|
|
|
|
|
Прямой эфир 3 Автор: Leoleo22 Дата: 17 ноября 2026 Жена-шлюшка, Измена, Группа, Наблюдатели
«Тебе понравится», — сказал Лёха, и телефон в моей руке долго не оживал. Сначала красная батарейка, потом белое яблоко, потом ничего, и я смотрел на чёрное стекло, в котором отражались моё лицо и Лёхино плечо. Водолаз, брат рулевого, в маске и ластах уже сидел на борту моторки и ждал, когда ему скажут лезть. Потом экран загорелся, и телефон задрожал в руке, не переставая, как ночью в ящике. Уведомления сыпались сверху одно на другое, и я не успевал их читать. Пропущенный — Юля. Пропущенный — Юля. Юля, Юля, Юля. Двадцать пять сообщений. Три пропущенных. Я открыл наш чат и пролистал вверх, к вечеру, туда, где кончалась моя последняя строчка: «Куда поедете?». Часики возле неё сменились галочками в 20:19, значит, в ящике ловило. Юля ответила через две минуты. 20:21. «Мы с Леной в бухте, за перевалом. Лена говорит, ты знаешь, где это». 20:24. «Тут очень красиво. Почему ты мне про неё не сказал?» 20:33. «Ты же написал, что вечером сам посмотришь. Ты где?» 20:41. Фото: закат за мысом, сосны чёрные на оранжевом, и внизу, у кромки, тот самый склон. Снято снизу, с гальки. Я узнал бы его из тысячи. 20:47. «Тут Ленины друзья, они нормальные. Один местный, по-русски почти не говорит». 20:58. «Дим? Связь появится — напиши». Дальше шли пропущенные звонки, первый в 21:03, и между ними: 21:11. «Ты в море ещё? Уже темно». 21:19. «Я волнуюсь. Это нормально, что так долго?» 21:31. «Лена говорит, у вас сломался мотор, ты сторожишь лодку на острове, а её муж поехал за запчастью. Она с ним говорила. Почему ты не сказал, что твой рыбак — Ленин муж?» Я поднял глаза на Лёху. Он читал через моё плечо и молчал. 21:34. «Хорошо, что ты цел. Сторожи». 21:38. «Мы ещё посидим на пляже. Тепло». 21:40. «Ладно. Спокойной ночи, если сегодня уже не увидимся». Я перечитал последнее несколько раз. «Ладно» с точкой, как она пишет всегда, и «если сегодня уже не увидимся» — будто мы в разных городах, а не в двадцати километрах. После «Ладно» в чате был провал в три часа, а потом, в 0:39, начинались кружочки. Один под другим, столбиком, серые круглые превью с треугольником посередине. Я листал вниз, и они не кончались. — Включай. Чего ждёшь. Я нажал на первый. Темнота, и в ней пятно света от телефонного фонарика, белое, резкое, как в операционной. Хвоя на земле, край полотенца, чьи-то босые ноги. Камера дёрнулась вверх, и я увидел сосны над головой, чёрные стволы, а между ними звёзды. Голос Лены, у самого микрофона, шёпотом, весёлый, — так, чтобы там, на полотенце, не услышали: «Дим, привет. Не спишь? Смотри, где мы». И камера повернулась. Юля сидела на полотенце, расстеленном на хвое, голая, обхватив колени, и щурилась на свет. Волосы распущены, краба нет. Рядом с ней, по бокам, сидели двое, тоже голые, и я видел только их плечи и колени в пятне фонарика. Один гладил её по спине, медленно, сверху вниз. Она не отодвигалась. Кружочек кончился. Второй. Она на коленях, и перед ней стоит мужчина, член у её лица, и она берёт его в руку и смотрит не на него, а в камеру. Говорит: «Лена, не свети в глаза». Свет уходит ниже. Она берёт член в рот, и мужской голос сверху, русский, хриплый, говорит: «Молодая, ласковая... Ты мужу-то на утро оставь чуток». И смешок. Её голос был будничный, домашний: так она говорит мне ночью «не свети в глаза», когда я включаю лампу. Только теперь — Лене. Она командовала светом. Третий, четвёртый. Я перестал понимать, в каком порядке их смотрю. Двое по бокам, и она по очереди берёт в рот то одного, то другого, и обоих не выпускает из рук, и Лена шепчет за кадром: «Дим, ты видишь? Юлька твоя — сама». Третий мужчина