I

Три недели — это двадцать один день. Я посчитала на обратной стороне конспекта по микроэкономике, который не пригодился мне ни в чём, кроме этой арифметики.

Приказ висел на вахте под стеклом, между объявлением о пропавшем чайнике и графиком уборки душевых. «За академическую задолженность... отчислить... освободить место в общежитии в течение трёх недель». Моя фамилия стояла седьмой. Я сняла очки, протёрла их краем свитера и прочитала снова. Три раза подряд. От повторения фамилия не становилась чужой.

Задолженность у меня была одна — эконометрика. Экономический выбрала мама — «чтобы была профессия»; сама я хотела на филфак, но филфак, по маминым словам, был для тех, кого есть кому содержать. Две пересдачи я провалила честно, а на третью не пришла: у меня стояла смена в кофейне у метро, где мужчины, заказывая капучино, разговаривали с моей грудью, а я им улыбалась, потому что улыбка — это плюс двадцать процентов к чаевым. За смену платили, за эконометрику нет. Я вообще всё считала: чаевые, дни до стипендии, мужчин.

Меня ждал Зажопинск. Так я называла свой городок даже про себя. Девятиэтажки цвета варёной сгущёнки, рынок, где знают, что ты вчера купила, и мама на перроне, которая ничего не скажет. Это «ничего» будет громче любого крика.

Красивой я не была. Понимала это спокойно, как понимают собственный рост: лицо обычное, нос чуть шире, чем нужно, глаза красивые— только за очками это никто не видет. Минус четыре с половиной, оправа из оптики возле нашего рынка; в очках я походила на библиотекаршу из анекдота, особенно в сочетании со всем остальным. А всё остальное... Бабушка говорила «в теле», я говорила «сочная». Грудь, которую не удерживал ни один лифчик из нашего торгового центра, бёдра, мягкий тёплый живот. Мне был двадцать один год, и я считала себя очень, очень сексуальной. На практике это означало, что хотелось мне почти всегда и почти всех, а разборчивость я полагала формой скупости: зачем отказываться от хорошего, если можно просто взять? Список моих побед ходил по общаге как фольклор, и половина в нём была правдой.

Про другую половину знала только Алина. Мы жили на одном этаже, делили кастрюлю и тайны. Она приехала из Самары, была худой, как вешалка, носила очки в тяжёлой оправе — и, в отличие от меня, их не стеснялась, — работала администратором в салоне красоты и умела за три секунды найти в человеке слабое место и использовать это так, что человек потом ещё неделю её благодарил.

За неделю до приказа, тринадцатого февраля, у меня ночевал Костя с пятого этажа: программист, борода, кот на аватарке. Утром он долго целовал меня в шею и говорил, что я огонь. Четырнадцатого он выложил фотографию: тоненькая девушка в бежевом пальто, тюльпаны и подпись — «Моя». Я показала Алине. Алина посмотрела на тюльпаны, потом на меня.

— Ну логично, — сказала она. — Тринадцатого — огонь, четырнадцатого — тюльпаны.

Мы хохотали так, что соседка постучала в стену. Смеялась я честно. Плакала потом, в душе: там всё равно мокро, и никто не спросит.

В тот вечер, когда повесили приказ, я сидела на подоконнике в коридоре, ела доширак и листала сайт знакомств — не из надежды, а так, как смотрят на витрину магазина. Очки запотевали от лапши, я сдвигала их на лоб и подносила телефон к самому носу. И тут мне написали.

Не «привет, чё делаешь». Сообщение было длинным, грамотным и странным по тону. Он спокойно, без нажима, написал, что прочитал мою анкету до конца, что ему понравилась строчка про любопытство как главную жизненную позицию и что он хотел бы угостить меня ужином. В конце стояло: «Если вам неинтересно, просто не отвечайте. Я не обижусь, но и писать больше не буду».

Мужчины, которые не будут писать больше, мне ещё не попадались.

Он прислал фотографию — не себя, а зала: стеклянный потолок, белые скатерти, свечи в низких стаканах. Я посмотрела на свою лапшу. Даже если не потрахаюсь, подумала я, так хоть вкусно поужинаю.

И ответила: «Давайте».

