Глава 1. Кружочек

Ксюша прислала кружочек в обед, и я ткнул в него между делом, над контейнером с остывшей гречкой.

И чуть не подавился.

Она была голая. Сидела на нашей кровати, поджав одну ногу, и вела камерой по себе — по спутанным светлым волосам, по маленькой груди с торчащими сосками, по животу, к разведённым коленям. Там телефон задержался. Она развела себе половые губы двумя пальцами, подержала так пару секунд и засмеялась в камеру:

— Заказала продукты. Скоро привезут.

Камера качнулась.

— Вот так вот и открою. Как думаешь, Юр?

Пятнадцать секунд. Круг закрылся, картинка застыла.

У меня встал моментально, прямо там, за столом, так что пришлось поёрзать. Я огляделся — в переговорке никого — и написал ей что-то вроде «ого, ну ты даёшь» и «круто». Написал, а сам не поверил.

Мы с Ксюшей женаты чуть больше года, оба молодые, и вся эта тема — ну, про то, чтоб её видели другие, чтоб она была смелая, — жила у нас пока только в темноте, шёпотом, в самые горячие минуты, когда я, войдя в неё, начинал фантазировать вслух, а она подхватывала, и мы оба заводились до потолка, а наутро делали вид, что это так, игра, дурь. Мы про это только-только начинали узнавать друг про друга.

И чтоб она вот так, средь бела дня, наяву, курьеру, — нет, не поверю. Пугает меня, дразнит. Сейчас напишет «шучу».

Не написала. Через пару минут прилетел ещё один кружочек: она уже на ногах, идёт по коридору к прихожей, всё так же голая, и камера снизу ловит и живот, и грудь, и подбородок, и шёпот:

— Всё, звонили из доставки, подъехал. Иду.

И — короткий смешок, в котором было и страшно, и весело ей самой.

Я сидел, забыв про гречку, и сердце колотилось так, что отдавало в горло. Член упирался в шов джинсов, и я подвинулся вместе со стулом вплотную к столу. Написал:

«Ксюш, ты серьёзно?? не надо палиться, хоть халат накинь»

Отправил и сам не понял, чего хочу больше — чтоб накинула или чтоб нет. Галочки посинели, «прочитано». Ответа не было.

А потом пришло третье видео. Оно было снято, кажется, откуда-то от вешалки, телефон она держала низко и чуть в стороне, я так понял по ракурсу, — и на нём открывалась дверь. В проёме стоял парень. Молодой, худой, с пакетом в руке, с рюкзаком-термосумкой за спиной — курьер как курьер, студент, каких пол-города развозит эти пакеты.

— Здрасьте, ваш зака...

Он поднял глаза и замолчал. Взгляд пошёл по ней сверху вниз и застрял внизу — дольше, чем списывается на растерянность. Что он там видел, в кадр не попало: телефон смотрел на дверь.

— Спасибо, — сказала Ксюша.

Он сунул ей пакет, не поднимая лица, буркнул что-то и вышел из кадра. Дверь закрылась. Видео оборвалось.

Я выдохнул. Даже засмеялся: обошлось. Парень оторопел, отдал, убежал. Приключение на минуту.

Я уже собирался написать что-нибудь вроде «ну ты и хулиганка, я чуть со стула не упал», когда телефон в моей руке коротко тренькнул сам — пришло уведомление от умного замка. У нас на двери электронный замок, и он шлёт мне на телефон, когда в него звонят или его открывают. «Входящий звонок в дверь». Кто-то стоял у нашей двери и звонил.

И почти сразу — сообщение от Ксюши, одно, без кружочка, буквами:

«он вернулся»

Глава 2. Пятнадцать минут

Я не помню, как оказался на улице. Помню, что написал:

«что значит вернулся??»

Потом — «Ксюш».

Потом — «возьми трубку».

И звонил, звонил, а она не брала. Гудки, гудки, сброс.

— Возьми трубку. Ну возьми ты трубку.

Я сказал это вслух, в пустой экран, стоя посреди парковки. «Абонент не отвечает».

Я тыкал в экран мокрым пальцем и промахивался. Горело в низу живота, и там же тянуло, и разобрать, где кончается страх и начинается стояк, я не мог.

Что там? Что значит «вернулся»? Забыл сдачу? Или — что?

Картинка в голове была одна и повторялась: он стоит, привалившись спиной к закрытой двери, не разувшись, а Ксюша перед ним на коленях, лицом к этой самой двери, — к той, которую я сейчас открою своей картой. От этого делалось хуже и слаще разом.

