. Ключи у всех свои. Мне они не докладываются, кто когда.

Белая «гранта» остановилась у конусов, и из пассажирской двери вылез человек. Сухой, жилистый, в кожаной куртке нараспашку, хоть было двадцать градусов. Ремень на последней дырке. Живота не было вовсе.

Я стоял у ворот и смотрел на него, и в голове у меня звучала Ася, в тот первый вечер, в прихожей, с моими пальцами на её икре: «С пузом, прямо руль им подпирает». Она сказала это, глядя в потолок. Она сказала это второй раз за завтраком, когда я спрашивал про Батю.

— Ну-ка, газу! — заорал он в открытое окно мальчишке за рулём. — Газу, говорю! Чего ты её душишь!

Этот голос я слышал из её телефона, на громкой. Это был он.

Я подошёл. Он обернулся, и я увидел глаза, светлые, почти прозрачные на обветренном лице.

— Сергей Николаевич?

— Ну.

— У вас жена моя училась. Весной. Ася.

Он смотрел на меня долго. Дольше, чем смотрят, когда вспоминают. Потом достал сигарету и закурил, не отводя глаз.

— Помню, — сказал он. — Задом хорошо паркуется.

— Права сдала. С первого раза.

— Ну и молодец. — Он выпустил дым в сторону. — Я знаю, что сдала. Я на экзамене был.

Мимо нас к бытовке прошёл парень лет тридцати, весёлый, вертел на пальце связку ключей.

— Николаич, я шлем в бытовке оставил, не запирай!

— Свой ключ у тебя есть, вон крутишь! Я тебе не швейцар! — рявкнул Николаич, не оборачиваясь. Потом снова мне: — Ещё что?

— Нет. Спасибо сказать хотел.

— Сказал. — Он отвернулся к «гранте». — Ну-ка, давай ещё круг! И зеркала, зеркала!

Я шёл обратно к автобусу вдоль забора, и у меня были мокрые ладони, и в автобусе я сидел у окна и держал руки на коленях, как школьник. Герметик я купил на обратном пути, в первом попавшемся магазине у метро. Белый.

Дома Ася встретила меня в прихожей, забрала пакет и вдруг наклонилась к моему воротнику.

— От тебя сигаретами пахнет.

— У магазина курили. Мужики, у входа. Я рядом стоял.

— Долго стоял?

— Очередь была, — сказал я. — Кассы не работали.

Она смотрела на меня, не мигая. Потом достала из пакета герметик и повертела в руке.

— Белый, — сказала она. — Хорошо.

В воскресенье мы забирали машину.

Хозяин сбросил цену, и мы не стали дожидаться отпуска: серый «гольф», десять лет, один хозяин. Смотрели его днём на другом конце города, сидели у продавца на кухне, подписывали договор, пили его чай. Вышли, когда уже стемнело.

— Я поведу, — сказала Ася.

— Ты три недели с правами.

— Вот и поведу.

Она вела спокойно. Спокойнее меня. Перестраивалась, смотрела в зеркала, на светофорах не дёргала. Я сидел на пассажирском и держался за ручку над дверью, и она смеялась надо мной.

Когда мы проехали метро, она не свернула к дому. Свернула направо, в промзону.

— Куда? — спросил я.

— Задом парковаться. Там площадка.

Больше я не спрашивал.

Площадка за гаражами была такая, как в её третьей главе. Один фонарь у въезда. Два ряда гаражей. Ржавые ворота. Луж не было, но в пыли у крайнего гаража валялась смятая пустая бутылка из-под воды. Может, та. Может, любая.

Ася сдала задом между двумя гаражами, ровно, с первого раза, и заглушила.

Фары погасли. Приборка ещё светилась синим. Не зелёным. Это другая машина, сказал я себе. Другая машина, другой свет.

Она отстегнула ремень. Потом взяла мою руку и положила себе на левое колено, на джинсы.

— Плавно, — сказала она. — До упора. И держать.

