Глава 6

Ясуно ещё секунду смотрел на Икуми — на её стиснутые зубы, на то, как она пыталась удержать в себе эмоции, которые уже рвались наружу, — и потом медленно повернул голову к стене. К уборщику.

Тот стоял, опустив плечи, держа руки по швам. Средних лет, лицо простое, грубоватое, ничем не примечательное — если не считать одной детали: когда он волновался, он нервно проводил языком по губам, и язык у него был неестественно длинный, почти пугающе длинный. Он облизывал губы — медленно, сверху вниз, — и казалось, что он вот-вот достанет до подбородка.

Ясуно заметил это движение. И улыбнулся — не той садистской улыбкой, что была для Икуми, а другой, насмешливой, как улыбаются соседской собаке, которая делает забавный трюк.

— Ты чего, — сказал Ясуно, растягивая слова, — опять язык наружу высунул?

Уборщик сжал губы, спрятал язык. Но в глазах — не обида, не страх. Что-то другое: тусклый, влажный интерес, как у человека, которого дразнят, но дразнят тем, что ему нравится.

— Слушай, — сказал Ясуно, и голос стал деловым, будничным, как будто они обсуждали расписание уборки. — Тут у нас «задняя дверь» немытая осталась. Нужно ее хорошо отполировать.

Уборщик поднял глаза, моргнул. Он был не глуп, но туповат — из тех, кто всё понимает буквально, кто привык, что «отполировать» значит взять тряпку и пройтись по поверхности, чтобы она засияла чистотой.

— Я… сейчас, — пробормотал он, и сделал шаг к углу, где у стены стояла швабра и ведро с мутной водой. — Сейчас всё вымою… там, у двери…

И Ясуно рассмеялся. Не громко — тихо, почти шёпотом, но этот шёпот прозвучал в подвале громче крика.

— Нет, не ту дверь. Эту. — И Ясуно кивнул назад, за спину Икуми. — «Задняя дверь». Маленькая дырочка над влагалищем, которую надо отполировать. Понял?

Уборщик замер. Он стоял, глядя на Ясуно, и на его грубом лице медленно — очень медленно — проступало понимание. Губы дрогнули, разжались — и язык, длинный, влажный, снова мелькнул по нижней губе, но теперь это было не нервно. Теперь это было — предвкушение. Тупое, инстинктивное, как у животного, которое почуяло запах еды и знает что именно ему дадут.

Уборщик сглотнул. Посмотрел на Ясуно. Потом — на Икуми. И в его глазах, когда он смотрел на неё, не было жалости. Не было сострадания. Был голод — тусклый, простой, без извинений, голод человека, которому дали разрешение и который не собирался отказываться.

Она не видела — закрыла глаза, когда он наклонился, — но почувствовала. Тепло. Его дыхание — близко, совсем близко.

А потом — мокрое. Горячее. Живое.

— Оно проникает глубоко внутрь! — вырвалось у неё, и голос был — высокий, срывающийся, и она ненавидела этот голос, потому что он звучал так, будто ей больно, и это была не боль, это было что-то другое, что-то, чему она не знала названия и не хотела знать.

— Что? Что это? — прошептала она, и это был вопрос не к нему — к себе, к своему телу, которое отвечало на то, что он делал, отвечало так, как никогда не отвечало на руки Акаги, и от этого ответа мир сдвигался, и точка опоры, которой и так был нанесен неизгладимый вред - эта точка проваливалась в бездну греха.

— Что происходит? Нет!

Его язык — она не хотела это слово, но это было единственное слово, которое описывало происходящее — его язык был внутри, или снаружи, или и там, и там, она не понимала, потому что ощущения перемешивались, и не было границы между тем, что снаружи, и тем, что внутри. Всё было горячим, влажным, и от этого влажного тепла что-то таяло, размягчалось, поддавалось. По промежности расходилась волна, которая не была ни болью, ни удовольствием, а чем-то третьим — тем, чего она никогда не чувствовала.

— Твой язык… — голос её дрогнул, сорвался.

— Он всё перемешивает у меня внутри!

— Не надо туда! Нет!

— Прекрати! Прекрати!

Она дёргалась — рвалась, тянула руки, но верёвки держали, и от каждого рывка тело качалось, и язык двигался, и от движения волна усиливалась, и Икуми кусала губу, и вкус крови заполнял рот, и это было единственное, что она могла контролировать — эту боль, эту маленькую, свою, подчинённую ей боль, которая хотя бы была её.

И тут она почуствовала как пальцы растягивают ее анус, чтобы дать еще больший доступ для языка.

— Ай! Больно! — вскрикнула она, и это была правда — боль, настоящая, от давления, от растяжения, боль была спасением, потому что боль можно было ненавидеть, а то другое — то, что поднималось из-под боли, как тёмная вода из-подо льда, — это она ненавидеть не могла, потому что не знала, что это.

— Сунохара-сэнсэй… Разве его язык не великолепен?

Икуми не ответила. Она не могла — рот был открыт, дыхание рваное, и звуки, которые из него выходили, не были словами, и она ненавидела каждый из них.

Насильник поднял голову — она почувствовала, как тепло его дыхания отдалилось, и наступила передышка. Она выдохнула, и воздух холодным ветерком взбудоражил ее соски — которые и так были твёрдыми от давления верёвок. Соски ещё больше вытянулись и Ясуно это заметил:

— Сунохара-сэнсэй, у вас затвердели соски? — спросил он, и в голосе было не любопытство — торжество, тихое, сдержанное, как первый ход в партии, которую он уже знал, как закончит.

