ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Синди лежала в высокой траве, ещё ощущая внутри затухающую пульсацию от посещения недавнего жеребца — его семя, остывая, тяжело перекатывалось в глубине её живота, а мышцы влагалища и ануса всё ещё слабо, судорожно сокращались, будто всё ещё доили уже ушедший ствол. Солнце пекло плечи, тело было липким от лошадиной слюны, конской спермы и собственного пота, и каждый мускул ныл от только что пережитого оргазма. Она лежала еще долго, глядя в высокое небо и чувствуя, как по внутренней стороне бедра медленно стекает сочившаяся из неё сперма. Где-то рядом фыркнул жеребец, и она лениво улыбнулась, припоминая, как он сношал её.

Наконец она заставила себя подняться. Ноги дрожали, колени были в ссадинах от травы, а промежность горела, но приятной нежной болью. Она побрела обратно к дому, не торопясь, позволяя солнцу высушивать на коже блестящие разводы. Внутри дома было прохладно и тихо. Она прошла на кухню, налила себе воды из кувшина, и только тут заметила на столе свой мобильник — она оставила его здесь утром, когда ушла на пастбище. Взяла его, покрутила в пальцах и, повинуясь внезапному порыву, набрала номер Оскара.

Он ответил после третьего гудка. В голосе его была та самая деревянная скованность, которая накопилась за недели разлуки и неопределённости — попытка звучать спокойно, хотя дыхание выдавало волнение.

— Приезжай, — сказала она, растягивая слова, будто смакуя каждый звук. — Здесь ты узнаешь, каким должен быть мужчина.

— Что значит — узнаю? — переспросил он. — Ты пропала на месяц, не звонишь, а теперь…

— Я встречу тебя в аэропорту, — перебила она. — Не бери с собой нижнего белья. Оно тебе не понадобится.

Он замолчал, и в этом молчании она услышала, как ломается его сопротивление. Она ясно представила, как у него между ног набухает член — от заманчивого предложения . Нет, он не станет спорить; он слишком хочет её, слишком изголодался по ней, по её телу, по её запаху — тому самому запаху, который так сильно поменялся. Если бы он знал, чем сейчас пахнет её разгорячённое тело: мускус лошади, соль пота, сладковатая кислинка женских соков и густой, животный дух конской спермы, смешавшийся с её собственной смазкой на бёдрах и животе, — он бы очумел от того, как она изменилась. Он ведь помнит её ханжой, а теперь… Но она не дала ему времени на размышления; она просто знала: он купит билет. Так и вышло — он позвонил через час и сказал, что вылетает утром.

Оскар вышел из терминала в Форте-Лодердейл, щурясь от яркого света, и не сразу узнал её. Она стояла на тёплом асфальте в открытых босоножках, ее верх скрывался лишь под крохотным бикини, а под короткой юбкой угадывалась нагота, хотя он этого не успел заметить. Загорелая до черноты, с распущенными волосами, падающими на скулы она напоминала лесную фею. Её тело изменилось: кожа стала медовой, плотной, блестела от масла, которым она натёрлась утром, а набухшие соски проступали сквозь тонкую ткань топа. Она улыбалась — сытой, ленивой улыбкой, которой он у неё никогда не видел; губы припухли и лоснились — словно она только что закончила долгий, глубокий минет, после которого рот уже не складывается в прежнюю милую улыбку.

Он открыл рот, чтобы поздороваться, но она уже прижалась к нему, закинула руки на шею и поцеловала — сразу, глубоко, просунув язык так далеко, как только может позволить девушка, привыкшая заглатывать мужские члены внутрь глотки и облизывать при этом яйца. Вкус её рта — солёный, терпкий, с металлическим оттенком свежей спермы, чуть горьковатый от конского предэякулята — ударил ему прямо в мозг. Член в штанах дёрнулся, набух, упёрся в ширинку так сильно, что Оскар почувствовал, как головка трётся о жёсткую ткань джинсов, а из уретры выдавилась капля смазки, оставившая на штанине тёмное пятно.

— Это на дорожку, — прошептала она, отстраняясь, и провела языком по своим блестящим губам. — Поехали. Увидишь, где я теперь живу.

В машине она молчала. Только положила ладонь ему на бедро, и каждый раз, когда машина подскакивала на гравии, её ладонь касался его паха — легонько, дразняще, и Оскар чувствовал, как его член с каждым таким прикосновением всё сильнее ноет, пульсируя в такт сердцу. Другой рукой она небрежно раздвинула бёдра и завела пальцы под юбку, гладя себя и натирая клитор. Оскар покосился и заметил, что под короткой юбкой на ней нет трусов — его взгляду открылась блестящая гладкая кожа и влажные набухшие валики губ.

Он смотрел в окно на плоские зелёные пастбища, на лошадей, пасущихся вдали; вдыхал воздух, который пах травой, навозом и другими запахами, которых не бывает в большом городе. Он хотел спросить, что же с ней тут происходило, но язык прилип к нёбу: происходящее казалось настолько нереальным, что он не знал, как действовать. Остановить машину и взять её прямо здесь, на обочине? Он отогнал эту мысль, парализованный зрелищем её ласкающих пальцев. Синди же в душе недоумевала: почему он все еще не бросился на неё?

Ранчо встретило их запахом цветущих растений и жаром земли, которая ещё не дождалась прохлады заката. Оскар вышел из машины и замер. В тени густой пальмы, прямо во дворе, на разложенном шезлонге двигались два тела. Бак Морган вонзался в жену сзади — Гейл лежала на боку, отодвинув одну ногу в сторону, и её бёдра медленно подавались навстречу каждому толчку, а из соединённых тел доносились влажные, хлюпающие звуки — смазка Гейл смешавшись с чей-то спермой, вытекала из растянутого влагалища. Над парой тел возвышался огромный немецкий дог Самсон, и его шершавый язык деловито ходил вверх-вниз по промежности Гейл — раздвигал половые губы, скользил по клитору, облизывал член мужа каждый раз, когда тот выходил наружу, собирая соки и унося их в свою пасть.

Рядом с шезлонгом стоял Шон, сводный брат Синди, совершенно голый и с немного опавшей эрекцией. Шон медленно мастурбировал свой длинный, толстый член, не сводя глаз с матери. Контраст между юношеским лицом и грубой, почти звериной позой поразил Оскара. Шон ухмыльнулся и подмигнул гостю, продолжая водить кулаком по стволу, и Оскар увидел, как из-под крайней плоти выдавливается и стекает по пальцам прозрачная нить.

Оскар застыл: щёки его вспыхнули, а плоть среагировала быстрее разума: член напрягся и натянул ткань джинсов.

Синди перехватила его взгляд.

— Ничего не говори, — тихо сказала она, накрыв ладонью его вздыбленный пах. Её пальцы обхватили твёрдый ствол сквозь джинсу, и Оскар почувствовал, как его собственное тело предаёт его — Это на ранчо такое же естественное занятие, как дыхание. Привыкнешь, вот увидишь.