входит в свет сзади, высокий, загорелый, и что-то говорит не по-русски, смеётся, и его смех подхватывают остальные. Лёха наклонился к моему уху: — «Лијепа». Красивая, говорит. Это Анте, местный. Хороший парень. На пятом Лена протягивает в свет надорванный квадратик презерватива, Анте берёт, и камера дрожит, потому что Лена смеётся. Юля стоит на четвереньках на полотенце, как на той фотографии с шезлонга, только теперь вокруг ночь и хвоя прилипла к её коленям. Анте раскатывает резинку, становится сзади на колени, берёт её за бёдра и входит одним длинным движением. Она выдыхает, волосы падают ей на лицо, и она их не убирает. Перед ней на коленях второй, русский. Он откидывает ей волосы с лица и подносит член к её губам, и она открывает рот. — А это Вадик, — сказал Лёха. — Наш, питерский, каждое лето тут. Анте говорит что-то, ритмично, в такт. — «Још», — перевёл Лёха. — «Ещё». Ну и дальше там про неё, сам понимаешь. Не самое нежное. И она это понимает, не думай: хорватский на русский похож, половину и без перевода ясно. Он смотрел вместе со мной, спокойно, не отрываясь. И переводил дальше: — «Сладкая сучка, сама подаётся». «Такую задницу грех одному мужу держать». Ну и в том же духе. Я слушал и не мог перестать смотреть. Шестой кружочек снимали сбоку и снизу, с земли. Хриплый, со второго кружочка, уже в резинке, лёг на спину на полотенце, Юля перекинула через него ногу, села сверху и двигалась сама, не торопясь: садилась на него целиком и поднималась, упираясь руками ему в грудь. Анте, уже без резинки, стоял рядом в полный рост, и она брала у него в рот, не прекращая двигаться. Свет фонарика выхватывал её грудь. Лена шептала у самого микрофона, почти ласково: «Дим, ты же хотел вечером сам посмотреть. Смотри». Седьмой снимали сверху. Фонарик бил вниз, в полотенце, и вокруг пятна была одна чернота. Юля лежала на спине. Вадик стоял на коленях у неё между ног, в резинке, её ноги — у него в руках, разведённые и задранные вверх, — и трахал её глубоко, тяжело. С другой стороны, у её головы, тоже на коленях стоял Анте. Голова у неё была запрокинута, подбородок вверх, и его член был у неё во рту. Они оба двигались почти в такт, трахая её с двух сторон разом. Анте наклонялся вперёд и мял ей грудь — то одну, то обе сразу, — и белая кожа под его пальцами краснела в пятне фонарика. Иногда он выходил совсем, и она хватала воздух открытым ртом, и он входил снова. Восьмой. Анте вынимает у неё изо рта и кончает ей на грудь — сперма блестит в пятне света, течёт вниз, к животу, и Юля смотрит на неё, потом размазывает ладонью и облизывает пальцы, глядя в камеру. На девятом она кончала. Понял я это не по звуку — звук был плохой, ветер, смех, хвоя хрустела, — а по тому, как она вдруг уронила голову на грудь лежащему под ней и замерла, вся, и только бёдра ещё подрагивали сами по себе. Я много раз видел, как она кончает, — со мной. А тут она кончала на незнакомом мужике, а остальные стояли вокруг, смотрели, о чём-то переговаривались между собой и посмеивались. Лёха забрал у меня телефон, как вчера на катере, легко, без спроса, и пролистал вниз, мимо ещё трёх, к последнему, тринадцатому. — Те потом глянешь. Вот, самый лучший. Мой. Кружочек был короче остальных. Всё там же, на пляже, только свет другой — жёлтый, не фонарик, а походный фонарь, поставленный на землю. Полотенце. Юля лежит на спине, волосы в хвое, и смотрит вверх, на того, кто стоит над ней. Снимает он сам, и его не видно — только рукав рубашки, льняной, светлый, на второй руке. Он опускается на колени и подносит телефон прямо к Юлиному лицу, крупно, и она заслоняет глаза ладонью от света. Она говорит из-под ладони: «Вы же Лёша? Лена говорила, вы за