— Э-Это вообще неправда! — вырвалось у неё, и это была ложь, и они оба это знали, и зеркало это знало, и от этой лжи стыд стал физическим — жарким, заливающим, от которого кожа горела, и она была благодарна, что висит лицом вниз, что он не видит её лица, потому что лицо её сейчас говорило больше, чем любые слова.

А потом голос уборщика снова ворвался в тишину, и в нём не было ни паузы, ни передышки — он говорил, не прекращая своих движений, будто слова были продолжением того, что он делал, будто язык и голос были одним и тем же инструментом.

— Сэнсэй, от вас разит таким развратным запахом! — выдохнул он, и фраза повисла в воздухе, липкая, как паутина. И от этой будничности, от того, что он говорил это, не останавливаясь, внутри у неё всё сжалось. Не от стыда даже — от понимания, что для него это просто работа. Прибрать. Вытереть. Убрать лишнее.

Движения языка продолжились, волнами извиваясь внутри нее, и от этой постоянной вибрации — внутри поднялась волна тошноты. Но вместе с тошнотой — и это было самое страшное — вместе с ней пришло что-то ещё, что-то горячее, тянущее, что сосредоточилось на кончике клитора и не отпускало.

А потом стимуляция переключилась на ее торчащий клитор. Резко, без предупреждения, как человек, который устал возиться с одной деталью и решил взяться за другую. Его движения стали другими — более сосредоточенными, более настойчивыми, и эта настойчивость была страшнее любой нежности. Длинный язык, который до этого исследовал внутренности, теперь работал как другой инструмент — точный в своей грубой целеустремлённости, неумолимый, как механизм, который завели и который не остановится, пока не выполнит свою задачу. Движения шли ровно, как проход швабры по полу — туда-сюда, без суеты, но с такой неумолимой последовательностью, что весь остальной мир начал рассыпаться.

Ясуно резко наклонился над ней, его пальцы как тиски сжали ее соски, и от этой резкой боли, её накрыло не волной — лавиной.

«НЕЕЕЕТ!..» — вырвался из её груди пронзительный крик, который предназначался не им. Этот крик был только для неё самой — последнее «нет» той Икуми, которая ещё верила, что у неё есть выбор.

Она повисла на верёвках, обмякшая, опустошённая. И в этой опустошённости было странное облегчение: больше не нужно было бороться. Точка опоры исчезла, и она наконец-то перестала пытаться на ней стоять.

— Интересно, — тихо произнёс Ясуно, когда её тело перестало содрогаться. — Обычно люди кричат от боли. А вы кричите от того, что не можете это контролировать.

— Сунохара-сэнсэй только что кончила, — сказал уборщик, и голос его был ровным, будничным.

— Она так чувствительно реагирует! — добавил он, и в голосе было восхищение.

— Слишком рано заканчивать! — и он засмеялся, тихо, коротко.

— Хозяин говорит, что подарит вам много любви!

Любовь. Это слово — из его уст — было хуже любого ругательства. Икуми закрыла глаза, и из-под век выкатилась слеза — одна, горячая, быстро скатившаяся по щеке и упавшая на бетон, и она не вытерла её, потому что не могла поднять руку, и от этого — от невозможности даже вытереть слезу — ей стало так одиноко, как не было одиноко никогда.

— Сэнсэй… Пожалуйста, прекратите! У-У меня уже есть муж! — и голос её дрогнул, и в нём была не злость, не вызов — мольба, и она ненавидела эту мольбу, потому что мольба означала слабость, а слабость — сдачу, но она не могла не просить, потому что тело предало, и язык Ясуно сделал то, чего руки Акаги не делали никогда, и от этого предала не она — её предало её тело, и она просила прекратить то, что её тело хотело продолжить, и от этого раздвоения она теряла рассудок.

— Макото в начале говорила то же самое, — и он произнёс это имя — Макото — как произносят имя человека в далеком прошлом, по его тону поняла: были другие до неё, и с неми было то же самое — но прошло немного времени, и она больше не может кончить без моего члена!

Икуми молчала.

— Внутри ты уже промокла насквозь! — сказал Ясуно, и это было правдой, и Икуми знала, что это правда, потому что чувствовала — влагу, которая теклам по ее ногам.

— Твой анус прямо на виду, разве это не позорно? — и он сказал это тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота кожа покрылась мурашками, потому что он говорил об анусе, которую она держала закрытым от мужа, и вот теперь он говорил о ней так, будто это была ещё одна точка на карте, которую он собирался занять.

— Я уделю этому анусу много внимания, но сначала… — пауза, и в этой паузе было обещание, и от обещания холодело. — Сначала я поласкаю тебя вот тут, Сунохара-сэнсэй!

Ясуно скинул свою одежду и перед Икуми предстало тело мужчины средних лет, не отличавшегося особой красотой. Однако в нём была своя определённая привлекательность. Его бёдра и ноги, несмотря на отсутствие атлетической стройности, выглядели достаточно крепкими и выносливыми. Особенного внимания заслуживал его внушительных размеров член, который был заметен даже издалека.

— Сейчас я засуну это внутрь!

Но даже со своими впечатляющими размерами Ясуно легко скользнул до самого входа в шейку матки. Не было никакого сопротивления от ее размягченного влагалища.

Несмотря на то, что физическая боль не требовалась для того, чтобы подчинить её себе, он испытывал сильное желание причинить её.

Он осознавал, что хочет обладать ею полностью, исследуя каждый уголок её тела, заставляя её чувствовать каждое прикосновение, каждое движение, которое он мог совершить. Его целью было подчинить себе каждый нерв в её теле, контролировать каждый её отклик, каждое биение её сердца.