Гейл приоткрыла глаза, увидела гостя и только застонала, растянув рот в улыбке. Она сжала бёдра плотнее вокруг члена Бака и только настойчивее прижимала морду пса к своему клитору, пока Самсон не зарычал, ускоряя работу языка. Бак, не прерывая траха, махнул гостю рукой и хрипло прорычал:

— Добро пожаловать в Глейдс, парень! Шон, покажи гостю его комнату. А ты, Синди, проследи, чтобы он не уснул один.

Шон подошёл ближе — его член покачивался от налитой крови. Он положил руку Оскару на плечо, и от этого прикосновения по телу гостя пробежала дрожь — не от страха, а от странного, незнакомого возбуждения. Запах чужого пота и мужского семени ударил в ноздри, и Оскар с ужасом осознал, что его собственный член отозвался новой волной возбуждения.

— Пойдём, — сказал Шон. — Сеструха приготовила для тебя кое-что особенное.

Синди взяла Оскара за руку, и они втроём вошли в дом.

В прохладной полутьме гостиной Синди прижалась к нему всем телом, и Оскар ощутил, как её горячие, липкие от пота груди расплющиваются о его грудь, как её бёдра прижимаются к его бедру, и от неё пахло так сильно — женщиной, пороком, сексом. Шон прошёл к дивану и сел, с интересом наблюдая за ними.

— Сегодня ночью, — прошептала Синди, обдувая его шею горячим дыханием, — ты увидишь такое, от чего забудешь, как тебя зовут.

Синди тем временем уже расстёгивала ремень на его джинсах, её пальцы ловко вытащили пряжку, расстегнули пуговицу, и молния разошлась с резким звуком. Оскар почувствовал, как тёплый воздух коснулся его напряжённого члена, уже высвободившегося из брюк и прижатого к животу, мокрого от смазки.

— Доверься мне, — прошептала она, обхватив его ствол ладонью и сжав с лёгким движением. Оскар застонал, не в силах сдержаться. — Ты даже не представляешь, насколько глубоко я тебя затяну.

И Оскар почувствовал: последняя стена в нём рухнула — ещё до того, как начался первый урок, когда её рука скользнула вниз по его члену к яйцам, а губы Синди накрыли его рот, забирая дыхание.

Воздух в главной спальне Глейдса сгустился до состояния сиропа. Пахло разогретым деревом, мужским потом, но прежде всего — ею. Запах поднимался от раздвинутых бёдер Синди тяжёлый, сырой, почти звериный — так пахнет земля перед ливнем, когда почва уже не впитывает, а исторгает из себя всю влагу. Её половые губы набухли до глянца и разошлись сами собой, обнажив вход — тёмный, пульсирующий, исторгающий прозрачную тягучую жидкость. Она не текла ручьём — она накапливалась, собиралась в складке у промежности и лишь потом, переполнившись, стекала по ягодицам на простыни.

Оскар стоял в трёх шагах, и его тело отвечало помимо воли. Член поднялся так туго, что головка вылезла из крайней плоти до половины, натянув кожицу до блеска. Из уретры выступила капля предэякулята — не жидкая, а густая, как разогретый мёд, — и повисла нитью, соединившей его с полом. Он чувствовал, как его собственные яйца поджимаются, готовясь к работе.

Гейл сидела в кресле у стены. Она не просто смотрела — она уже трогала себя. Её пальцы исчезли под подолом лёгкого чёрного платья, и по ритмичным движениям запястья было ясно: она вводит их внутрь, медленно, по суставам. На внутренней стороне бедра проступило мокрое пятно, и когда она развела ноги чуть шире, блеснула капля, сорвавшаяся с края кресла на пол. Глаза Гейл были прикованы к дочери, но дыхание уже сбилось, а губы приоткрылись, выпуская короткие влажные выдохи.

— Она готова, — произнёс Шон, кивая на сестру. — Начинай. Ты в вагину, я в анус. Как заполним, Бак добавит рот. Работаем без пауз.

Синди сама оттянула пальцами пошире малые губы и прдоставляя полный доступ. Вход во влагалище сокращался, вытолкивая новые порции смазки, — приглашая внутрь.

Оскар вошёл без раскачки. Головка продавила горячую скользкую щель, и он сразу загнал член до основания. Влагалище обхватило его плотно, как разогретая перчатка, и тут же сжалось — раз, другой, пробуя и доя член. Изнутри выплеснулась смазка и потекла по мошонке на простыню.

Он начал трахать. Двигался без остановки, короткими быстрыми толчками, потом вынимал почти полностью и снова загонял. Трение члена о стенки было ощутимым, но такое количество смазки приносило комфортное вхождение: каждый раз, когда он выходил, её малые губки вытягивались за ним, а когда входил — выдавливали сок с звонким хлюпаньем. Уже через минуту его пах был залит, и лужа на простыне приближалась к размерам тарелки.

Шон попросил их перевернуться и начал разрабатывать ей анус. Пальцы пошли туго: первый проскочил с влажным чмоканьем, второй — с сопротивлением. Он двигал ими вперёд-назад, растягивая сфинктер, пока не смог ввести третий. Синди дёрнулась, её влагалище сжалось так, что Оскару пришлось остановиться. Тогда Шон вынул пальцы и приставил головку и нажал. Анус раскрылся, пропуская головку, а потом сразу ствол провалился весь до яиц.

Теперь двое работали в противофазе. Оскар входил — Шон выходил. Обратный цикл — Шон входил, Оскар выходил. Ритм держали ровный, как поршни. Смазка из вагины хлестала при каждом толчке, смешиваясь с анальной слизью, которую выдавливал член Шона. Оскар чувствовал через перегородку, как твёрдый ствол скользит вдоль его собственного — туго, с нарастающим давлением.

Через несколько минут Шон скомандовал смену позы.

— Оскар, оставайся лежать, но переверни ее на спину. Раздвинь ей ноги и держи. И заходи в нее сзади.

Оскар вышел — с чавкающим звуком, — Синди села на четвереньки над ним и приставила член к своей разработанной заднице и резко опустилась на его член, застонав: в такой позе он вошёл до упора и упёрся надавил изнутри через перегородку на шейку матки. Он завалил ее спиной на себя, обхватил её бёдра и развёл её ноги в стороны, широко, открывая промежность полностью. для Шона. Теперь она лижала на нём, насаженная на кол, и совершенно раскрытая.

Шон ввел свой большой член в ее разработанное, не сопротивляющееся жаркое лоно, также уперевшись в матку . Теперь Синди была заполнена двумя членами, и оба входили в неё синхронно: один через влагалище сверху, второй через анус снизу. Трение между ними усилилось — Оскар чувствовал, как член Шона трётся о его собственный через истончившуюся перегородку, все больше расширяясь от возбуждения, и каждое движение внутри гостеприимного зада отдавалось в яйцах острой, почти болезненной пульсацией.

Синди больше не двигалась сама. Она как двигатель внутреннего сгорания чувствовала как члены, словно поршни, напитывают ее благодатной смесью, и каждая искра готова была воспламинить ее. Оскар толкал тазом вверх, Шон вбивал сзади. Ритм сбивался иногда, они сталкивались внутри неё и замирали на секунду, распирая её до предела, а затем снова расходились. Смазка и слизь стекали по его промежности, ее глаза закатились, руки были сжаты и все тело натянута как струна .