Я сжал ей колено. Она накрыла мою руку своей и повела выше, по бедру, до шва, туда, где джинсы натягиваются между ног, и прижала. Там было горячо даже через ткань.

— Ась, — сказал я.

— Не надо «Ась». — Она уже расстёгивала мне джинсы. — Спинку откинь.

Я дёрнул рычаг. Спинка откинулась наполовину и упёрлась в заднее сиденье — ровно как она объясняла мне зимой. Сзади лежали наши куртки и папка с договором. Она перелезла ко мне через ручник, стукнулась головой о потолок и не засмеялась. Стянула с себя джинсы вместе с трусиками, в тесноте, упираясь мне в плечо, и бросила их на водительское. Села на меня верхом, лицом ко мне. Колени её упёрлись в дверь и в ручник.

Член у меня стоял с того момента, как она сказала «задом парковаться». Она нашла его рукой, приподнялась, сколько пускал потолок, и опустилась на него. Туго. Сразу до конца. И замерла, дыша мне в лоб.

— Тесно, — сказала она.

Потом начала двигаться. Коротко, не поднимаясь, потому что подниматься было некуда. Машина покачивалась. Ручник упирался ей в голень, и она шипела и не отодвигалась. Я держал её за ягодицы и тянул на себя, и чувствовал, какая она мокрая, и слышал, как мокро, и в тишине между гаражами этот звук был громче всего.

Лобовое мутнело от нашего дыхания, снизу вверх, и я смотрел через её плечо, как фонарь у въезда расплывается в матовом стекле.

Я просунул руку между нами и нашёл клитор. Она прижалась лбом к моему плечу и задвигалась быстрее, насколько пускала теснота.

— Не останавливайся, — сказала она мне в шею.

По дороге за гаражами проехала машина. Свет фар прошёл сквозь мутное стекло, размыто, по потолку, по её плечам, по её лицу, и тут Ася кончила. Сжалась на мне так, что я охнул, и вцепилась мне в волосы, и её рот открылся, и я увидел её лицо целиком, в проходящем свете, всего секунду.

Как у неё в третьей главе. Или как у любой женщины, которую в такой момент осветили фары.

Я кончил в неё, пока свет ещё не ушёл с потолка. Вдавил её в себя за ягодицы и держал, и сперма уходила в неё толчками, и она не отпускала мои волосы.

Мы долго сидели так, в запотевшей машине. Потом она слезла на своё сиденье, нашла на водительском джинсы и стала натягивать их, упираясь затылком в потолок.

— Хорошо, — сказала она.

Домой она довезла нас сама. Припарковалась под знаком, где парковаться нельзя, и сказала: «До утра не заберут».

В пятницу, в двадцать три ноль две, пятая глава «Мужа» не вышла.

Не вышла она и в половине двенадцатого. Я сидел на кухне и обновлял страницу. Ася ушла спать в одиннадцать, сказала, что устала, и дверь в спальню оставила приоткрытой.

В двадцать три сорок семь пришло уведомление. Не под «Мужем». Под моей двенадцатой главой, где Батя отдаёт Нюту Вовану и Рыжему.

«Мимо_шёл».

«ну-ка сам теперь допиши умник»

Строчными. Без запятых. «Ну-ка».

Я встал и пошёл в спальню. Она спала на спине, приоткрыв рот, одна рука под подушкой. Я стоял над ней и слушал её дыхание. Ровное.

Потом вышел в прихожую. Её телефон стоял на зарядке, на тумбе у зеркала. Я взял его в руку.

Телефон был холодный.

Глава 14. Пароль

Ася вышла на кухню в девятом часу и включила чайник. Я не ложился.

— Ты что, всю ночь тут? — спросила она.

— Это ты «Нюта»?

Она не обернулась сразу. Достала из шкафчика две чашки, поставила на стол. Потом повернулась ко мне и прислонилась к столешнице.

— Я.

Сказала так же, как говорит «хорошо». Без паузы, ровно.

— Давно?

— С апреля.