запчастью поехали». Голос мужчины, низкий, весёлый, со смешком: «Запчасть до утра подождёт». В кадре только её губы, крупно, близко. «А Дима?» «Дима катер сторожит. Ну что, на посошок? Открывай ротик, милая, и потом домой. А я ему ничего не расскажу». Слышно, как вжикает молния, и в кадре в её губы упирается член. Кружочек кончился. Я сидел на корме. Лёха сидел рядом, плечом к плечу, в свежей голубой рубашке, пах кофе, и голос в кружочке был его голосом. «Я ему ничего не расскажу». Водолаз за бортом что-то крикнул по-хорватски, и Лёха ответил, не поворачивая головы. Больше в чате ничего не было. Последний кружочек пришёл в 0:47, и на нём, видно, мой телефон и сел. — Под соснами там не ловит, — сказал Лёха. — Всё с часиками висело, пока Лена не выехала на перевал. Там и ушло, разом. — Ну? — сказал Лёха. Я посмотрел на него. Подумал, что могу ударить. Что он старше и тяжелее, но я моложе, и он сидит на краю кормы, и если толкнуть — он в воде, а брат водолаза рядом, и ничего хорошего из этого не будет ни мне, ни Юле. Я подумал это всё сразу, одной мыслью, и не толкнул. — Лена — твоя жена, — сказал я. — Лена, — согласился он. — А рыжая — так, к слову пришлось, а ты и повёлся. Белый сарафан в сумке. Кофе в «Ловорике», «одна нормальная машина на всю улицу». «Муж с утра в море». Я сам думал: тут каждый второй с утра в море. — Анте мой, Вадик мой, — сказал он. — Лена моя. Все мои. Позавчера в бухте, рыжая — это так, случайно, я там просто сидел. И рукой она как раз вовремя махнула. А Серёга мне никакой не кум — муж её, мы с ними не первое лето. Он и машину твою пригнал. А как ты папку открыл и Юльку свою мне голой показал — ну тут уж грех было не попробовать. Всё как ты хотел, Дим. Ты же сам мне рассказывал — с первого курса фантазировал. Я только помог, чтоб не до пенсии. Так что не благодари. Он сказал это без смеха, свысока и почти по-дружески. — Удали, — сказал я. — У себя. И у неё, у Лены. — У меня ничего нет. Я смотрел с твоего, — сказал он. — Лена снимала её телефоном, ей сказала — на память. А отправила тебе. У Юли в чате пусто, она и не знает, что всё ушло тебе: Лена за собой чистит. Всё только у тебя. — Она не знает? — Не знает. Что с этим делать — сам решай. Водолаз ушёл под катер, и Лёха смотрел на пузыри. — Обычно неделя уходит, — сказал он вдруг, не поворачиваясь. — Бывает, месяц. Бывает, пустые — ходишь вокруг неё, вокруг него, а там глухо, она мужу всё рассказывает, он её домой увозит. А вы — за сутки. Это рекорд, Дим. Я Лене сотку проспорил, она говорила — за сутки. — Это ты придумал? Всё это? Он посмотрел на меня как-то странно, не сразу ответил. — Мы с Леной, — сказал он. — Присматриваем молодых, неопытных. Я ж тебе в конобе говорил: на пляже все свои, скучно. А когда новенькие — это азарт. Кто первый заметит, тот и начинает, а там как получится. Тебя вот Лена в аптеке приметила: таблетки жене берёт, а сам на пляж косится. Позвонила мне, описала: в бухту, говорит, я его отправила, попробуй поговорить, жена у него молодая. Развлечение у нас такое. Водолаз вынырнул и показал над водой обрывок шнура. До причала мы шли молча. Лёха вёл катер сам. У причала он подал мне руку на сходни, я её не взял. Он не обиделся. К «Ловорике» такси подвезло меня к девяти. Моя машина стояла на парковке. — Вам оставили, — сказала девушка на ресепшене и подвинула ко мне конверт. Конверт был тот же, мой. Внутри ключ, «Для Сергея» зачёркнуто, а рядом незнакомым почерком: «Спасибо. Жене привет». В номере было почти темно, шторы задёрнуты, только в щель между ними тянулась полоска света. Юля спала и не проснулась, когда я вошёл. Я подошёл тихо и наклонился над ней. Она дышала ровно, волосы пахли гостиничным