Гейл в кресле больше не сдерживалась. Она задрала платье до пояса и мастурбировала открыто, жёстко. Пальцы правой руки ходили во влагалище — три сразу, без подготовки, — а левая растирала клитор. Она смотрела на то, как её дочь насажена на два члена одновременно, как брызги смазки разлетаются при каждом толчке, и её собственная рука двигалась всё быстрее. Три пальца уже было мало ей, она добавила четвёртый, растягивая себя, и из неё на кресло выплеснулась струя — прозрачная, тёплая, пахнущая мускусом. Она как и дочь кончала сильно со сквиртом.

Бак вошёл в игру, когда двойное проникновение снизу уже вошло в стабильный темп. Он встал рядом с кроватью, взял Синди за затылок и повернул её голову к себе. Та открыла рот и приняла его член сразу до глотки — без кашля, без сопротивления, горло уже было разработано под этот размер. Бак начал трахать ей лицо короткими, частыми движениями, держа за волосы. Слюна текла по лицу Синди, размазывая тушь на глазах и падала на волосы.

Теперь она была заполнена полностью: рот, влагалище и анус. Ни одного пустого отверстия. Мужчины наращивали темп, и комната наполнилась звуками — мокрыми, шлёпающими, хлюпающими. Запах стал почти невыносимым: мускус, хлорка, пот смешались в один густой дух.

Оскар почуствовал что готов разрядиться первым. Яйца подтянулись к телу, член еще больше расширился. Он чувствовал, как сперма поднимается от промежности — горячая, неизбежная. Он вбил таз вверх до упора и начал кончать. Семя ударило струями глубоко внутрь. Семь спазмов, потом ещё два остаточных. Он ослаб, но не вышел: остался внутри, чувствуя, как его сперма уже начинает вытекать обратно по стволу.

Шон продолжал ещё с полминуты, а затем тоже кончил , с глухим рычанием. Его сперма была жиже, он сегодня уже кончал в 3й раз, она вылилась в Синди почти без толчков, просто горячей волной.

Синди взорвалась оргазмом. Сначала задрожала, потом закричала — крик вышел приглушённым, потому что рот был забит членом Бака. Её влагалище сжалось до спазма вокруг Шона, ее анус выжимал из Оскара остаткиести, и стиснулся так, что тот не мог выйти. Тело билось в конвульсиях, и из обоих отверстий одновременно хлынула жидкость — мутная, белая от спермы, с комками.

Бак кончил ей в горло, не вынимая. Синди не успевала глотать — часть вылилась из носа и пузырилась. Только когда он сжал яйца до конца и выжал всё до капли, он отступил и дал ей прокашляться, выплёвывая остатки.

Трое мужчин наконец вышли из неё, она лежала распластанная, тяжело дыша, с распухшим влагалищем и анусом, из которых обильно вытекала смешанная сперма — белая, с прозрачными прожилками, стекавшая на простыни и образующая внизу под её ягодицами белёсую лужу. Её клитор всё ещё подёргивался, губы половых органов сильно разошлись вокруг зияющей дыры, а анус медленно сжимался, выталкивая последние порции семени. Гейл подошла, опустилась между её ног и начала слизывать всё до капли, её язык двигался по распухшей промежности, забирая смешанную сперму и глотая её с удовольствием, а Синди улыбалась Оскару мокрыми, блестящими губами.

— Вот так, — выдохнула она, когда мать наконец оторвалась, оставив её промежность чистой, но всё ещё подрагивающей. — Теперь ты знаешь, зачем приехал.

Самсон скулил рядом у края кровати, тыкаясь носом в мокрую простыню.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Синди проснулась не от света, тот ещё тлел за пыльными окнами, а от внутреннего зова, острого и неотпускающего. Ей нужно было снова заполнить ее ненасытные дыры. Не просто члены, не просто акт, а полное, безоглядное принятие, возможное лишь после того, как её тело раскроют так широко, что границы меж её плотью и миром исчезнут. Она хотела чего то большого, плотного, длинного, как член лошади или кулак мужчины внутри себя, и эта мысль пульсировала внизу живота горячей точкой.

Тело помнило вчерашнее: влагалище ещё припухло, налитое тяжестью, анус хранил влажную, расслабленную податливость, и каждое движение по простыне ощущалось как прикосновение рук ласкающих ее тело. Но вместо усталости от вчерашнего действия Синди ощущала лишь нараставший, глубинный зуд, зародившийся где-то в самой сердцевине кишечника и расходившийся волнами к позвоночнику. Она сжала бёдра и тихо застонала: пустота внутри требовала запредельной наполненности — вагинально, анальной, запредельной, той, что вывернет её органы потом наизнанку.

Она повернулась к Оскару, спящему рядом, и провела ногтями по его бедру:

— Сегодня я хочу, чтобы меня растянули так, как ещё никто не растягивал. Два кулака в задницу. Для него — она кивнула в сторону конюшни — анально. Я не успокоюсь, пока не почувствую его здесь, у себя в кишках. Я хочу, чтобы он вошёл весь целиком, так я еще не пробовала.

Оскар, ещё сонный, ухмыльнулся и положил ладонь на её ягодицу, сжав: — Успеется. Сначала ты должна заслужить это. Ты хоть помнишь, что ещё месяц назад даже не разрешала попробовать с тобой в попку? Ломалась, ханжу из себя строила. А теперь — два кулака в задницу и конский член. Быстро же ты изменилась. ЛКонечно же ты это получишь, я сам хочу на это посомтреть, но сначала докажи, что хочешь по-настоящему.

И начался день, в течение которого её желание должно было вырасти до размеров одержимости. Родные сговорились специально помучать Синди в ее нимфомании, в том что начало полностью заполнять ее сущность.

За завтраком Гейл потеребила её соски, и Синди вздрогнула, расплескав молоко. Бак, проходя мимо, ущипнул её за ягодицу и приаскал пальцем ее звездочку — не сильно, но так, что мышцы ануса сжались в ответ, напоминая о вчерашней наполненности и о том, что он, её приёмный отец со своим огромным членом вполне сгодится для наполнения ее похотливых отверстий. Оскар же не позволял ей и намёка на разрядку: стоило Синди прижаться к нему бёдрами, как он отстранялся и говорил с ленивой усмешкой:

— Нет. Ты будешь молить за то что не позволяла мне раньше. Иди расскажи всем, как именно ты хочешь этого. Как хочешь, чтобы твой зад разорвали для жеребца, может быть тебе кто-то поможет.

И Синди рассказывала. Сначала шёпотом, краснея, уткнувшись в плечо Бака, пока тот перебирал сено:

— Я хочу чувствовать его всего. Каждый сантиметр. Хочу, чтобы мой анус раскрыли так, чтобы конь вошёл целиком и я ощутила его яйца у себя между ног. Хочу быть его задней дырой. Растяни меня, папа.

Бак от таких слов застонал, но только провёл ладонью по её спине, не опускаясь ниже.