— Я же тебе говорил, только мой член сможет удовлетворить такую ​​пизду, — повторил он с уверенной улыбкой. — Она создана для больших членов, шлюха, не забывай об этом.

Когда его плоть заполняла её, она издавала приглушённые стоны наслаждения, и это лишь усиливало его желание.

— Такой толстый… — ее голова моталась из стороны в сторону.

В этот момент головка члена нашла ее чувствительное место, и тело Икуми затряслось в ожидании надвигающегося оргазма.

Но Ясуно, предвидя это, начал медленно доставать член.

— Нет—! —

Она издала тихий стон, и половые губы тщетно пытались ухватиться за удовольствие ускользающее из ее насквозь мокрого влагалища.

— Твой анус прямо на виду, разве это не позорно? — и он сказал это тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота кожа покрылась мурашками, потому что он говорил об анусе — о той последней границе, о той двери, которую она держала закрытой даже от мужа, и вот теперь он говорил о ней так, будто это была ещё одна точка на карте, которую он собирался занять.

— Ты не можешь! — вырвалось у неё, и это были последние слова, которые звучали как сопротивление, потому что после них — после того, что он сделал — слова закончились, и остались только звуки.

Икуми никогда раньше не позволяла Акаги засовывать что-либо в её анус, она даже не разрешала ему касаться это сокровенной дырочки, когда однажды муж ее попросил.

— Я сказал — ты теперь просто сучка, — и голос его был ровный, без жестокости, без веселья, как приговор, который зачитывают и который нельзя обжаловать. — Отныне я буду трахать тебя когда и куда захочу!

С холодной расчетливостью и извращённой жестокостью он начал медленно погружать свой член в её задницу. Каждое движение было тщательно выверенным, рассчитанным на то, чтобы причинить максимальную боль и унижение.

Он наслаждался её сопротивлением, её беспомощностью перед его грубой силой. Медленно растягивая её, он наслаждался каждой секундой этого процесса, смакуя её крики и попытки вырваться.

Он методично разрушал её последнюю невинность, наслаждаясь властью над её телом.

— Т-Ты разрываешь меня! — и голос её сорвался на крик, и крик был настоящий — от боли, от растяжения, от того, что не муж забрал ее девственную задницу, — Икуми хотелось выть, потому что её тело как на брачном ложе говорило Хозяину: да.

— Что такое? Тебе приятно?

— Ты так хорошо стонешь!

— Нет! Это неправда! — и это была ложь, и они оба знали.

— Она задницей сосёт хозяйский жирный член, ей так вкусно! — сказал уборщик, и Икуми не видела его — глаза были закрыты, — но слышала, и от этих слов, говорящих что кто-то еще видел ее грехопадение ей становилось совсем грязно.

— Хватит смотреть!

— Я не хочу этого, но почему… — она запнулась, потому что ощущения стали настолько сильными, что все мысли спутались.

— Что происходит? Ты начала так сильно сжимать меня! — в голосе Ясуно звучало неподдельное удивление. Он явно не ожидал такой реакции от её тела.

Икуми осознала, что даже он сам удивлён тем, насколько сильно её тело откликается на происходящее. Каждый нерв в её теле кричал от непривычных ощущений,

— Почему… почему я… с этим… — и голос её был тихий, сломленный, и это были последние слова, которые она говорила себе.

А потом — потом она перестала бороться.

— Прости меня, дорогой, — прошептала она, и это было не к Ясуно, не к уборщику, не к зеркалу — это было к Акаги, к мужу, который спал дома и не знал где она, и который не мог помочь, и которому она изменяла — не по своей воле, но своим телом, а теперь и своей душой.

— Прости… Я…

— Я… кончаю—!

И это слово — слово, которое она никогда не произносила, которое не было в её словаре, которое принадлежало другому миру, миру, в котором секс был источником наслаждения, миру, от которого она была отделена стеной, — это слово вырвалось из неё, как крик, как стон, как последний выдох, и тело выгнулось, и верёвки впились, и подвесные линии зазвенели, и зеркало отразило всё — судорогу, крик, слёзы, похоть, страсть и боль.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как бетон. Капля воды в углу — одна, две, три — и каждая звучала как удар.

— Ты кончила? — спросил Ясуно, и голос был ровный, без торжества, без жестокости, и от этой ровности было хуже, чем от любого злорадства, потому что он спрашивал так, как спрашивают «ты поела?», и от этого тона Икуми поняла: для него это рутин. Для него это — работа. Для него она — не первая.

Он посмотрел на неё — на её лицо, мокрое от слёз, на её тело, которое висело безвольное, покорное, и в котором не осталось ни злости, ни силы — и сказал:

— Икуми, отныне я буду учить твоё тело всем удовольствиям.

Икуми не ответила. Она не могла. Слабые отголоски сознания иногда приносили смутные образы мужа, но они тут же растворялись в вязкой пелене.

Глава 7

В это время мягкий свет настольной лампы отбрасывал причудливые тени на стены гостиной. Акаги сидел в полутёмной комнате, его пальцы нервно постукивали по крышке DVD-плеера. На экране разворачивалось нечто, от чего его дыхание становилось всё более прерывистым.

Часы неумолимо тикали, отсчитывая минуты. Икуми всё ещё не вернулась домой, но Акаги не мог заставить себя оторваться от просмотра. Девушка на экране была поразительно похожа на его жену — те же черты лица, тот же силуэт, даже манера двигаться напоминала ей.

Акаги чувствовал, как внутри него разгорается противоречивое чувство: возбуждение боролось с чувством вины, а тревога за жену смешивалась с желанием досмотреть запись до конца. Он знал, что должен беспокоиться, должен искать Икуми, но не мог оторвать взгляд от экрана.