шампунем. Лежала на спине, голая, простыня сбилась к ногам, одна нога вытянута, другая поджата и отведена в сторону. На коленях краснели отпечатки хвои. Когда глаза привыкли, я разглядел и остальное: между ног у неё всё было припухшее и покрасневшее, а на груди, на белой коже, темнели два маленьких синяка. На полу у кровати валялись шлёпанцы, в хвое. Её телефон лежал на тумбочке. Я не стал её будить. Свой телефон поставил на зарядку, подождал, пока наберётся хоть немного, выдернул шнур и поднялся на крышу. У бассейна на крыше ещё не было ни немцев, ни музыки. Я сел на шезлонг в углу, спиной к лестнице, и досмотрел те три, которые Лёха пролистал. Десятый: телефон, видно, положили на корень, кадр косой, свет бьёт вбок, Юля дремлет на полотенце, укрытая другим до плеч, а голые мужики сидят рядом на корнях, пьют вино из горлышка, передают бутылку и тихо переговариваются, и кто-то смеётся вполголоса, чтобы её не разбудить. Одиннадцатый: Юля уже не спит, полотенце сползло с груди. Над ней стоит Вадик, и она, не поднимаясь, поворачивает голову и берёт у него в рот — лениво, сонно. Вадик гладит её по волосам и кончает ей в рот, а потом, пока она глотает, говорит в камеру: «Мужу привет». Двенадцатый, короткий: Анте наклоняется, целует её в висок, что-то говорит по-хорватски, и она улыбается, не открывая глаз. Потом мужики собирают бутылки и уходят по тропе, голоса стихают в соснах, и в кадре остаются только Юля на спине и Ленина рука, которая поправляет на ней полотенце. Внизу, в порту, отходил паром, большой, белый, на острова и дальше, вдоль берега на юг. Я подошёл к перилам. На верхней палубе, у самого борта, стояли двое: мужчина в голубой рубашке и женщина в белом сарафане, с тёмными кудрями, собранными узлом. Женщина подняла руку, не знаю, кому — городу, порту, отелю на горе. Может, мне. Мужчина стоял рядом и не махал. Я смотрел, как паром разворачивается, и всё складывалось, по одному. «Третье лето на побережье, каждый год в новом городке, муж говорит — чтоб не надоедало». «Моё дело — смотреть». «Я ничего не делаю, это тоже работа». Это была их игра. Их лето. Они находили таких, как мы, — молодых, приличных, где хоть у одного есть стыдный секрет, о котором он молчит, — и по одной ниточке вытягивали. Кто-то так и увозил свой секрет домой нетронутым, а они, наверное, пожимали плечами и ждали следующих. А нас — за сутки. Ладно я: я этого с первого курса хотел, мне только дверь приоткрыть. Ладно фотографии — это игра на расстоянии, её можно бросить в любую минуту. Но Юля — с тремя сразу, на хвое, под фонарик, сама? Моя Юля, которая говорит «логично» и ставит точку после «ок». Я не понимал, откуда это в ней взялось за одну ночь. Или не за одну. Или я просто не знал её — смотрел не туда. Паром вышел из бухты и стал маленьким. Где-то сейчас, в другом городке, ещё не знакомая им пара бронировала отель с бассейном на крыше. Когда я спустился, Юля сидела на кровати, завернувшись в простыню, и пила воду из бутылки. Колени она подтянула под простыню. — Вернулся, — сказала она. — Лена сказала про мотор. Ты всю ночь там один? Бедный. Голос был ровный, будничный. Тот, которым она говорила: «Лена, не свети в глаза». — А ты? — спросил я. — Как вечер? — Нормально. Посидели в бухте. Лена смешная. — Она поставила бутылку на тумбочку. — Устала только. Я сел рядом и протянул ей свой телефон, открытый на нашем чате. Глава 6. Глазами Она взяла телефон, посмотрела на открытый чат и сначала не поняла. Пролистала вниз, к кружочкам, и я видел, как она узнала первое превью: хвоя, край полотенца, пятно света. Нажала. Из динамика шёпотом, весело: «Дим, привет. Не спишь?» Юля выключила звук и смотрела дальше без него, один