— Это я? — спросил я. — Там. Муж.

— Это муж, — сказала Ася.

Чайник зашумел. Мы оба посмотрели на него и оба отвели глаза.

— «Мимо_шёл» — тоже ты?

— Я же написала.

Я развернул к ней ноутбук. На экране был открыт профиль: зарегистрирован в 21:09, комментарий в 21:14. Рядом я положил её телефон, открытый на чате с мамой.

— «Приедете на майские?» Двадцать один одиннадцать. «Приедем, целуем», двадцать один двенадцать. Это я писал. Твоим телефоном. Ты кричала из ванной, у тебя руки были в бальзаме. Твой телефон лежал у меня на диване, у ноги. В двадцать один четырнадцать пришёл комментарий.

Она взяла свой телефон и долго смотрела на экран. Потом на ноутбук. Потом снова на телефон.

Я ждал, что она засмеётся. Или скажет «ну и что», или «ты что, следователь». Она не засмеялась. Она перевернула телефон экраном вниз, медленно, будто он горячий.

— Я его завела, — сказала она и села напротив меня на табуретку. — В девять, у тумбы. Написала и нажала. Наверное, нажала. И пошла в ванную.

— В двадцать один четырнадцать ты была в ванной, а телефон у меня.

— У меня так в метро бывает. — Она смотрела не на меня, а на перевёрнутый телефон. — Нажмёшь, а он висит, крутится. И уходит, только когда разблокируешь.

— Я разблокировал его в двадцать один двенадцать.

Мы помолчали.

— Значит, ты его и отправил, — сказала Ася.

Сказала без насмешки, тихо. Я смотрел на «21:14» и не мог понять, легче мне или нет. Если так, её «Муж» в этом месте не соврал ни словом. А последним, кто держал в руках её шрам, был я.

— Или не так, — сказал я.

— Или не так, — согласилась она, и впервые за утро у неё дрогнул голос. — Я не видела, как он уходил. Я пела.

Чайник щёлкнул. Никто не встал.

— А вчера? — спросил я. — В двадцать три сорок семь. «ну-ка сам теперь допиши».

— Я спала.

— Ты спала. Я знаю. Я держал твой телефон. Он был холодный.

— Ты трогал мой телефон.

— Трогал.

Она кивнула, будто сверила сроки.

— Хорошо, — сказала она.

Мы сидели друг напротив друга за кухонным столом, за тем самым, где в ту среду она сидела на краю, и молчали. На подоконнике стояла кружка, которая упала тогда со стола. Я так и не убрал её в шкаф.

— Я ездил на автодром, — сказал я. — В прошлую субботу. Не за герметиком.

— Я знаю. Герметик ты купил у метро, на ценнике их магазин.

— У него нет пуза.

— Нет.

— Зачем ты сказала?

— Чтобы тебе было спокойно.

— Мне было спокойно?

— Первую неделю. Потом ты сам себя накрутил. Без меня.

— Было? — спросил я.

Вот тут она засмеялась. Не весело. Коротко, как у неё в первой главе, в ванной.

— Что было?

— Гаражи. Бытовка. Дэн.

— А у Нюты было? — спросила она. — Сауна? Гена с Тохой? Лёнька в машине?

— Нюты нет. Я её выдумал.

— Вот.

— Это не ответ.

— Это тот же ответ, что был у тебя полгода. Тебе его хватало. Ты сидел ночами и писал, как меня пускают по кругу. Я спросила хоть раз, было ли?

— Ты знала, что не было.

— А ты знаешь, что было?

Она протянула через стол руку и положила мне на запястье, так же, как я держал её, когда показывал ей «Мимо_шёл».

— Дэн правда есть, — сказал я. — Я его видел. С ключами.

— Есть.

— И ключ у него свой. Николаич сам сказал.

— Значит, свой. — Она пожала плечами. — Я Дэна видела два раза.

— Пятая глава будет? — спросил я.

— Была. Я её сняла вчера, перед тем как выложить. Там было про «хорошо». Про ту ночь, в апреле. Теперь не то.