Его взгляд то и дело скользил по экрану, отмечая каждую деталь, каждое движение, которое могло бы выдать в девушке его супругу. Но это была не она — не она, и всё же так похожа...

На актрисе был одет латексный комбинезон с длинными перчатками. Ее костюм имел удобно расположенные отверстия, позволяющие партнерам иметь прямой доступ к груди, гениталиям, рту, анусу. На грудях были преклеины наклейки на соски. Капюшон из латекса полностью закрывал ее голову и оставлял только отверстие для рта, что идеально подходило для того, чтобы скрыть идентичность рабыни.

Видео содержало разные сцены насилия: ее порогли, вставляли анальную пробку с хвостом и она вела себя как сучка с течкой, доминанты занимались с ней сексом, она была как с одним мужчиной, так получала двойное проникновение.

С каждым новым кадром чувство похоти нарастало, пересиливая груз на душе. Акаги понимал, что должен быть сейчас где-то в другом месте, искать жену, звонить коллегам, но вместо этого он сидел в кресле, поглощённый просмотром и провалился в сон, так и продолжая держать пульт от телевизора.

Утром, когда Акаги пришел в школу он столкнулся с Ясуно. Лицо Акаги выдавало явное беспокойство, а пальцы нервно теребили край пиджака, а взгляд то и дело скользил по сторонам, словно ища поддержки.

Ясуно остановился напротив, чуть склонив голову набок. В его глазах читалось искреннее участие, когда он произнёс: — Ясуно-сэнсэй, можно с вами поговорить?

Лёгкий ветерок из приоткрытого окна шевелил занавески, создавая причудливые тени на стенах. Ясуно внимательно осмотрел коллегу, прежде чем ответить: — Что случилось? У вас такое лицо...

Акаги глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Его голос дрогнул, когда он признался: — Дело в том, что моя жена до сих пор не вернулась домой с прошлой ночи. У вас нет никаких догадок?

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окна, рисовали на полу золотистые полосы, которые, казалось, замерли в ожидании ответа. Ясуно на мгновение задумался, прежде чем ответить: — Хм... Насколько мне известно, она участвовала в обучении новичков с вчерашнего дня. Вы не получали известий от директора школы?

Лицо Акаги просветлело, словно его озарило солнце. Он даже сделал шаг вперёд, осознавая услышанное: — А, так вот в чём дело! Моя жена никогда не оставалась на ночь, не предупредив меня заранее.

Ясуно мягко улыбнулся, стараясь развеять последние остатки тревоги: — Не волнуйтесь, они вернутся к завтрашнему дню.

Акаги выдохнул с явным облегчением, его плечи расслабились. Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь собрать разбегающиеся мысли: — Ох... Я так волновался и погрузился в мысли.

В этот момент Ясуно решил сменить тему, его голос звучал почти игриво: — Но благодаря этому, разве у вас не было отличной возможности посмотреть тот DVD?

Акаги оживился, его глаза заблестели: — Ах! Он был превосходен! Просто завёл меня! Ясуно-сэнсэй, я с нетерпением жду следующей серии!

Ясуно воспользовавшись настроением хорошим настроением Акаги в очередной раз рекомендовал ему попросить жену сделать что нибудь непривычное в постели.

Последние слова повисли в воздухе, словно обещание чего-то большего.

Глава 8

После окончания уроков Ясуно вернулся в кладовую уборщика, в которой раздавались приглушённые голоса.

— Сэнсэй, — голос звучал с явной издёвкой, — не пора ли вам уже сдаться?

— Если вы не сделаете этого то ваши дырочки скоро станет совершенно непригоднвми!

В воздухе повисает тяжёлое напряжение. Слышатся тихие вздохи и стоны.

Ясуно заходя увидел следующую картину: распятая на кровати лежит голая Икуми, а помошник сношает ее. Неужели это продолжается все утро и день? Рядом было разбросано множество дилдо и анальных затычек:

Пока член уборщика находился в ее влагалище, он схватил основание розовой анальной пробки и начал вводить и выводить ее из ануса учительницы. Толчки пробкой в ​​ее задницу чередовались с ударами члена. Икуми находилась на грани оргазма, но он постоянно откладывался, т.к. опытный насильник доведил ее до предела несколько раз, не позволя ей кончить. Она должна была умолять о оргазме, и даже тогда он не позволят разрядиться, пока не убедится, что она полностью подчинилась. Кроме того, ему нужно было излить еще одну порцию своей спермы, и он хотел влить ее в ее узкую, влажную вагину.

— Кто бы мог подумать, что вы окажетесь настолько неподатливой, — в голосе Ясуно звучила насмешка.

— Икуми всё ещё не сдаётся? — спрашивает он.

— Да, — она такая упрямая женщина!

Икуми твердила про себя, что вчерашняя слабость больше не повторится, она сильная женщина и вытерпит все пытки.

— Икуми, у тебя есть младшая сестра, которую можно как раз поздравить с 18-летием — продолжает манипулятор, — и у этой сестры есть то, что может заинтересовать вас.

В комнате становится ещё тише. Все понимают, что ставки только что значительно повысились.

— Сидзука, — произносит он имя младшей сестры, — кажется, у нас есть то, что может испортить ей репутацию. Он показывает на планшете как ее сестра сидит в мужской раздевалки и нюхает чужие трусы, пытаясь кончить от маструбации.

Икуми оказывается перед сложным выбором: защитить себя или защитить свою сестру, но член и анальная пробка мешают ей принять здравое решение.