кружочек, второй, третий. Телефон у неё в руке начал дрожать, сначала чуть-чуть, потом так, что она перехватила его второй рукой. На последнем, где льняной рукав, она остановилась и положила телефон экраном к одеялу. — Лена сказала, что на память, — сказала она, и голос сломался на втором слове, и она начала заново: — Лена сказала, что на память. Моим телефоном. Утром написала, что видео не сохранились. Я ещё расстроилась. — Она их у тебя в чате удалила. А мне отправила. — Ты видел это когда? — Утром. На катере. Он сидел рядом и переводил. — Кто? — Лёха. Ленин муж. Мой рыбак. Она закрыла глаза. Открыла. — Он мне ночью сказал, что ничего тебе не расскажет. — Он и не рассказал. Показал. Она натянула простыню выше, до подбородка. — Ты теперь меня бросишь? — спросила она тихо, почти без голоса. — Дим. Скажи сразу. Я пойму. — Нет. — Ты так говоришь, потому что ещё не понял. Ты посиди. Подумай. Это же... — Она не договорила и махнула рукой на телефон. — Это же я. — Я видел всё, Юль. И я здесь. Мы сидели на кровати рядом, не касаясь. Простыня с коленей сползла. Солнце пробивалось сквозь шторы полосой и лежало у неё на коленях, на красных точках от хвои. Она смотрела на эту полосу и тёрла одну точку пальцем. — Расскажи мне, — сказала она. — Пожалуйста. С самого начала. Откуда он вообще взялся, этот Лёха. И фотографии. Я хочу понять, что из этого было ты. И я рассказал. Про форум зимой, где пишут без имён. Про бухту, которую я выбрал раньше отеля, и про то, что в первый день поехал туда не случайно, а смотреть, пока её нет. Про рыжую, про Лёху на камне, про его «моя». Про конобу, где я сам, без всякой просьбы, рассказал ему то, что никогда не рассказывал ей. Про папку. — Ты показал ему те, с матраса? — Да. — Сам? — Сам. Она кивнула и больше ничего не спросила, и я рассказал про сотню и про сорок секунд. Про катер, где он диктовал, а я печатал, а потом и печатать перестал — отдал ему телефон, потому что руки были в рыбе. «Девочка» — это он. «Теперь трусы» — он. «Мало» — тоже он, ещё в конобе. Можно было на этом остановиться. Я сказал и дальше, раз начал: — И мне это нравилось. Не то, что он пишет тебе вместо меня, — нет. А что он смотрит. Сидит чужой мужик с моим телефоном, разглядывает тебя и говорит, как сделать, чтобы ты открылась ещё. И ты открываешься. И у меня стоял весь день, пока он листал. Юля подняла глаза. Она не злилась, она правда не понимала. — Как это — нравилось? Откуда это у тебя? Почему? Тут мне пришлось подбирать слова: для неё я их никогда не собирал. Сказал, что давно, ещё с первого курса, когда мы только начали встречаться. Что однажды зимой, в автобусе, она стояла у двери в красной куртке нараспашку, а мужик напротив смотрел на неё всю дорогу, не в лицо, ниже. Она заметила и куртку не запахнула. А я проехал свою остановку: ждал, запахнёт или нет. — В красной. Я его помню. — Юля отвела глаза. Мне тогда становилось жарко, а потом стыдно. Сказать ей я даже не думал: не знал, как такое говорят, и боялся, что она посмотрит на меня как на ненормального. Наверное, я ненормальный и есть. Мне хватало интернета и того, что в голове. А тут всё понеслось само, и каждый шаг был маленький, и после каждого можно было остановиться, и я не остановился. — С первого курса, — повторила она. — И ни разу мне не сказал. — Ни разу. Потом спросила про анкету. — Это я. Он протянул мне телефон и сказал — отвечай сам. Я мог написать правду. Я написал про анкету. — Значит, ты отдал меня ему одной строчкой. — Голос опять подвёл, и она переждала. — И сам этого не понял. — Понял. Потом. Ночью, на катере. Потом я досказал последнее, то, что узнал и понял утром. Что Лена — жена Лёхи. Что рыжая ему никто, а