Я прыгнул в машину. От офиса до дома минут пятнадцать, если без пробок, — в тот день вышло, кажется, около двадцати, и это были самые длинные двадцать минут в моей жизни. Я гнал, проскакивал на жёлтый, а сам всё жал на вызов через блютус, и салон наполнялся длинными гудками, которые никто не обрывал.

Один раз показалось — сняли: щелчок, тишина, далёкий шорох.

— Ксюш? Ксюша, ты меня слышишь?

Салон ответил гудками. Сброс. Может, задела случайно. Может, нет.

Всю дорогу тело жило отдельно от меня. Член стоял и упирался в ремень, я перехватил руль и попробовал сесть иначе — не помогло. Надо было лететь спасать жену, а я летел и думал не «господи, только бы ничего», а «а вдруг».

А вдруг я сейчас войду и застану. А вдруг он не один. Курьеры же иногда парами катаются, или он приятеля своего кликнул, который во дворе на скутере ждал:

— Слышь, там баба голая дверь открывает, зуб даю.

Двое студентов. Или трое. И моя Ксюша между ними, на нашем диване. Я гнал эти мысли и не мог выгнать, и они возбуждали меня до дрожи в руках на руле, и мне было стыдно за это возбуждение до тошноты, и от стыда становилось только жарче.

Двор. Я бросил машину поперёк двора, взлетел на свой этаж, забыв про лифт. У двери на секунду замер — прислушался. Тихо. Приложил карту к замку, ввалился.

Ксюша стояла в коридоре. В халате, запахнутом, с поясом, затянутым узлом. Волосы собраны наспех. Одна. В квартире было тихо и обычно — пахло кофе, на кухне бубнил телевизор, на тумбочке у двери лежал тот самый пакет с продуктами, ещё не разобранный. Никого. Ничего. Только она стоит и смотрит, и в лице намешано всё разом: виноватость, вызов и что-то ещё, чего я на ней прежде не видел.

— Ты чего примчался, — сказала она тихо. — Я же написала.

— Одна?

— Одна.

— Что случилось? — Я никак не мог отдышаться. — Почему трубку не брала? Он вернулся — и что? Ксюш. Что было?

Она поправила пояс. Узел и так был затянут.

— Ничего не было, — сказала она. И повторила, глядя мне в глаза: — Ничего, Юр. Правда.

Глава 3. Версии

Ничего не было — вот её версия, и она держалась за неё, и по сей день держится, хотя за прошедшее время эта версия обросла такими подробностями, что я иногда думаю: если ничего не было, откуда столько.

В тот первый раз, в коридоре, она рассказала коротко. Открыла дверь голая — из чистого озорства, посмотреть на реакцию. Парень оторопел, отдал пакет, убежал. А через минуту позвонил снова. Она подошла к двери — уже в халате, накинула, мол, — и он, осмелевший, спросил прямо:

— Это что, намёк был?

А она ответила, что нет, никакого намёка, просто хотела глянуть на его лицо, извини, парень, ступай. И он ушёл. Всё. Телефон не брала, потому что в этот момент как раз стояла у двери и не до того было, а потом, когда я уже примчался, — не успела.

Я слушал. И обнимал её. И, обнимая, завёл руку ей под халат — сам не знаю зачем, просто рука пошла сама. Узел держал, но ниже пояса полы разошлись от первого движения, и ладонь пошла по бедру вверх.

Ладонь легла на всю промежность, и там было горячо. Половые губы набухли и скользили. Я развёл их двумя пальцами — смазки натекло столько, что два пальца вошли во влагалище без всякого усилия и вышли мокрые по костяшки. Клитор стоял твёрдый, выставленный из-под складки. Я потёр его, и Ксюша охнула мне в шею и вцепилась в плечо.

Так у неё бывало на самом пике, после долгой возни. А не после короткого невинного разговора у двери.

— Ксюш.

— Что...

— Это всё от одного разговора? — Я не убирал руку, тёр медленно, и она подавалась бёдрами за пальцами. — Врёшь ты мне.

И она сломалась — не в признание, а в другую сторону. Зашептала мне в шею, быстро и грязно:

— Ну а если бы. Если бы я его впустила, Юр.

— Впустила?

— Он же хотел, я видела, как у него в штанах. Молоденький, губы дрожат. — Она разводила ноги под моей рукой и сама насаживалась на пальцы. — Мы бы успели, пока ты едешь. Двадцать минут же. Ты сам говорил — двадцать.

— И что бы он.

— Прямо в прихожей, у вешалки. Я бы и до дивана не дошла... Дура я, что не впустила, да? Скажи, что дура. Скажи — надо было дать.