— Если я это опубликую, — продолжает манипулятор, — то неизвестно, что произойдёт с вашей милой младшей сестрой.

Икуми понимает, что оказалась в ловушке, из которой нет простого выхода.

— Прекратите это! Пожалуйста, удалите это! — выкрикнула Икуми, но её голос дрожит от всех пережитых эмоций и беззащитности.

— Моя сестра пока в безопасности, вы не опубликовали видео? — прошептала она едва слышно.

— Не беспокойтесь, мы ещё ничего не сделали, но... — протянул Ясуно.

Икуми сжала кулачки, боль и отчаяние разрывали её изнутри. Она должна защитить сестру любой ценой.

— Я понимаю! Мне придётся сделать, как вы говорите, верно? — наконец произнесла она, и в её голосе звучала безысходность.

Ясуно шагнул ближе: — Неужели так вы просите об одолжении?

— Умоляю тебя, не навреди моей сестре! — её голос звучал отчаянно.

— Это зависит от того, как ты будешь мне подчиняться, — ответил Ясуно, наслаждаясь своей властью.

Комната наполнилась тяжёлым дыханием. Икуми знала, что это конец. Конец её прежней жизни. Она была загнана в угол, и выхода не было.

— Я понимаю! Мне просто нужно будет сделать, как ты скажешь, верно? — наконец произнесла она, и в её голосе звучала безысходность.

Лицо Ясуно исказила торжествующая ухмылка.

— Освободи ее. Я хочу, чтобы она стала передо мной колени совершенно голой, — приказал он, наслаждаясь своей властью.

Икуми чувствовала, как её душа разрывается на части. Она была готова на всё ради защиты сестры, но цена была невыносимо высока.

Икуми упала на колени перед ним и попыталась обхватить за ноги.

— Пожалуйста, пощадите хотя бы мою сестру, — её голос был едва слышен.

Пытка продолжалась, пока Икуми не сломалась окончательно. Её гордость, достоинство, честь — всё было растоптано в пыль.

— Кто сказал, что ты можешь двигаться? Тебе всё равно, что случится с твоей сестрой? — Ясуно наслаждался её мучениями.

— Я — рабыня Мастера Ясумо на всю жизнь! — эти слова прозвучали как погребальный звон.

Ясуно достал свой член и приказал ей развернуться на коленях, после чего ввел свой эрегированный фаллос в ее разработанное анальное отверстие.

— Хорошо! Этого должно хватить для твоего посвящение в моего раба!

— Я вылью это внутрь, так что впитывайте всё!

Икуми почуствовала как чтото теплое разливается по ее кишечнику и наполняет живот изнутри

— Что это было, неужели ты помочился в меня?!

Её жизнь больше никогда не будет прежней. Она предала всю себя ради спасения сестры, и теперь ей придётся жить с этим грузом до конца своих дней.

Без сил она упала грудью на пол, и только оттопыренная задница, из ануса которой тонкой струйкой стекала моча ее Господина, призывно продолжала соблазнять мужчин.

В комнате воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием побеждённой женщины и торжествующим смехом её мучителя.

Глава 9

Уроки уже закончились, когда Икуми робкими шагами шла в свой кабинет, её одежда всё ещё хранила следы недавнего унижения. Каждый шаг давался ей с трудом, будто невидимые цепи тянули назад в логово разврата.

Вдали слышится голос Акаги. Он разговаривает с кем-то в учительской, его тон обеспокоенный и напряжённый. Икуми останавливается, её сердце пропускает удар.

Она пытается собраться с силами, разглаживает складки на одежде, хотя внутри всё дрожит.

Медленно, почти крадучись, Икуми приближается к учительской. Её пальцы сжимаются в кулаки, когда она слышит голос мужа.

— Икуми, ты закончила с клубной деятельностью? — раздаётся его радостный голос.

Она делает глубокий вдох и отвечает, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Я как раз заканчиваю с подготовкой к спортивному фестивалю.

Акаги оборачивается, и их взгляды встречаются. В его глазах читается тревога и забота, которые теперь вызывают в Икуми странное, противоречивое чувство — смесь нежности и желания.

— Почти все уже разошлись, может, пойдём домой вместе? — предлагает он.

Икуми отводит взгляд, её губы дрожат. В глубине души она всё ещё любит мужа, но что-то тёмное и порочное просыпается в ней: — Извини. Мне ещё немного нужно поработать над подготовкой к спортивному фестивалю.

Акаги выглядит растерянным, но кивает: — Понятно...

— Я сегодня тоже вернусь поздно... — добавляет она, отворачиваясь.

Прощание выходит натянутым, но в душе Икуми бушует борьба между любовью к мужу и пробуждающейся похотью. Она чувствует, как тёмная сторона её личности начинает брать верх, обещая новые испытания.

В её ушах до сих пор звучат унизительные слова, но теперь к ним примешивается странное возбуждение. Каждый шаг отдаляется от Акаги, уводя её всё глубже в пучину противоречивых чувств.

Уборщик повел Икуми в мужскую школьную раздевалку, воздух в которой пропитан тяжёлым запахом пота. Именно здесьбыло снято видео маструбации ее сестры. Икуми чувствует, как тошнота подступает к горлу.

— Эй, давно жду тебя, сэнсэй! — голос уборщика звучит насмешливо.

— В этой клубной комнате так воняет, но это идеальное место для твоей тренировки! — он обводит рукой помещение.

Он приближается к Икуми, его руки тянутся к её телу.

— Я буду тренировать тебя много раз. Дай-ка посмотрю... — его голос становится хриплым от возбуждения.

Он с силой разводит ее ягодицы и за веревочку достает шарики бенва для тренировки мышц.