Серёга не кум. Что Лена приметила меня ещё в аптеке и позвонила ему, а он ждал меня на тропе. Что шнур на винт он, по-моему, намотал сам. Что никакого ресепшена не было, про мотор ей сказала Лена. Что у них это игра: каждое лето новый городок, молодые пары, и спорят на сотку — за сколько. Юля слушала и бледнела, а на сотке вдруг засмеялась, коротко, нехорошо, и закрыла лицо руками. — И за сколько? — спросила она из-под ладоней. — За сутки. Рекорд, он сказал. Она долго сидела так, не отнимая рук. Потом встала, прошла к балкону, постояла у шторы, не открывая, и вернулась. Села на этот раз напротив, на край кресла, поджав ногу. — Теперь я, — сказала она. — Только не перебивай, мне надо по порядку, иначе я не смогу. Она говорила долго, по пунктам, как будто писала себе список, и на трудных местах голос у неё садился, и она начинала пункт заново. — В девятнадцать я поехала с подругой в Геленджик, — сказала она. — Дикарями, с палаткой. На второй день она ушла к своему парню в соседний лагерь, и я осталась одна. А там все голые: парочки, компании, у воды, мимо ходят. Ближе всех стояли двое, из Ростова, метрах в десяти от меня. А я одна сижу в купальнике, на весь пляж одна такая. И разделась. Совсем. Они смотрели, а я смотрела, как они смотрят. Минут десять, не больше. — Зачем? — Ты обещал не перебивать. — Она даже не повернулась. — Не знаю. Они голые, а я в купальнике. Потом оделась, ушла в палатку и проплакала до утра. Не из-за них. Они ничего не сделали, сидели, где сидели. — Тут голос у неё сел, и она начала заново: — Они сидели, где сидели. А мне хотелось, чтобы не сидели. Утром я решила, что этого не было. И это было разумно. Что за меня она вышла в том числе потому, что со мной можно быть правильной: я ни о чём таком не просил. Что позавчера я попросил — одной строчкой, и она подумала: ну вот, значит, и ему можно, и мне можно. И каждый следующий шаг был как будто с моей подписью — купальник, без верха. А когда пришло слово «девочка», она испугалась, что это не я, и спросила. И я ответил. Трусы она после этого сняла, но легла на спину и прикрылась ладонью: так было честно, и дальше она не собиралась. А на «мало» телефон у неё взяла Лена. Лена с самого обеда снимала её и читала переписку через плечо, подливала вино и говорила, что у Юли тело как у балерины и что прятать такое — грех. — Она сказала: мужчинам не надо красиво. Им надо, чтобы всё. — Юля смотрела мимо меня, на штору. — Я хотела спиной. Ну, попу, и всё. А она показала, куда колени, куда лицо, и сняла сама, сверху. Я до этого три раза начинала писать тебе «нет» и стирала. А она взяла и отправила, я даже посмотреть не успела. Хотела удалить у обоих — а ты уже прочитал. И я решила: ладно, пусть. Что после фото она так и не оделась: жара, вино, Лена тоже разделась. — Мы разговаривали, много смеялись, — сказала Юля. — Лена рассказывала про своих мужчин. Что было всякое. Что бывало и с двумя сразу, а муж смотрел. Я думала, она врёт, фантазирует. С двумя, муж, который смотрит, — это было как из кино. А я всё равно спрашивала. Как это — вдвоём. Где в это время был муж. Что он делал, пока они с ней. Она смеялась и рассказывала, а я спрашивала опять, и было стыдно, что спрашиваю, а перестать не получалось. Потом она спросила, как у меня с тобой. Я сказала: ничего такого, как у всех. И сама услышала, как это прозвучало: сидишь голая и говоришь «как у всех». И коленки тряслись, как тогда, в Геленджике. Что потом в калитку позвонили Ленины друзья, двое. Юля успела только схватить полотенце, а Лена пошла открывать как была, голая. И ничего: мужчины чмокнули её в щёку, с Юлей поздоровались как ни в чём не бывало, будто так и надо. Юля