— Дура, — сказал я ей в волосы и повёл её спиной к стене.

Халат задрал ей до пояса, расстегнулся одной рукой. Она подпрыгнула и обхватила меня ногами, я поймал её под бёдра и насадил на член сразу до конца — мокрая была так, что вошёл одним движением, без остановки. Стена стукнула её по лопаткам. И я стал её трахать прямо там, у той самой двери, через которую двадцать минут назад — или не двадцать — заходил или не заходил тот парень.

— Надо было впустить, — говорил я ей в ухо, в такт. — Надо было. Пусть бы он тебя прямо тут и драл.

— Пусть бы, — стонала она и подмахивала, как могла на весу, — и друга бы позвал, который на скутере ждал внизу, я в окно видела, там второй был...

— Двое?

— Двое бы меня выебали, Юр. Пока ты едешь. А ты бы вошёл, а я вся в них...

Был во дворе второй на скутере или она придумала его сейчас, чтоб меня добить, — я не знаю. Я кончил от одних этих слов, от этого «двое, пока ты едешь», и едва успел додержать её на руках. Спермы вышло столько, что, когда я поставил Ксюшу на пол, она потекла у неё по внутренней стороне бедра. Ксюша собрала её пальцами, посмотрела на пальцы и вытерла о халат.

Потом мы сползли на пол в прихожей и лежали. Я гладил её мокрые виски, а в голове стучало: было или не было. А смазки-то откуда столько.

Следующие несколько дней у нас был настоящий марафон. Я драл её утром, до работы, и ночью, и каждый раз заставлял рассказывать заново — про дверь, про пакет, про двадцать минут. Мы разбирали их так и эдак, по десятому кругу. И вот что я заметил: с каждым разом её рассказ был чуть другой. То парень просто заглянул и убежал. То, во второй заход, он всё-таки переступил порог — «на шаг, Юр, всего на шаг зашёл, а я испугалась и выставила». То он успел её потрогать — «за грудь, мимоходом, я и охнуть не успела». Однажды, совсем распалившись, она прошептала, что впустила его в прихожую, и он прижал её к вешалке, и она уже почти, уже расстегнула ему, — а тут телефон надрывается, я звоню, и она опомнилась и выгнала его. А наутро, трезвая, отсыпавшаяся, на мой осторожный вопрос ответила спокойно:

— Юр, ну какая вешалка. Ничего не было. Это я тебя завожу, ты же сам просишь.

И засмеялась. И пошла варить кофе.

Так было или не было?

Я разбирал тот пакет с продуктами сам, в тот же вечер, — искал, сам не знаю чего, улику. Всё сходилось со списком заказа, ничего лишнего. На кухне стоял один кофейный стакан. Один. Хотя — она могла помыть второй. В прихожей, если приглядеться, у самого коврика был смазанный след — от кроссовка, рифлёный, не мой и не её, — но, может, я его сам занёс, может, он с прошлой недели. Соседка снизу через пару дней, столкнувшись со мной у подъезда, обмолвилась:

— А к вам курьеры чего-то повадились, двое на неделе приезжали, один прям загляделся на дверь вашу.

Двое за неделю — это могло быть что угодно, мы часто заказываем. Могло быть что угодно.

Я так и не узнал. И — вот в чём вся штука, вот что я понял про себя за тот год, — я и не хочу узнавать. Правда убьёт вопрос, а вопрос мне дороже правды. Пока я не знаю, было или нет, у меня есть и то и другое сразу: и целая, верная жена, которая просто подразнила курьера и захлопнула дверь, — и другая, которую в нашей прихожей, пока я летел через жёлтые светофоры, взяли двое незнакомых мальчишек, и она смотрела на дверь и ждала, успею я или нет. Обе они — моя Ксюша. Обе спят рядом со мной. Я не выбираю между ними. Я живу с обеими.

Теперь, когда она заказывает доставку, она иногда, ставя телефон на зарядку, роняет мне через плечо, невинно так:

— Ой, продукты везут. Пойти открыть?

И уходит в прихожую. А я остаюсь сидеть, и у меня всё холодеет и сжимается, и я слушаю: вот открылась дверь, вот голоса, вот тишина. Долгая или короткая — вот в чём вопрос. И я никогда не иду смотреть. Я сижу и не знаю. И это «не знаю» — самое горячее, что есть в нашей с ней жизни.

Что было за дверью, она рассказала сама. Читай «Доставка 2. Заказ» и новые рассказы, которых здесь не будет, в Тайной комнате Leo t.me/leo22_leo