II

Ресторан стоял в таком районе, куда я раньше ездила только смотреть на витрины. Я надела единственное приличное платье, чёрное, в облипку, и пальто, которое на мне не сходилось, и всю дорогу в маршрутке уговаривала себя не комплексовать.

Очки я оставила на столе в комнате. В анкете я была без них, на всех фотографиях до одной, и он должен был увидеть ту, что на фотографиях. Москва без очков становилась красивой: фонари расплывались в пушистые шары, вывески — в цветные лужи, а у людей пропадали лица, и, значит, никто не мог меня разглядывать. Дорогу от остановки я нашла по навигатору, держа телефон у самого носа.

Он ждал у окна — тёмный силуэт на фоне огней. Когда он встал, мне пришлось на секунду остановиться.

Рассмотреть его я смогла, только подойдя вплотную. Лет сорок пять, может, чуть больше. Высокий, но не из тех, что нависают: он просто занимал пространство так, что хотелось уступить его, хотя он не сделал ни шага. Седина у висков, тёмный костюм без единой лишней детали. Часов я толком не разглядела. Ни броской марки, ни блеска. Именно поэтому я и поняла, сколько они стоят: такие вещи не кричат. Спокойные ухоженные руки с широкими запястьями. Он отодвинул мне стул, и это не было ни киношной галантностью, ни показухой. Просто так было правильно, а мне оставалось сесть.

— Виктор.

— Ксения, — сказала я. Привычное «Ксюша» застряло на языке: рядом с ним оно звучало как кличка.

Меню он мне не протянул. Спросил, что я не ем и чего не люблю, выслушал, кивнул и сам сказал официанту всё, что нужно. Мне бы возмутиться. Вместо этого внутри стало тихо и тепло, как бывает, когда кто-то наконец берёт на себя то, что тебе давно надоело нести.

— Вы не курите, — сказал он, когда официант отошёл. Не спросил — сказал.

— Нет. А откуда...

— Видно.

Я хотела спросить, что именно видно, и не спросила. Мне впервые за долгое время сказали что-то про кожу, а не про грудь, и портить это вопросами не хотелось.

Сначала я пыталась быть остроумной. Рассказывала про общагу, про комендантшу, про то, как мы с девчонками пускали из окна воздушный шарик с запиской. Про Зажопинск.

— Это где? — спросил он серьёзно.

Пришлось объяснять. Он засмеялся — на секунду позже, чем нужно, так смеются над шуткой на чужом языке, пока переводят её про себя. Я решила, что это мило. В остальном он смеялся там, где надо, и ровно настолько, насколько надо.

Телефон у него лежал экраном вниз и дважды за вечер вздрагивал. Один раз Виктор ответил: «Да. Нет. В понедельник», — и отключился, не попрощавшись. Мне сказал: «Простите». Объяснять не стал. Ещё он грыз лёд: допивал воду, брал в рот кубик, и тот хрустел у него на зубах на весь зал. Ничего менее романтичного я в жизни не слышала. Я простила ему и это.

А потом разговор как-то незаметно повернулся, и я обнаружила, что рассказываю ему то, чего не говорила никому. Что с первого курса читаю книги, которые прячу от соседки под матрасом: тёмные, где героиню ломают и она не против. Что однажды бывший связал мне руки шарфом и я чуть не умерла от того, как мне это понравилось, а потом он испугался и больше не повторял. Что мне иногда хочется, чтобы меня... — я не нашла слова.

— Чтобы вас вели, — подсказал Виктор. Он не улыбался, и от этого было не стыдно. — Это редкая вещь, Ксения. Уметь уступать — вообще редкое умение. Его путают со слабостью, а это обратное. Слабый не умеет отдавать. Он только боится, что отнимут.

Он говорил, а я ловила себя на странных вещах. На том, что сижу ровнее. Что отвечаю, не дослушав вопроса. Что глаза сами опускаются, когда он замолкает, и поднимаются, когда он снова начинает говорить. Однажды он сказал: «Допейте», — и я допила бокал, хотя уже плыла. Такого вина я никогда не пила: тёмное, со вкусом нагретой земли.

Последняя маршрутка до общаги ушла без меня. Я даже не посмотрела на часы.