смотрела, как Лена стоит с ними у калитки, и думала: а может, это они и есть, те двое. Тогда она и записала мне голосовое, пока они смеялись. Они ехали на пляж и звали с собой. — Почему поехала — не знаю, — сказала она. — Наверное, вино. И хотелось посмотреть, какие они с ней. Те или не те. Растянуть это вот, когда сердце колотится. Что будет дальше, я и представить не могла. Что про бухту Лена не сказала ни слова. Юля ушла в дом, надела купальник, чтобы мужчины не видели, сверху сарафан, и только внизу, на гальке, увидела: вокруг все голые. Мужчины разделись сразу, у полотенец, и Анте, который ждал их на пляже, тоже. Лена сняла с себя всё на ходу, не останавливаясь, и уже по колено в воде обернулась: «Юль, ну ты чего? Вода — как молоко». Юля сначала не знала, куда девать глаза, а они вели себя так, будто ничего особенного: подали руку на камнях, расстелили ей полотенце, налили, спросили, откуда мы. Сарафан она сняла сразу, а сидеть одной в купальнике среди голых стало глупо. Она сняла верх. Потом, уже в воде, трусы — и бросила их на гальку, и все трое захлопали. Что дальше ничего такого не было: купались, болтали, Анте учил её хорватским словам, Вадик травил анекдоты. Только все были голые. — И я поймала себя на том, что уже не отвожу глаза, — сказала она. — Не представляю ничего, нет. Просто смотрю. — Юля запнулась и сглотнула. — Смотрю им туда, вниз. Что у всех разные. И что по лицу не угадаешь: у тихого — такой, у громкого — такой. Мне было смешно и интересно. И внизу тянуло, и я говорила себе: это вино. А сама всё смотрела на тропинку сверху: вдруг ты спустишься. Хотелось, чтобы ты сел рядом. Чтобы я сидела вот так, голая, среди них — и ты со мной. — А потом Лена сказала про мотор, — сказала Юля. — Что ты на острове до утра, без связи. А её муж едет за запчастью. Тут до меня и дошло, что её муж — это твой рыбак. И ты с ним весь день. Я тебе написала: почему ты не сказал? И подумала: ладно, ещё чуть-чуть. Ты не отвечаешь, тебя нет. Фото — это было для тебя. А голая на пляже — это уже для меня. Те десять минут из Геленджика. Только теперь я не стала одеваться. — А кто первый... — Я не договорил. — Лена. — Юля посмотрела на меня. — Встала перед Анте на колени и взяла у него в рот. При всех, как будто так и надо. Обернулась ко мне — и я поняла: она не врала. Ничего она не фантазировала. А потом ко мне подошёл Вадик. Я смотрела на него, на Лену, опять на него. И подумала: ладно. Как-то само вышло. А потом уже не знаю как, всё закрутилось: я на коленях, они вокруг, а Лена светит фонариком с моего телефона. Я сначала даже не поняла, что она снимает. Потом поняла, но мне уже было всё равно. А дальше ты видел. — Она помолчала. — И Лёшу тоже. — И ты решила мне не говорить. — Я тебе звонила, пока ещё ничего не было, — сказала она. — Думала: возьмёшь — и я уйду оттуда. Или скажешь: оставайся, можно, — и тогда как будто ты рядом. Ты не взял. А когда началось, звонить было уже поздно. Да и не хотелось. — А потом? — Потом Лена отвезла меня в отель. Я вымылась и уснула. Думала, не усну, а уснула как убитая. Стыдно стало сейчас. Когда проснулась. — В камеру ты смотрела, — сказал я. — На последних. Я думал — мне. — Нет. — Она покачала головой. — Я на себя смотрела. В свет. Мне хотелось, чтобы было видно, какая я. Не тебе. Мне. Она замолчала. Я понял, что список кончился. Я пересел к ней, на подлокотник кресла, и обнял, и она сразу уткнулась мне в бок и затихла. День мы почти не разговаривали. Спустились к завтраку, когда его уже убирали, и официант всё-таки принёс нам кофе. Потом лежали у бассейна на крыше, вдвоём на одном шезлонге, хотя рядом стояли пустые. Юля была тихая и ласковая, как после болезни: то