— Ты так сильно этого хочешь, твоя задница вся промокла смазкой из твоей киски! И это чопорная учитель физкультуры!

Икуми пытается сопротивляться, но тело в очередной раз предаёт её, когда оргазм сотрясает ее в конвульсиях.

— Ты не можешь больше сдерживаться, правда? Хочешь еще большего?

Он достаёт верёвки:

— Сейчас я привяжу тебя верёвками, которые ты так любишь!

— Прекрати! — кричит Икуми.

Но её слова противоречат телу:

— Твой рот говорит «нет», но тело честно показывает обратное. Только от мысли о том, что тебя будут мучить, твоя киска начинает течь!

Он издевается над ней, достает из кармана заношенные, пропахшие мочей, трусы и как кляп вставляет ей в рот:

— Ты не сможешь вернуться к жизни обычной женщины. Теперь ты будешь только нашей игрушкой!

Икуми чувствует, как её личность разрушается, как похоть берёт верх над разумом. Она уже не та женщина, которой была раньше.

Запах мочи сводит ее с ума и она кончает в очередной раз - сквиртом, залив весь пол в раздевалке.

Остался только последний этап перед полного посвящения в рабыни, и Ясуно передал четкие инструкции, что будет необходимо сделать. Ему хотелось чтобы она выглядила не как просто красивая женщина, а как совершенная устройство для секса.

Глава 10

В учительской во время обеденного перерыва Акаги сидел за столом, листая учебный план. Его лицо выглядело спокойнее, чем обычно — после вчерашнего ужина с Икуми настроение было хорошим, несмотря на её участившиеся поздние возвращения.

Ясуно заметил это и подсел ближе, будто невзначай.

— Сэнсэй, у вас сегодня неплохой вид. С женой всё в порядке?

Акаги кивнул, не отрываясь от бумаг: — Да, вроде бы. Хотя в последнее время она часто задерживается... спортивный фестиваль, клубная деятельность.

Ясуно понимающе улыбнулся, хотя в его глазах мелькнул холодный расчёт.

— Ну, вы же знаете, сэнсэй, иногда рутина убивает страсть в браке. Может, стоит попробовать что-нибудь... непривычное? В постели, я имею в виду.

Акаги поднял взгляд, слегка нахмурившись: — Ты опять за своё, Ясуно-кун?

— Я серьёзно, — Ясуно поднял руки в притворной невинности. — Просто попросите её сделать что-нибудь, чего вы обычно не делаете. Женщины иногда сами хотят попробовать, но стесняются предложить. Если муж сделает первый шаг...

Акаги помолчал. Мысль о том, что Икуми стала далёкой, чужой, не отпускала его. Может, и правда — что-то новое могло бы сблизить их.

— Ладно, — наконец сказал он, не поднимая глаз. — Попробую. Хотя особых надежд не питаю.

Ясуно снова улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли дружеского тепла:

— Уверен, сэнсэй, вас ждёт сюрприз.

После работы Акаги шёл домой, мысленно подбирая слова. Он не знал, что каждый шаг, каждый совет Ясуно — это часть тщательно спланированной ловушки, и что Икуми уже не та женщина, которую он знал.

Икуми тоже вернулась домой раньше обычного. Она переоделась в домашнее и уже стояла у плиты, когда Акаги переступил порог. Запах жаркого наполнял квартиру, и на секунду всё казалось нормальным — как раньше, до всего этого.

— Сегодня рано, — Акаги повесил куртку и заглянул на кухню.

— Решила закончить пораньше, — Икуми не обернулась, лишь чуть дрогнули плечи. — Скоро годовщина, хотелось приготовить что-нибудь особенное.

За ужином разговор шёл спокойно, пока Икуми не опустила палочки.

— Акаги, мне нужно тебе кое-что сказать, — она помедлила, подбирая слова. — У меня... молочница. Врач сказал, пока нельзя. Некоторое время.

Акаги моргнул, затем кивнул: — Это ничего. Подождём.

Тишина повисла между ними. Икуми нервно покрутила кольцо на пальце — обручальное.

— Но... раз скоро годовщина, — она подняла взгляд, и в нём мелькнуло что-то странное, мимолётное, — может, ты хочешь получить что-нибудь в подарок? Что-нибудь... особенное?

Акаги открыл рот, чтобы предложить что-то обычное — ресторан, вечерний круиз, может, новое платье. Но в голове вдруг зазвучал голос Ясуно: «Попросите что-нибудь непривычное. Женщины сами хотят, но стесняются».

Он кашлянул.

— Ну, я недавно... видел одно видео. Там была модель, очень похожая на тебя. У неё был пирсинг... вот тут, — он неопределённо указал на нижнюю часть живота, не поднимая глаз. — И я подумал... ну, это было бы...

Он запнулся. Сказать про DVD целиком язык не повернулся. Он не уточнял, где видел, что за видео, при каких обстоятельствах. Просто бросил это в воздух, как камень в воду, и ждал, как пойдут круги.

Она заставила себя улыбнуться.

— Ты... смотрел такие видео? — голос звучал ровно.

— Я просто случайно наткнулся, — Акаги покраснел. — Забудь. Глупость сказал.

— Нет, не глупость, — Икуми медленно поднялась, собирая тарелки. Её спина к нему — она не могла смотреть ему в глаза. — Я подумаю.

И, Икуми, меня завтра отправляют в командировку, я вернусь где то через неделю, и тогда как раз пройдет твоя молочница, довольный сказал он.

А еще я подумал может быть нам все-таки начать планировать ребенка?