— А что теперь?

— Теперь ты, — сказала она.

Она встала, обошла стол и остановилась у меня за спиной. Положила ладони мне на плечи.

— Только сначала расскажи.

— Что?

— Что ты видел, когда читал бытовку. Не что там написано. Что ты видел.

Она развернула мою табуретку от стола, к себе, и встала передо мной, между моих колен. На ней была моя футболка и больше ничего. Она взялась за резинку моих шорт и потянула вниз, и я приподнялся, и она стянула их с меня и бросила на пол. Член у меня встал, пока она разворачивала табуретку.

Ася опустилась передо мной на колени, на линолеум, и взяла член в руку. Не в рот. В руку. Сжала у основания и повела вверх, медленно.

— Рассказывай.

— Ась...

— Рассказывай, говорю. Всё. Как видел.

— Он усадил тебя на стол, — сказал я. Голос был не мой. — На клеёнку.

— Сначала подхватил под бёдра. — Её рука остановилась. — Дальше.

— Джинсы застряли на сапоге. Он стащил один сапог. Ты сидела с одной ногой в джинсах.

Рука пошла снова, вниз, до основания, и вверх.

— Дальше.

— Он вошёл сразу. До конца. Ты вцепилась в край стола. — Я смотрел на её лицо внизу, между своих колен, и видел не её, а жёлтый свет бытовки. — Он трахал тебя быстро. Стол бился в пол. Он кончил в тебя через пару минут, а ты не успела.

— Не успела. Дальше.

— Потом ключ в двери.

Её рука ускорилась.

— Дэн, — сказал я. — В шапке. Ты не сдвинула колени. Ты сидела, и из тебя текла сперма Николаича, и ты смотрела на Дэна.

— Дальше.

— Николаич сказал «раздевайся». Ты разделась сама. Сама, Ась.

— Он это Дэну сказал. Дальше.

— Он сел на диван, а ты встала на колени и взяла у него в рот. А Дэн сзади. А Николаич ему: «Молчи и еби». — Я говорил быстрее, и она дрочила мне быстрее, в такт словам, и я не мог остановиться. — «Осторожно, будто в чужой дом». Твои слова.

— Ты запомнил, — сказала она.

— Потом Николаич его выгнал из тебя и сам. Сзади. На диване. А Дэн тебе в рот. И ты тёрла себя, и кончила первой, и кричала в сиденье.

Ася встала с колен. Одним движением перекинула через меня ногу и села на меня верхом, на табуретке, лицом ко мне, и опустилась на член, и я вошёл в неё до конца, и она была мокрая так, что по мне потекло.

— Дальше, — сказала она. — Не останавливайся.

— Дэн кончил тебе в рот. На губы. На подбородок. Ты проглотила.

Она двигалась на мне, упираясь руками мне в плечи, и табуретка скрипела и ездила по полу, и она дышала ртом.

— И облизала губы, — сказал я. — И с подбородка капнуло на сиденье.

Ася кончила на этом слове. «Сиденье». Сжалась на мне и вцепилась ногтями мне в плечи и не закрыла глаз, и я смотрел, как она кончает от того, что я рассказываю, и не знал, от чего именно: от того, что я видел, или от того, что она помнила.

Я кончил в неё, и она не слезла, пока я не перестал дёргаться внутри.

Потом она сидела на мне и гладила меня по затылку, как тогда, в первый раз на этой же табуретке.

— Хорошо рассказываешь, — сказала она. — А говорил, не умеешь.

Она слезла, подобрала с пола мои шорты и бросила мне на колени. Взяла со стола жёлтый листок для заметок, ручку, написала что-то в два слова и подошла к холодильнику.

— Это пароль, — сказала она. — От «Нюты». Хочешь — допиши сам. Пятую. Ты же автор.

— Про что?

— Как напишешь, так и было.

Она прижала листок к дверце холодильника магнитом и ушла в душ.