приносила воду, то поправляла мне полотенце под головой, то просто прижималась щекой к моему плечу и так лежала, и я чувствовал, что ей стыдно и что она боится отодвинуться. Я обнимал её и смотрел в небо, а перед глазами шли кружочки: хвоя, фонарик, её губы, «Лена, не свети в глаза». Член у меня стоял, плавки ничего не скрывали, и она увидела. Посмотрела на меня — я не отвёл глаз — и положила руку сверху, на ткань, и стала гладить, медленно и нежно, ничего не говоря. Немцы через два шезлонга листали журналы. Она гладила, пока я не накрыл её руку своей. «Не здесь», — сказал я. «Ладно», — сказала она и впервые за день улыбнулась. — Удалить? — спросил я потом. — Кружочки. Юля подумала. — Нет. Не удаляй. Пусть будет у тебя. Только у тебя. — Она повернула голову ко мне. — Ты будешь смотреть? — Буду. — Я так и думала. Наверное, и я когда-нибудь захочу посмотреть. Вечером, когда стемнело, она сама разделась в номере, легла на спину посреди кровати и протянула ко мне руки. — Медленно, — сказала она. — Там после ночи... Я входил медленно, по чуть-чуть, и она морщилась, а потом перестала. Я лёг на неё, на локти, так, чтобы её лицо было под моим, близко, и взял его в ладони, за виски. — Смотри на меня, — сказал я. — Не в свет. На меня. Она смотрела. Я двигался в ней медленно и знал, кто там был до меня, и сколько их, и в каком порядке, и это жгло, и у меня стоял так, как не стоял никогда. — Было больно, — сказал я ей в лицо. — Слышишь. На катере я хотел его утопить. Ревновал так, что не мог дышать. Ночью, когда ящик замолчал, думал, что умру там. — Я знаю. — И стоял у меня всю ночь. Всю ночь, Юль. Я дрочил в море на то, чего даже не видел. А утром увидел — и у меня стоял снова. Она обняла меня за спину и притянула к себе, глубже. — Я вижу, — сказала она тихо. — Ты сейчас во мне, а видишь меня там, с ними. Ладонями Юля гладила меня по спине и по затылку, целовала в угол рта и подавалась навстречу сама. Кончила она тихо, не закрывая глаз, — я этого никогда не видел, она всегда закрывает, — и я смотрел, как это проходит по её лицу, и кончил сразу за ней, в неё. Потом я спросил, уже в темноте, тихо: — Юль. А тебе — как было? Когда сразу двое, вдвоём? Что ты чувствовала? Ты ведь так и не сказала. Только что само вышло. Она помолчала. — Не знаю, Дим. Правда не знаю, как это сказать. Потом. Я расскажу потом, хорошо? — Хорошо. Мы лежали, и она уснула первой, у меня на плече. Утром мы собрались на пляж. На обычный, большой, за мысом, — так сказала Юля, и я не спорил. Она взяла полотенца, крем, соломенную шляпу, купальник надела под сарафан. Выехали, пока солнце ещё не жгло. На перевале, там, где серпантин раздваивается — направо к большому пляжу, налево вниз, через сосны, к бухте, — я сбросил скорость. Сзади никого не было. Я встал на обочине и ничего не сказал. Юля посмотрела на развилку. Потом на меня. — Логично, — сказала она и улыбнулась. И я повернул налево. Мы спустились по той же тропе. Было рано, у кромки леса никого, только внизу, у воды, кто-то плавал. Юля расстелила полотенце, выпрямилась и посмотрела на меня, и я смотрел на неё. Она сняла шляпу. Сарафан. Потом, не отводя от меня глаз, завела руки за спину, расстегнула купальник, сняла трусы и осталась стоять голая, в утреннем солнце, на виду у всего пляжа. Далеко внизу из воды вышел высокий загорелый мужчина, увидел нас и поднял руку. Анте. Юля тоже его увидела и посмотрела на меня. Я кивнул. Она помахала ему в ответ и села рядом со мной на полотенце. Читай рассказы, которых здесь не будет, в телеграм-канале «Тайная комната Leo» — t.me/leo22_leo
271 28865 92 2
+10 [7] Оцените этот рассказ:
|
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|