Глава 11

На следующий день после тренировки Ясуно заехал за Икуми на машине. Он был в хорошем настроении, насвистывал мелодию, держа руль одной рукой.

— Оденься попроще. Мы едем в одну клинику, — бросил он, не глядя на неё.

Икуми молча села на пассажское сиденье. Куда угодно. Лишь бы не в комнату к уборщику с его вонючим запахом.

Машина остановилась у небольшого аккуратного здания в тихом районе. Фасад выглядел дорогим — тонированное стекло, безмятежный белый интерьер, запах антисептики и свежих цветов. Это была настоящая частная клиника с сертификатами на стенах.

— Здесь работает один отличный хирург, — Ясуно придержал перед ней дверь. — Он свой человек, так что всё будет чисто и профессионально.

Икуми остановилась у порога:

— Зачем мы здесь?

— Подготовка к дебюту, — Ясуно слегка подтолкнул её в спину. — Тебе сделают пирсинг. Вот сюда, — он кивнул на её грудь.

В кабинете врач — мужчина лет пятидесяти в безупречном халате — встретил их спокойно и деловито. Он разложил инструменты на стерильной салфетке: тонкие металлические штанги с шариками, иглы, зажимы. И сказал ей полностью раздеться.

— Пирсинг сосков. Без анестезии, — Ясуно произнёс это буднично, будто заказывал обед.

Врач поднял бровь:

— Процедура болезненная. Без обезболивания...

— Я знаю, — Ясуно перебил его и повернулся к Икуми. Его губы растянулись в знакомой ухмылке. — Ей не нужна анестезия. Правда, сэнсэй? Ты ведь любишь, когда тебе делают немного больно.

Икуми сглотнула. Хотела возразить, сказать нет. Но слова застряли в горле. Она отвела взгляд.

— Вот видишь, — Ясуно кивнул врачу. — Она согласна.

Икуми легла на кушетку. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Врач надел перчатки, протёр левый сосок антисептиком. Холодная жидкость заставила Икуми вздрогнуть.

— Лежи смирно, — сказал он, не глядя ей в глаза.

Его пальцы сжали сосок, зафиксировали зажимом. Икуми зажмурилась.

— На счёт три. Раз... два...

Игла прошла сквозь плоть на «два».

Боль была острой, жгучей, пронзающей всё тело. Слёзы хлынули сами собой. Она вцепилась пальцами в край кушетки, костяшки побелели.

Врач продел штангу, защёлкнул шарики. Кровь выступила тонкой полоской, и он прижал марлю.

— Один готов, — он протёр инструменты. — Второй.

— Подожди, — Ясуно остановил врача жестом и подошёл к кушетке. — Дай ей немного прийти в себя.

Он сел рядом, положил ладонь Икуми на лоб, убирая прилипшие от слёз пряди волос. Его пальцы скользнули по щеке, мягко вытирая мокрые дорожки.

— Тише, тише, сэнсэй, — его голос стал непривычно мягким, почти ласковым. — Самое страшное позади. Один уже есть.

Икуми задрожала. Она знала, что Ясуно смотрит. Что он наслаждается каждым её стоном, каждой слезой. Она повернула голову — и встретила его взгляд. В его глазах было возбуждение.

— Тебе нравится, сэнсэй? — Ясуно наклонился ближе, почти шепча. — Признайся.

Икуми не ответила. Только закусила губу, чувствуя, как боль в левом соске пульсирует в такт сердцу.

— Вот так, — Ясуно погладил её по волосам. — Молодая девочка. Хорошая девочка.

Икуми закрыла глаза. Она ненавидела себя за то, что тело отвечало на эту ласку, за то, что от тепла его рук боль притуплялась, за то, что на секунду ей стало... легче. И это было страшнее самого прокола.

Ясуно кивнул врачу:

— Теперь второй.

Врач взялся за правый сосок. Зажим. Икуми сжала руку Ясуно — стиснула до хруста.

Игла.

Второй крик был тише — не от меньшей боли, но рука Ясуно держала её, и Икуми кричала в его ладонь, а не в пустоту.

Штанга вошла. Щелчок шарика. Марля.

— Готово, — врач стянул перчатки, но не вышел, а обернулся к Ясуно. — Только соски?

Ясуно окинул взглядом тело Икуми, задержался на животе, на мягкой коже ниже пупка.

— Нет. Сделай ещё капюшон клитора. Для красоты.

Врач кивнул, достал новое украшение — небольшое изогнутое колечко с камнем.

— Лежи, — бросил он Икуми.

Икуми даже не дёрнулась. Она лежала с закрытыми глазами, пальцы всё ещё подрагивали после двух проколов. Когда холодный антисептик коснулся выльвы, она открыла глаза.

— Это ещё что? — её голос был хриплым, сорванным.

— Прокол над клитором, — Ясуно пожал плечами с деланной беззаботностью. — Подумаешь. В серёжке будет смотреться красиво. Дебют всё-таки.

— Но это же будет совсем больно, — законючила Икуми.

— Хорошо, мисс Икуми Пожалуйста, сядьте в гинекологическое кресло откиньтесь назад и поставьте лодыжки в стремена для вашего удобства, — сказал доктор.

Осторожно приподнявшись, Икуми смогла уместить свою попу на гинекологическом кресле так, чтобы промежность оказалось на самом краю. Медленно она поднимала по одной ноге и вставляла лодыжки в стремена кресла. Глядя на прекрасную женщину перед собой, он не мог поверить в удачу Ясуно.

Ясуно заметил заинтересованный взгляд доктора, и предложил ему не стеснятся его и делать то, что он посчитает нужным.