Под магнитом в виде жёлтого такси, где висел договор автошколы, теперь висел её пароль.

Глава 15. Продолжение

В ту ночь я зашёл на сайт под её паролем.

Было около часу. Ася спала, или лежала с закрытыми глазами, я уже не пытался это различить. Я сидел на кухне, на той же табуретке, и смотрел на её профиль изнутри. «Нюта». «Муж пишет», четыре главы опубликованы. Подписчиков двести тринадцать. Сообщений нет.

Черновики: один. «Глава 5». Последнее изменение: суббота, 03:02.

В ночь на субботу, в три. Когда я проверял её холодный телефон, было без десяти двенадцать. В три я задремал на кухне, прямо за столом, так и не ложась. Значит, телефон остыл, а она потом проснулась. Или не спала.

Я открыл черновик.

«В пятницу, в двадцать три сорок, у мужа на кухне звякнул ноутбук. Я знаю этот звук: так звякают комментарии. Я лежала лицом к стене и слушала, как он сначала не дышит, потом отодвигает ноутбук, потом придвигает обратно.

Три раза он подходил к двери спальни и стоял. Я держала глаза закрытыми и дышала, как спят: вдох длиннее выдоха, и не глотать. Один раз вышла попить. Он захлопнул ноутбук и сказал «сметы». Как в октябре. Я сказала «хорошо» и ушла.

Он пришёл в час. Лёг сзади, и я почувствовала, как у него стоит, через трусики, и что он не знает, сплю я или нет, и что ему так хочется. Чтобы не знать.

Он стянул с меня трусики до середины бёдер и трогал меня пальцами, сухую, и ждал, пока я стану мокрая. Я стала быстро. Быстрее, чем он думал, что женщина становится со сна. Тогда я отвела верхнюю ногу назад, закинула ему на бедро, нашла его член рукой и направила в себя, и не открыла глаз.

Он входил в меня так, будто в квартире кто-то есть, и прислушивался. Медленно. Он двигался и думал о гаражах, я это чувствовала по тому, как он вдавливался глубже, будто спорил с кем-то. Я положила его пальцы себе на клитор и сказала: не торопись. Он не торопился. Я кончила тихо и долго сжимала его. Он кончил в меня, уткнувшись мне в затылок.

Потом он лежал и смотрел мне в затылок. Я чувствовала взгляд кожей.

В субботу он написал мне, что на стакане было 21:30. Я поправила его в час ночи, лёжа к нему спиной, и не выключила звук клавиатуры. Пусть слышит.

В субботу Николаич позвонил и сказал, что»

Больше ничего. Черновик обрывался на «что», без точки.

Я прочитал его два раза. Второй раз медленно, по строчке.

Она не спала в ту пятницу. Ни минуты. Она знала с первой ночи. С того самого звяка ноутбука. Она лежала лицом к стене и писала у себя в голове, как я стою у двери, и как ложусь, и о чём думаю. И она угадала, о чём я думаю, до слова: я правда думал «квартира, где кто-то есть». Я не говорил этого вслух никому.

И «в субботу Николаич позвонил». В какую субботу? В ту, когда я ездил на автодром? В эту? Сразу после экзамена? Черновик молчал.

Я встал и пошёл к спальне. Она лежала на спине.

— Дочитал? — спросила она в темноту, не открывая глаз.

Я постоял в дверях.

— Дочитал.

— Хорошо. Иди пиши, — сказала она и повернулась к стене.

Я вернулся на кухню.

Я закрыл черновик и открыл новую главу. Пустое белое поле под зелёной полосой.

«Глава 5. Пробки».

Я писал до четырёх. Писал от её лица, «я», как писала она, короткими фразами, стараясь не ставить лишних «и». Выходило плохо, я это видел, но писал.