Позже, у колодца, Шон, заметив, как Синди трётся о деревянный сруб, остановил её, зажав между своим телом и стеной:

— Скажи мне. Вслух. Громче. Что ты хочешь, чтобы с тобой сделали? Что должно войти в твою растянутую задницу?

И Синди, облизывая пересохшие губы, выдавила из себя слова, ставшие её молитвой:

— Я хочу руки в мой зад. Я хочу быть такой раскрытой, чтобы даже не заметить, как в меня войдёт член жеребца. Я хочу быть просто анальной дырой. Его дырой и вашей. Растяните же меня.

Шон, тяжело дыша, убрал её руки, не позволив коснуться его паха, и ушёл, оставив её дрожащей на солнцепёке.

К полудню Синди металась по двору, как дикая кошка в течке. Она подходила к Оскару, когда тот помогал чинить сбрую, и, запустив руки в его штаны, нащупывала горячий, напряжённый член — но он мягко брал её запястье и вынимал:

— Нет. Ты ещё не готова. Ты должна захотеть этого так сильно, чтобы боль стала наслаждением. Расскажи Гейл, что ты будешь чувствовать, когда конь войдёт в твой раскуроченный зад.

Синди, задыхаясь, шла к Гейл, которая поливала цветы, и, опускаясь перед ней на колени, говорила:

— Я буду чувствовать, как он двигается у меня в животе. Как его ствол трётся о стенки кишечника, которые растянут так, что они станут прозрачными. Я хочу, чтобы после этого из моего ануса вытекало его семя, а я не могла сжать мышцы, потому что их больше нет. Там, внизу, будет зиять дыра размером с кулак.

Гейл слушала, наклоняя лейку, и вода медленно текла в пыль. Она погладила Синди по голове как ребёнка, но ничего не позволила ей.

Весь день они дразнили её мимолётными прикосновениями: щипками за набухшие соски, тёплыми ладонями на пояснице, горячим дыханием в ухо, когда Бак шептал ей, какая она будет красивая, насаженная на конский член задним ходом. Но каждый раз, когда её дыхание учащалось и ноги начинали подкашиваться, кто-нибудь отстранялся, и Синди оставалась с разрывающей пустотой между ног, истекающая смазкой, с ноющим анусом, который требовал немедленного заполнения.

К вечеру она была сломлена. Не физически — воля её растворилась в желании. Синди, полностью обнажённая, подошла к Баку, уткнувшись лицом в его грудь. По бёдрам у неё текли струйки собственной смазки, а анус, самопроизвольно сокращаясь, выдавливал прозрачную слизь — тело готовилось, даже не спрашивая разрешения. Голос её был тих и абсолютно спокоен:

— Я готова. Даже если это разорвёт мою задницу. Я готова. Возьмите меня.

Бак, её приёмный отец, почувствовал момент и кивнул. Пытка закончилась, интересная предстояла работа.

Вечер опустился на пастбища душным покрывалом. Зной отступил, уступая место крикам первых ночных сверчков и запаху сена, смешанному с мускусом животных. В амбаре, под тусклым фонарём, уже стоял золотистый жеребец — тот самый, с которым Синди была знакома, — и его возбуждение выдавало набухающее, выдвигающееся из ножен естество. Почуствовав запах Синди у жеребка показалась тёмная головка, блестящая от смазки, за ней медленно выползал сам ствол — удлиняясь и удлиняясь, пока не достиг больше полуметра длины, толщиной с добрую пивную банку. Синди помнила: во влагалище он помещался от силы наполовину, упираясь в шейку матки и заставляя её кричать от смеси боли и удовольствия. Но зад, растянутый должным образом, мог принять гораздо больше — все эти сантиметры, вплоть до самого основания, где ствол переходил в набухшие яйца размером с хорошие яблоки. Там, вглубь, прямая кишка изгибалась и растягивалась, способная вместить то, о чём влагалище и мечтать не могло. Эта мысль заставляла Синди дрожать.

Гейл готовила смесь, и её пальцы двигались размеренно, втирая масло в ладони Бака. Она массировала каждый его палец, разминала суставы, делая руки скользкими, и приговаривала негромко:

— Сегодня ты откроешь её анус так широко, как только возможно. Сначала один кулак, потом второй. Не торопись. Ты должен почувствовать, как её зад расслабляется и раскрывается под твоими руками.

Шон и Оскар сидели на тюках у стены, их члены уже напряжённо упирались в ткань штанов, но они не вмешивались — они были зрителями, свидетелями, и их дыхание сбивалось в такт с каждым движением Гейл.

Синди опустилась на колени на копне сена, широко разведя бёдра. Её промежность, ещё хранившая следы ночных утех — покрасневшие, набухшие губы, приоткрытый анус, влажный от остаточной смазки, — была открыта всем, и в этом беззастенчивом обнажении было больше зова, чем во всех словах. Она прогнулась в спине, подставив ягодицы, и Бак увидел, как её анальное отверстие медленно, словно в такт дыханию, сжимается и расслабляется, выпуская прозрачную каплю слизи — знак того, что кишечник уже начал самоочищение, готовясь к вторжению.

Бак опустился на колени сзади, и его ладони легли на её ягодицы, раздвигая их шире, обнажая влажную, тёмную ложбинку. Он нанёс масло на пульсирующее анальное кольцо и начал массировать его круговыми движениями — медленно, вдавливая тёплую жидкость в каждую складочку. Смазка пузырилась, проникая внутрь, и Синди застонала, вращая задом, подставляя то одну, то другую сторону, пока сфинктер под его пальцами то сжимался, то раскрывался, впуская кончики пальцев.

Когда первый палец скользнул в прямую кишку, мышцы сжались, но тут же расслабились. Второй вошёл легко, третий — уже плотнее, и Бак начал осторожно вращать рукой, растягивая анальный сфинктер, ощущая, как горячие, скользкие внутренние стенки обхватывают его пальцы, пульсируя в магическом ритме. Синди подалась назад, и из ануса вытекло масло; Гейл, склонившись, облизала эту дорожку, проведя языком от сжатой плоти до клитора, заставляя дочь стонать громче и выталкивать ещё больше жидкости.

— Больше, — выдохнула Синди, оглянувшись через плечо. Глаза её затуманились, а по бедру скатывалась капля пота. — Дай мне больше. Растяни мой зад.

Бак поджал большой палец и начал вводить всю кисть в её задний проход. Сначала пальцы, затем костяшки — и вот уже его кулак, покрытый скользкой плёнкой масла, исчез внутри с влажным, чавкающим звуком. Синди вскрикнула, спина выгнулась дугой, но она тут же сознательно расслабила мышцы таза, и Бак почувствовал, как анальный сфинктер, сперва сопротивлявшийся, вдруг раскрылся, пропуская запястье глубже в прямую кишку. Его охватило жаром: кишечник обхватывал его руку — пульсирующий, живой, и через стенки он ощущал биение её сердца. Медленно, почти ритуально, Бак начал двигать кулаком, вращая его, нажимая изнутри на податливые кишечные стенки, и Синди завыла от удовольствия, раскачиваясь навстречу.