В этот момент Икуми почувствовала, как кончики пальцев доктора поглаживают всю длину ее влагалища, и к своему полному смущению и шоку, она ощутила свою смазку от его прикосновений. Икуми увидела, как доктор подняла пальцы правой руки, чтобы показать ее господину, что она действительно влажная, и увидела, как его пальцы блестят от влаги.

Доктор опустил губы на вагину Икуми и начал вылизывать их. Он уткнулся носом в клитор Икуми, а затем вставил язык как можно глубже, чтобы быстро попробовать ее самые сокровенные выделения.Когда он оторвал рот от её влагалища, Икуми разочарованно застонала, так как ощущение его языка оказало на неё успокаивающее действие. Она попыталась приподнять бёдра, чтобы он продолжить ласкать её. Но Ясуно велел прикратить им играться и делать третий прокол.

Доктор оттянул капюшен клитора и острая боль опять пронзила тело Икуми, ее глаза закатились, и она внезапно закричала от оргазма.

Оргазм Икуми длился вечность. Когда ее тело наконец перестало извиваться на столе и в путах, все вокруг погрузилось во тьму.

Это ей вместо анестезии, приказал Ясуно, но давайте все таки перевезем в операционную и займемся грудью.

Какой размер она хотела, но Ясуни прервал его, она полностью доверяет мне, а мне нравятся большие груди четвертого размера, которые прекрасно будут смотреться с ее тонкой талией

В операционной было холодно. Икуми безсознательно лежала на столе, пока анестезиолог ставил капельницу.

Очнулась Икуми в палате. Грудь была туго перевязана, каждый вдох отдавался тупой болью. Соски горели — две тонкие металлические штанги проходили сквозь них, блестя в тусклом свете. Клитор терся постоянно о колечко и посылал приятные разряды.

Ясуно сидел в кресле у окна, листая телефон.

— Проснулась? Хорошо. Врач сказал, всё прошло идеально. Через неделю снимем повязки, через две — заживёт.

Икуми медленно подняла руки, коснулась бинтов. Грудь была больше — заметно, ощутимо больше. Чужая. Она не узнала собственное тело.

— Зачем... — её голос был хриплым после наркоза.

— Затем, что дебют — это не школьная вечеринка, — Ясуно убрал телефон в карман. — Там будут смотреть. И платить. Ты должна быть... товаром. Качественным товаром.

Икуми закрыла глаза. Боль пульсировала в груди, и с каждым пульсом она чувствовала, как исчезает та женщина, которой была раньше. Учительница. Жена. Сестра. Оставалось только тело — переделанное, проколотое, чужое.

— Через пару недель снимем повязки, и ты не узнаешь себя, — Ясуно встал, поправил куртку.— Как раз к годовщине с мужем. Подари ему сюрприз.

— Отдыхай. Завтра заберу.

Дверь закрылась. Икуми осталась одна. Она медленно коснулась металлической штанги в соске — холодная, чужая, неотвратимая. Ещё одно клеймо. Ещё один шаг, после которого нет возврата.

Через несколько дней после выписки Икуми сидела перед зеркалом в ванной и разглядывала своё лицо. Три прокола заживали, но тяжесть в груди, посторонний блеск металла под одеждой — всё это напоминало о клинике каждый раз, когда она двигалась.Врач объяснил что отёчность значительно спадает через пару недель, а ткани адаптируются к имплантам.

Но лицо... лицо оставалось прежним. Тонкие губы, но красивые черты. Лицо учительницы. Жены. Той женщины, которая исчезала с каждым днём.

Икуми достала телефон, открыла карту клиник. Нашла ту же, куда её возил Ясуно. Позвонила. Записалась на консультацию.

В тот же день она ехала в клинику одна. Без Ясуно. Без чьего-либо давления. Она сама приняла это решение — и от этого было не легче, а страшнее.

Врач — тот самый, пятидесятилетний, спокойный — встретил её в кабинете.

— Контурная пластика губ. Филлеры на основе гиалуроновой кислоты, — он объяснял буднично, показывая фотографии до и после. — Какой результат хотите?

— Больше, — сказала Икуми тихо.

Врач поднял бровь:

— Если ввести слишком много, результат будет... неестественным. Губы могут выглядеть...

— Я знаю, — Икуми перебила его. — Сделайте столько, сколько возможно за один раз.

Врач помолчал, затем кивнул. Профессионал. Не задаёт лишних вопросов.

— Ложитесь.

Икуми легла на знакомую кушетку. Врач надел перчатки, обработал губы антисептиком. Тонкая игла вошла в нижнюю губу — покалывание, давление, растяжение изнутри. Потом верхнюю. Снова игла, снова филлер.

Было не столько больно, сколько странно. Икуми чувствовала, как губы набухают, становятся плотнее, тяжелее. Натягиваются. Она смотрела в потолок и думала: зачем? Зачем мне это?

Снова и снова — врач вводил всё больше, слоя за слоем, затем вылеплял пальцами новую форму и объём.

Икуми неожиданно для себя втянула его большой палец, и начала сосать своими новыми губами, которые плотными валиками обхватывали его.

Врач улыбнулся и объяснил: пирсинг и новые губы увеличили чувствительность — не только физическую, но и другую, глубже. Сексуальность, которая открывалась заново для неё самой.

Икуми парковала машину у подъезда и несколько минут просто сидела, глядя в зеркало заднего вида. Новые губы — пухлые, неестественно полные — ещё побаливали. Она провела кончиком языка по верхней губе и почувствовала приятную приятную прохладу, лёгкое онемение, как после мятной конфеты. Странное ощущение — будто чужое, но уже её.

Оставалась еще неделя до конца командировки мужа.