«Чайник на полке закипел и щёлкнул. Николаич налил мне чай в кружку с отбитой ручкой и сказал: «Грейся. Печку завтра сделаю». Себе налил тоже. Мы сидели на диване из автомобильных сидений, он курил, я грела руки о кружку. В дверь постучал Дэн, забрал зарядку, сказал «здрасьте» и ушёл. Николаич довёз меня до метро с закрытым окном, потому что печка не работала и в щель дуло. На выезде из промзоны стояла пробка. Я написала мужу «пробки. едем». Дома я долго стояла под душем, потому что вся пропахла табаком. Потом легла к мужу и укусила его за плечо, потому что соскучилась».

Ничего не было. Было четыре тысячи знаков чая и пробки.

Я выложил это в 04:10, под её ником, и лёг спать. Она лежала на спине, дышала ровно.

Проснулся я в двенадцать. Под пятой главой было девяносто комментариев.

«Слив».

«Автор испугался».

«Не верю. А сперма на клеёнке куда делась в предыдущей?»

«Это не Нюта писала. Это Полынь. По стилю видно, он везде „и“ ставит».

«Нюта, моргни два раза, если тебя взломали».

Человек, который полгода писал «ещё», написал: «нет».

Днём мы отогнали «гольф» на мойку. Ася сидела за рулём и напевала, пока машину мыли, а я смотрел, как по лобовому стекает пена.

— Как назовём? — спросила она.

— Машину? Никак. Машина.

— У всех машин есть имена.

— Только не Нюта.

— Не Нюта, — согласилась Ася и включила дворники, когда мойщик ещё стоял у стекла. Он выругался, и она извинилась в окно так весело, что он махнул рукой.

Про пятую главу она за весь день не сказала ни слова.

Ася читала комментарии вечером, в кровати, на телефоне, и коротко смеялась в кулак. Не зло. Так она смеётся над фильмами, где героя жалко.

— Прочитай мне, — сказал я.

— «Нюта, моргни два раза». — Она моргнула мне два раза. — «Сливной бачок». Это не комментарий, это оценка.

— А ты что скажешь?

Она положила телефон на одеяло и повернулась ко мне.

— Хорошо написал.

— Правда?

— Неправда, — сказала она. — Но хорошо.

— Что неправда?

— Чай. — Она потянулась и выключила лампу у кровати. — Он чай не пьёт. Только кофе из автомата у метро, сладкий, со сливками.

— Откуда знаешь?

— Он на уроках пил. Каждый раз. Я ему покупала.

В темноте я не видел её лица. Слышал только, как она устраивается на подушке. Потом она нашла под одеялом мою руку, взяла её и положила себе на колено.

— Плавно, — сказала она. — До упора. И держать.

Я сжал ей колено и держал. Потом повёл ладонь выше, по бедру изнутри, и пальцы нашли шрам, гладкий и прохладнее кожи вокруг. Она развела колени.

Под одеялом она была без трусов. Я провёл пальцами по её губам, и они были мокрые, и она выдохнула сквозь зубы, когда я вошёл в неё двумя пальцами, медленно, на всю длину. Клитор я нашёл и прижал. Не двигал. Держал, как она велела.

— Вот так, — сказала она. — Плавно.

Я двигал пальцами в ней медленно, а она подавалась бёдрами мне навстречу, и дышала ртом, и её рука лежала поверх моей и не давала мне торопиться.

Её телефон на одеяле засветился и зажужжал. Мы оба посмотрели. Экран осветил ей подбородок снизу, как фары за гаражами.

Сообщение. Контакт: «Николаич автошкола».

«ну-ка в субботу права обмываем у дэна на даче мужа бери чего»

С маленькой буквы. Без единой запятой.

Ася взяла телефон и повернула экраном ко мне, чтобы я прочитал ещё раз, хотя я прочитал с первого.

— Пойдём? — спросила она и сжалась вокруг моих пальцев.

Я смотрел на экран, пока он не погас. В темноте осталась только её рука на моей руке и мои пальцы в ней.

— Хорошо, — сказал я.

«Мужа бери чего». Он сказал «хорошо». Что было в субботу на даче — читай в Тайной комнате Leo, там и рассказы, которых здесь не будет t.me/leo22_leo