Он вытащил кулак, и анус остался зияющей дырой размером с дверной глазок, из которой медленно вытекала густая слизь, стекая на бедра и дальше на солому. Внутренние стенки прямой кишки розовели в свете фонарей, пульсируя, как живое сердце. Гейл добавила ещё масла, щедро залив им и растянутое анальное отверстие, и обе руки Бака. Она руками растянула еще больше в разные стороны ее упругие упругие щечки бедер. Бак сложил пальцы обеих кистей в конус и приставил их к разверстому анусу.

Синди закричала — сначала от острой, раздирающей боли, которая огнём прошлась по пояснице, а потом сменилась волной запредельного удовольствия, разлившегося от раскуроченного ануса к соскам, к пальцам руг иног, метнувшегося к корням волос и к кончику клитора. Мышцы тазового дна сопротивлялись, но уступали — миллиметр за миллиметром. Бак слышал, как её дыхание сбивается, как она всхлипывает от напряжения, а её влагалище, стиснутое снизу, выпрвскивает струйку сока, которая потекла по бедру к колену. Шон и Оскар сжимали свои члены сквозь ткань, а Гейл, чтобы помочь и им, подошла и, запустив руки в их штаны, одновременно обхватила оба горячих ствола, начав размеренно их надрачивать в такт движениям Бака.

Обе кисти отца вошли в задницу приемной дочери по запястья. Бак замер, поражённый ощущением — его руки были внутри, полностью, и стенки кишечника пульсировали вокруг его предплечий, сжимаясь волнами, как родовые схватки. Синди рыдала от наслаждения, раскачиваясь вперёд и назад; её анус широко раскрылся вокруг его рук, и Бак мог видеть, как внутри двигаются его собственные пальцы, как розовая плоть обхватывает его запястья.

Сквозь собственный стон Синди обернулась через плечо, и в этом движении было дикое, почти животное нетерпение:

— Ведите жеребца! Теперь он точно поместится в мой растянутый зад!

Бак осторожно вынул руки, и анус Синди остался широко раскрытым — зияющим, как переспелый плод, с тонкими нитями масла, соединяющими края. Влажная, тёмно-розовая глубь манила и обещала вместить немыслимое. Он подвёл золотистого жеребца, чей член стоял как копьё — толстый, тёмный, истекающий смазкой. Запах мускусной плоти ударил ему в ноздри. Бак, схватив конский ствол у основания и направляя его сам, одновременно придерживая жеребца за узду, чтобы тот не останавливался, приставил головку к раскрытому анусу.

Плоть вошла почти без сопротивления — с мерзким, сочным хлюпаньем, от которого у всех перехватило дыхание. Синди зашлась воем: огромный ствол заполнил её прямую кишку до самого дна, выбивая воздух из лёгких и заменяя его дикой, почти невыносимой наполненностью снизу. Двойной анальный фистинг сделал своё дело — она могла принимать коня глубже, чем когда-либо, и Бак видел, как живот Синди вздувается изнутри при каждом толчке, обрисовывая контуры конской плоти сквозь брюшную стенку. В отличие от вагинального проникновения, где член упирался в шейку и не мог идти дальше, здесь, в кишках, путь был свободен — и жеребец входил на всю длину, пока его яйца не впятились в её промежность с влажным шлепком.

Жеребец заржал и начал вбиваться яростными, машинными толчками в свою кобылицу: шлепки о ее мягкую плоть, хруст сена под коленями, влажные звуки соития и утробное, грудное рычание Синди слились в один первобытный ритм. С каждым ударом она подавалась назад, насаживаясь всё глубже, и её растянутый анус обтягивал ствол, как тугая но уже надорванная перчатка. Тяжёлые яйца коня хлопали по её промежности, а из влагалища брызгал сок, смешиваясь с маслом и конской смазкой. Бак изо всех сил держал уздцы, чувствуя, как жеребец содрогается в экстазе, вбиваясь в подставленный зад.

Гейл в это время работала руками: она тискала члены Шона и Оскара, то поочерёдно, то одновременно зажимая головки в кулаке и водя по ним с неистовой скоростью. Мужчины смотрели, как Синди — их общая похотливая добыча — прогибается под конём, и готовы были взорваться. — В рот, — выдохнула Гейл, и мальчики подались. Шон и Оскар встали напротив неё, и Гейл широко открыла рот, принимая оба члена сразу. Один уперся изнутри в щеку, другой — до глотки, и Гейл захлёбывалась слюной и смазкой. Острая, солёная сперма ударила в неё одновременно — два ствола изверглись, заполняя рот, сперма текла по подбородку, на шею. Шон рычал, Оскар хрипел, кончая они вынули члены и залили спермой лицо Гейл.

Жеребец извергся в Синди — горячее, густое семя наполнило её кишечник до самой селезёнки, — и вместе с ним она кончила в последний раз, содрогаясь всем телом. Когда конь отступил, её анус остался зиять — раскуроченный, раскрытый настежь, размером с небольшое блюдце, с вывороченными наружу багровыми стенками, которые подрагивали в такт уходящим спазмам. Из зияющей дыры медленно вытекало семя, смешанное с маслом и слизью. Там, где раньше было небольшое отверстие, теперь зияла гостеприимная влажная пещера, и Синди, обессиленная, но сияющая, могла лишь смотреть на родных и улыбаться — её зад стал сосудом, жертвенным отверстием, а она была его богиней, приглашающая испить из него.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Отверстия Синди неспешно заживали — ночные приключения не прошли даром. Небольшие разрывы и анальные трещины мешали получать удовольствия, к которым она уже так привыкла. Её мать под давлением уговорила Синди пока воздерживаться в течение недели. На что Синди объявила: тогда через неделю, когда всё заживёт, она хочет пройти полный круг: сначала принять двух жеребцов одновременно, как она мечтала, а потом, заполненная, отдаться Оскару — и это будет их помолвкой. Оскар был польщён, да и отступать было некуда.

За неделю сексуальная энергия Синди била через край. Она ходила по ферме возбуждённая до предела, сжимала бёдра, трогала себя постоянно за соски и за клитор, но держала слово — не кончать, не позволять проникновений. К вечеру седьмого дня она была готова взорваться.

— Сегодня я хочу, чтобы оба члена вошли в мою задницу и в мою киску одновременно, — сказала она, глядя на Оскара. — Ты будешь контролировать. Поможешь им войти. Я хочу чувствовать, как звери наполняют меня с обеих сторон.

План был такой: вороной возьмёт её влагалище, бурый — анус. Оскар должен был смазать обоих зверей, а затем направить их члены в нужные отверстия, пока Шон и Бак помогали удерживать лошадей.

Приготовления шли на поляне, залитой закатным солнцем. Вынесли козлы, на которые постелили мягкий мат. Козлы были узкими, чтобы жеребцы могли подойти с левой и правой стороны, и длины их членов хватило бы для проникновения. Бак привёл двух жеребцов, которые прекрасно знали запах Синди и ее всегда готовое к совокуплению влагализе, но сегодня у хозяйки был другой план. Кони нетерпеливо переступали копытами, ноздри раздувались, учуяв запах самки, они были готовы покрыть ее.

Оскар налил побольш емасла в отверстия Синди, а также нанёс масло на оба конских члена: толстые, горячие, пульсирующие. Он ласкал их руками, и жеребцы фыркали, их смазка смешивалась с маслом и капала на траву тяжёлыми прозрачными каплями. Синди смотрела на это с голодным блеском в глазах. Затем Шон подвёл вороного слева от козлов, где уже лежала Синди, чуть впереди их крупов. Бурого Бак подвёл справа. Они образовывали большую букву перевернутую «Ш». Оскар, сзади снизу, обхватил член вороного, направил головку к анусу Синди.

Синди раздвинула ягодицы руками и замерла. Когда конский член коснулся её ануса, она выдохнула и сознательно расслабилась — уроки прошлой недели не прошли даром. Головка вошла, и вороной, почувствовав тепло и тесноту, попытался рвануться вперёд, но Бак удержал его — однако более двадцати сантиметров конского члена уже вползли в её кишечник. Синди застонала от смеси боли и восторга, пальцы вцепились в края козлов. Но она тут же приказала Оскару:

— Теперь второго. Я хочу их обоих, я хочу быть полностью заполненной.

Оскар взял сбоку член бурого жеребца, приставил его к влажным половым губам и нажал. Член скользнул внутрь сразу глубоко — Синди почувствовала, как он пытается проникнуть в матку, но упирается прямо в шейку. Из её глаз брызнули слёзы, но она не кричала — только глухо завыла, чувствуя, как две горячие живые колонны наполняют её изнутри, разделённые лишь тонкой перегородкой. Она прошептала: «Да… так… разорвите меня…»

Теперь оба жеребца стояли над ней, сцепившись боками, и двигались в беспорядочном ритме, топчась на месте. Но их длинные члены изгибались, копошились внутри, терлись друг о друга через перегородку. Это были не судорожные толчки, а глубокие, медленные, разминающие движения — звери сами искали угол, чтобы войти ещё дальше. Синди не могла говорить, только гортанно выкрикивала имя Оскара и родных и молилась неизвестно кому. Слёзы потоком текли по щекам, размазывая тушь. Каждый новый сантиметр, который жеребцы выигрывали у её плоти, отдавался в голове вспышкой света. Оскар, Бак и Шон с восторгом и ужасом смотрели, как конские члены ходят в её двух отверстиях, как смазка хлещет наружу, как её живот вздувается, становясь похожим на беременный. Шон не выдержал и спустил штаны, начав яростно дрочить, глядя на это зрелище; Бак последовал его примеру, но не спускал глаз с головки вороного, которая исчезала в анусе дочери.

Жеребцы кончили почти одновременно. Вороной излился первым — он дёрнулся, и его сперма горячей пульсирующей струёй хлынула в кишечник Синди, наполняя её до краёв. Она почувствовала, как напор раздувает её внутренности, заставляя прямую кишку растягиваться ещё больше. Через секунду бурый издал дикое ржание, и его член взорвался внутри влагалища — мощные струи ударили в шейку, затекая внутрь матки. Синди закричала так громко, что эхо разнеслось над пастбищами, и её тело выгнулось в судороге — она потеряла сознание на несколько мгновений, обмякнув на козлах.

Когда её привели в чувство — Гейл плеснула холодной водой ей в лицо, а Бак влил в рот глоток виски, — Синди медленно открыла глаза и встретилась взглядом с Оскаром, стоящим на коленях рядом. Выражение её лица было блаженным. Она прошептала хрипло:

— Теперь я полностью твоя. Назови меня своей невестой. Сделай меня частью себя. Я хочу, чтобы наша помолвка была скреплена там, где только что были жеребецы.

Оскар поцеловал её в лоб, влажный от пота, и ответил:

— Конечно, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Сегодняшняя ночь будет нашей настоящей помолвкой. Я разбавлю конское семя своим желанием.

В эту ночь они остались одни у костра. Расстелили толстые одеяла, и пламя бросало оранжевые блиски на их тела. Синди лежала обессиленная, но спокойная, удовлетворённая до самых глубин души. Оскар лёг рядом, сначала просто прикасаясь, гладя её плечи, грудь, живот, который всё ещё был тёплым и слегка вздутым. Он целовал следы слёз на её щеках и шептал:

— Я так хочу всю тебя. Теперь ты будешь моей. Навсегда.

Синди улыбнулась сквозь усталость и притянула его к себе:

— Докажи это. Возьми меня сейчас. Возьми там, где внутри меня ещё течёт сильное семя. Пусть твой член искупается в том, что оставили жеребцы. Я хочу чувствовать, как ты заполняешь меня, смешиваешь нас всех.

Оскар медленно пытался войти в её влагалище, но его член сразу провалился в раскореженную, бездонную пропасть заполненную теплой массой. Оно было горячим, скользким от спермы вороного, внутри всё пульсировало. С каждым толчком тёплая жидкость вытекала наружу, смачивая бёдра. Синди выгибалась навстречу, её дыхание срывалось. Он входил глубже, чувствуя, как стенки влагалища лишь еле касаются его головки.

Потом он перевернул её на бок, приподнял верхнюю ногу и вошёл в анус. Там тоже было полно семени, скользко и горячо, но более узко. Синди вздохнула с облегчением — теперь её зад был не пуст. Оскар двигался, чередуя отверстия, то возвращаясь во влагалище, то скользя в задний проход, взбалтывая то, что было внутри неё.

— Скажи, что ты моя, — прошептал он, ускоряя темп.

— Я твоя, — выдохнула она в ответ, сжимая его в себе обеими дырочками. — Твоя навеки. Кончи в меня, наполни меня так же, как они.

Он излился в неё глубоко во влагалище, и его горячая струя смешалась с конским семенем, заполнив её до краёв. Синди кончила следом — долго, сотрясаясь, почти без звука, только всхлипывая от счастья.

Они долго лежали обнявшись, глядя на тлеющий костёр. Синди чувствовала, как из неё вытекает смесь спермы и масла, но не хотела даже вытираться, лишь размазывая эти выделения по своей груди и животу. Оскар целовал её влажные волосы и гладил по ягодицам, которые всё ещё помнили хлопки конских яиц. Когда огонь почти погас, он прошептал:

— Завтра мы скажем всем. Ты — моя невеста. А сегодня мы запечатали это в тебе.

Она улыбнулась и прижалась к нему так крепко, как могла. Казалось, что после стольких дней безумной похоти она обрела наконец покой. Но где-то глубоко внутри уже зрела новая дрожь — понимание того, что это только начало, что предел можно отодвинуть ещё дальше. Однако сейчас, в объятиях своего мужчины, Синди позволила себе быть просто счастливой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Два месяца растворились в зыбком мареве над пастбищами, как утренний туман. Оскар и не помышлял об отъезде. Он просыпался затемно, пил обжигающий кофе, сваренный Гейл, и выходил во двор, где воздух уже звенел от стрекота цикад и тяжёлого, пряного запаха лошадей. Работал он наравне с Баком и Шоном: латал изгороди, таскал мешки с комбикормом, чистил стойла, и его городские ладони загрубели, покрывшись мозолями. Ночами он делил постель то с Синди, то с Гейл, а в иные ночи — с обеими сразу, когда тела сплетались в душной темноте, и уже невозможно было понять, где заканчивается одна женщина и начинается другая. Постепенно его собственный запах переменился. От него пахло так же, как от всех в Глейдсе: звериным мускусом пота, терпкой спермой, влагалищными соками, парным молоком. Этот дух въелся в поры, в волосы, в ткань рубашек. Шон стал ему ближайшим другом. Они вдвоём объезжали молодых кобыл, голышом плавали в пруду среди кипарисов, лёжа на тёплых валунах, делились подробными фантазиями о Синди, и их члены твердели синхронно, едва речь заходила о том, как она стонет в момент наивысшего наслаждения.

Синди ощутила перемену первой. Её груди набухли — не так, как бывало от ласк, а иначе, глубже, болезненно-чувствительно до слёз. Тёмные ореолы раздались вширь, соски отвердели и потемнели, стали почти коричневыми. По утрам её тошнило, и она теперь жадно, по-звериному обнюхивала еду, прежде чем поднести ко рту: запах копчёного мяса вызывал слюноотделение, запах яиц — рвоту. Гейл, оглядев её однажды утром, лишь улыбнулась — понимающе, медленно.

— Ты понесла, дочка, — сказала она, и её ладонь легла на ещё почти плоский живот Синди. — Я сразу поняла. Изменился запах - теперь ты пахнешь сладко.

Синди лежала на смятых простынях, обнажённая, с широко разведёнными ногами. Одна рука покоилась на животе — поглаживала, надавливала, словно пытаясь нащупать крошечную жизнь внутри. Она смотрела на стоящего в дверях Оскара, и в её глазах разгоралось торжество.

— Ты сделал это, — произнесла она, не зная, кто именно подарил ей ребёнка — Оскар, Шон или Бак, — но выбирая его отцом ребенка прямо сейчас. — Ты сделал меня беременной.

Грудь Оскара сдавило. Не страх — восторг и гордость, смешанные в один тугой узел. Он опустился перед кроватью на колени, взял её руку, ощутил жар влажных пальцев.

— Выходи за меня, — сказал он.

Синди помолчала, глядя на него сверху вниз. Потом кивнула — так же медленно, с сытой, ленивой улыбкой, от которой у него сладко заныло в паху.

— Я согласна. Но мы остаёмся здесь. В Глейдсе. Никакой школы, никакой прошлой жизни. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Беременность превратила Синди. Её тело перестраивалось с каждым днём, и с каждым днём желание становилось глубже, первобытнее, ненасытнее. Гормоны не просто перестраивали — они переплавляли её изнутри: каждая клетка требовала прикосновений, и мужчины ранчо — Бак, Шон и сам Оскар — по очереди ублажали её, но лишь когда она позволяла. В этом заключалась новая игра: теперь она была не просто самкой, а матерью-носительницей, окружённой всеобщим поклонением.

Оскар сделался её оруженосцем. Вечерами он купал её в большой деревянной ванне, куда Гейл добавляла липовый настой и лепестки цветов. Синди откидывалась на бортик, закрывала глаза, пока он растирал ей спину, плечи, налившиеся груди. Затем он брал разогретое масло — оливковое, смешанное с эфирами — и начинал втирать его в растущий живот, круговыми движениями, от пупка к бокам. Её кожа под его ладонями натягивалась, теплела, и иногда он чувствовал, как под его пальцами шевелится плод — маленький, ещё неясный, но уже живой толчок. Синди приоткрывала рот, выдыхала низкий, гортанный стон, и её бедра слегка раздвигались, приглашая его ниже.

— Вылижи меня, — прошептала она однажды, после такой ванны. — Я хочу чувствовать, как твой язык достаёт до самого дна. Покажи, что я жива. Подведи меня к краю и оставь там на секунду.

Оскар опустился на колени между её ног. Её запах переменился: стал глубже, слаще, с оттенком дрожжей и тёплого молока. Он провёл языком от ануса до клитора — медленно, нажимая, вдавливаясь в каждую складку, пока она не вздрогнула и не застонала, хватая его за волосы. Он работал ртом долго, не торопясь, пока её ноги не начали дрожать, и она не кончила ему в рот — тихо, почти беззвучно, лишь содрогаясь всем телом. Он чувствовал, как её соки смешиваются с потом, капают на простыни, и пил их, глотая, запивая вкус её беременности.

Шон часто присоединялся к этим ритуалам. Он садился у её ног и массировал ступни — сильно, глубоко, продавливая подушечки пальцев, свод стопы, пятку. Затем его пальцы поднимались выше: к щиколоткам, икрам, коленям. Синди раскидывалась на постели, и Шон, не спрашивая разрешения, разводил пальцами её половые губы и начинал дразнить клитор — сначала подушечкой большого пальца, потом костяшкой, а потом одним движением вводил сразу три пальца во влагалище, растирая его изнутри. Он держал этот ритм, пока она не начинала выгибаться дугой, а её живот не подскакивал при каждом спазме. Оскар стоял рядом, наблюдал, как его женщину ласкает другой мужчина, и в этом не было ревности — только жадное напряжение, предвкушение общей ночи.

Гейл не ревновала. Наоборот, она вплеталась в эти сцены естественно, как солнечный свет, просачивающийся сквозь щели в стенах. Вечерами они все вместе лежали в огромной постели, сбившись в узел из рук и ног, и Гейл учила Синди готовить грудь к кормлению. Она приникала губами к соску дочери, втягивала его, проводила языком по ареоле, прикусывала — так, чтобы молозиво начинало выделяться. Синди закидывала голову, и её груди, тяжёлые, налитые, покачивались в ритме дыхания. Гейл сжимала их двумя руками, сводила вместе, заставляя соски соприкасаться, и её язык облизывал обе вершины сразу. Мужчмны сидели в креслах у окна, и их члены торчали из ширинок, набухшие, влажные, а ладони сжимали стволы в медленном, мучительном темпе.

— Смотрите, — шептала Гейл, не отрываясь от груди Синди, — как её тело готовится давать жизнь. Ваше семя уже внутри неё. Теперь учитесь ждать.

Но ждать долго не удавалось. В какой-то момент Оскар не выдерживал: он подходил к кровати, отстранял Гейл плечом, и вставал между разведённых бёдер Синди. Он входил в неё медленно, чтобы не потревожить живот, но глубоко, до самого дна. Синди обхватывала его ногами, сжимала его плечи, и он двигался в ней плавно, покачиваясь, как лодка на воде. Гейл опускалась на четвереньки рядом, и Шон или Бак входили в неё сзади, лёгкими, длинными толчками. Пары двигались в унисон, и комната наполнялась влажными звуками, запахом разгорячённых тел, сбивчивым дыханием.

Синди кончала первой — от его толчков, от вида матери на четвереньках, от всего этого переплетения плоти. Её крик был низким, горловым, почти звериным.

Так текли недели. Синди расцветала: её кожа сияла, волосы стали гуще, движения — плавными, кошачьими. Она смеялась чаще, и смех её теперь звенел, как стеклянный колокольчик. Мужчины смотрели на неё с порога дома, когда она шла по двору с полными вёдрами воды, и её соски покачивались, живот колыхался, а ягодицы сжимались при каждом шаге.

— Она наша, — тихо сказал Гейл однажды вечером, глядя, как Синди идёт к пруду искупаться. — И каждый ребёнок, который родится, станет нашим. Мы — племя, парень. И это не плохо.

Оскар промолчал. Он сидел на крыльце и смотрел на неё, удаляющуюся в сумерки. Он знал: она права. Здесь не было собственников. Здесь было тело, земля, животные и общая кровь, текущая между ними всеми.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Роды начались ранней весной. Синди кричала в спальне, и её крики разносились по всему ранчо — громкие, звериные, полные боли и ярости. Бак и Шон ходили под окнами, нервно куря, не смея войти. В комнате был также коновал — старый седой мужчина, который принимал роды у всех кобыл на ранчо.

Оскар был рядом. Он держал руку Синди, сжимал её до побелевших костяшек, вытирал пот с её лба тряпкой, намоченной в холодной воде. Она тужилась, выгибалась дугой, из неё текли воды и кровь, и он никогда не чувствовал себя таким беспомощным — и таким нужным одновременно.

— Ещё раз, — командовала Гейл голосом твёрдым и спокойным. — Давай, дочка, ты можешь. Ты сильная.

Синди закричала — низко, хрипло, стиснула его руку — и в следующий миг коновал поднял на руки маленькое, скользкое, закричавшее тельце.

— Девочка, — сказал он.

Оскар смотрел на ребёнка — на мокрые, сплющенные волосики, на губки, уже ищущие грудь, — и слёзы текли по его лицу сами собой. Синди, измождённая, бледная, но сияющая, протянула руки. Ей положили дочку на грудь, и девочка сразу нашла сосок, причмокивая, припала к нему, начав жадно сосать.

— Ты будешь самой счастливой, — прошептала Синди, глядя на младенца, и слёзы капали на головку дочки. — Клянусь.

Оскар наклонился, поцеловал её в мокрый лоб, и они плакали вместе — втроём: он, Синди и маленькая девочка, жадно сосущая материнское молоко.

На третий день после родов груди Синди налились до невероятных размеров, молоко все пребывало и пребывалою. Они стали двумя твёрдыми, тугими сферами — каждая с голову новорождённого, — пронизанными голубыми венами, и из каждого соска постоянно подтекало молоко. Оскар не мог отвести от них взгляд. Запах — сладкий, парной, чуть травянистый — смешивался с привычным мускусным ароматом её тела, и это сводило его с ума.

Она лежала на боку, кормя дочку из левой груди. Молоко текло по подбородку младенца, капало на простыню. Оскар пристроился сзади. Он вошёл в неё медленно, сдерживая дыхание. Её влагалище пока еще было не готво после родов, но задница обхватило его член с мягкой силой — горячее нутро, тесное, живое. Синди застонала, не выпуская младенца из рук, и подалась бёдрами навстречу. Оскар начал раскачиваться в ней, и каждое движение сопровождалось влажным, сочным звуком — её тело казалось из всех отверстий по любому поводу готово было выделять смазу и это лишь усиливало ощущения.

Свободной рукой он обхватил её правую грудь — тугую, горячую, налитую молоком. Сосок был твёрдым, вытянутым, и как только он сжал ареолу пальцами, струйка молока брызнула в стороны. Он слизнул молоко с ее тела — теплое, сладкое, чуть маслянистое — и застонал. Этот вкус, этот запах, эта женщина — всё смешалось в единый поток чистого вожделения.

— Соси, — прошептала Синди, после кормления запрокидывая голову и подставляя ему груди. — Выпей меня.

Оскар припал ртом к соску и начал жадно сосать. Молоко текло ему в горло густыми, тёплыми порциями, и он глотал его с той же жадностью, с какой когда-то глотал её соки. Он лежал на ней сверху и вбивался в неё — теперь уже глубже, быстрее, с каждым толчком погружаясь до самого дна. Синди вторила ему, вращая бёдрами, сжимая его член мышцами изнутри.

Она вскрикнула и тут же начала кончать: тело её забилось в судорогах, мышцы влагалища вытались тоже найти член и волнами исходились в судорогах, пока задница выдаивала его член, а из грудей хлынуло молоко — не капли, а целые струи, обрызгавшие ему грудь, живот и лицо. Оскар почувствовал, как его собственное семя поднимается из яичек, и с глухим стоном извергся в неё — глубоко, наполняя её вглубь.

Они замерли в таком положении на несколько секунд, тяжело дыша. Синди смотрела на него мокрыми от слёз и пота глазами; по её щекам тоже текло молоко. Она улыбнулась — сытой, счастливой улыбкой — и прошептала:

— Вот теперь ты стал отцом по-настоящему.

ЭПИЛОГ

Через неделю они всей семьёй отправились в коровник. Было раннее утро, солнце только начинало подниматься, но в коровнике было тепло пахло сеном, навозом и парным молоком. В стойле стояла рыжая корова с огромным, набухшим выменем, и капельки молока сочились из ее вымени.

Синди, босая и обнажённая, как всегда, взяла Оскара за руку и подвела к животному. В другой руке она держала дочку — та мирно спала, завернутая в мягкую пелёнку.

— Давай, — сказала Синди, кивая на вымя. — Покажи, чему ты научился. Я хочу пить молоко только из твоих рук.

Оскар опустился на колени рядом с тёплым боком коровы. Вспомнив уроки Гейл и свою практику с Синди, он обхватил пальцами тугой сосок, тёплый и шершавый на ощупь, и сжал. Первая струя ударила Синди в подставленный рот. Она засмеялась, закашлялась, но проглотила и откинулась спиной на тюк сена, призывно раздвинув колени.

— Лей мне на грудь, на живот, — командовала она. — Хочу быть покрытой молоком, как...

Она запнулась, подбирая слово.

—. ..как поле после дождя, — закончила она, подмигнув.

Оскар сжимал соски раз за разом; тяжёлые, маслянистые струи коровьего молока били в неё, стекали по шее, ложбинке между грудей, по животу до самого лона. Жидкость смешивалась с её собственной смазкой, которая уже начала проступать на половых губах. Шон и Бак за спиной Оскара уже расстёгивали ремни.

— Она твоя, а ты стал одним из нас - уже не в первый раз повторила она.

Оскар поднялся с колен, с молоком на ладонях, и поцеловал Синди, деля с ней вкус только что выдоенного молока. Она ответила ему глубоко и жадно, прижимая к себе.

— Добро пожаловать в семью, — сказала она ему прямо в губы. — Навсегда.

Вокруг Синди уже собралась вся семья: Самсон тёрся о колени Бака, Гейл держа внучку, обнимала Шона, а маленькая девочка, проснувшись, громко требовала очередную порцию материнского тепла. Оскар стоял в лучах восходящего солнца, чувствуя на языке вкус молока и любимой женщины, и знал: он уже никогда не покинет это место.