К десерту — что-то из шоколада и жидкого огня — я знала о нём очень мало и ни капли не сомневалась в том, что он мне скажет. Он расплатился, не глядя на счёт. Потом произнёс то, что я запомнила дословно:

— У входа машина. Если хотите домой, водитель отвезёт вас, куда скажете, и мы расстанемся друзьями. Если хотите поехать со мной — я не буду вас убеждать. Решите сами.

Это тоже было частью игры, но об этом я узнаю потом. Он оставлял мне право выбрать, чтобы я навсегда запомнила: выбор был мой.

Я встала.

Машина оказалась чёрной, длинной, тихой. Водитель в сером пальто открыл передо мной дверь — именно мне — и придержал, пока я садилась, как придерживают что-то хрупкое. Мне в жизни никто не открывал дверей, кроме сквозняка. Город кончился быстро: фонари, потом редкие огни, потом чёрный лес по обе стороны и только шорох шин. Виктор молчал. Левой рукой он листал что-то в телефоне, и экран подсвечивал ему подбородок. Правая лежала на сиденье между нами, ладонью вверх. Я, не думая, положила на неё свою.

Вилла выплыла из темноты золотым пятном — без очков я так и не поняла, сколько в ней этажей. Ворота открылись сами.

III

В доме пахло кедром и чем-то дорогим, чему я не знала названия. Он снял с меня пальто, как снимают чехол с мебели, — бережно и без вопросов. Потом встал позади и положил ладони мне на плечи, и вся моя многолетняя, надоевшая мне самой бравада ушла в пол.

— Одно условие, — сказал он негромко, прямо мне в затылок. — Слово «Хватит». Вы можете произнести его в любую секунду, и всё остановится. Сразу. Без обид и без вопросов. Поняли?

— Поняла.

— Повторите.

— «Хватит».

— Хорошо.

Он расстегнул молнию платья, и оно упало. Я стояла в одном белье, в чулках, которые купила на последние деньги, и впервые в жизни почувствовала себя голой по-настоящему. Виктор обошёл меня кругом, медленно, как обходят вещь, которую собираются купить. Остановился. Звякнул металл. В его руке было что-то длинное и тёмное, с одной светлой линией, и резким оно стало, только когда приблизилось: узкий кинжал.

— Не двигайтесь.

Холод коснулся бедра. Ни боли, ни нажима — ледяная полоса и еле слышный шорох ткани. Один раз, второй. Кружево упало к ногам двумя лоскутами. Лифчик он разрезал между чашками, и грудь, освобождённая, тяжело качнулась. Я не дышала и зачем-то считала: этот комплект — полторы смены в кофейне. Потом считать стало нечем.

Он провёл тупой стороной клинка по моей ключице, от плеча к ямке на горле, и у меня подкосились колени.

Дальше всё закручивалось туже. Сначала поцелуи, от которых я почти потеряла дыхание. Потом его руки, которые знали, где надавить и где отпустить. Потом мягкие кожаные манжеты — «Дайте руки» — щелчок за спиной, и руки перестали мне принадлежать. Мне полагалось бояться, а я с каждым щелчком становилась легче, будто с меня снимали вес, о котором я и не знала.

Он привёл меня в комнату без окон — тёплую, тускло освещённую, с мягкими тканевыми стенами и лежанкой посередине. Ничего подобного я никогда не видела: длинная, низкая, обитая чёрной кожей, а в верхней её части — два круглых выреза.

— Ложитесь. Животом вниз.

Со связанными руками я легла неловко, и он помог, подхватив под локти. Грудь провалилась в вырезы и повисла свободно, тяжёлая, чуть покачиваясь. Прохладный воздух тронул соски, и я сжалась.

Что-то холодное и скользкое — гель — легло на кожу, потом на соски. На каждую грудь опустилось по прозрачной чаше, мягко щёлкнуло крепление.

— Дышите.

Гудение. Негромкое, ровное.

Первые секунды было просто странно, как будто кто-то потянул за нитку. Потом сильнее. Сосок вытянулся в чашу, плотно, и стало больно. Не остро — густо, горячо, тянуще, так что захотелось выгнуться и вырваться, и я могла бы: слово было у меня на языке, я чувствовала его вкус. «Хватит». Я открыла рот.

И не сказала.

Потому что боль повернула. Она стала теплом и пошла волной от груди вниз, через живот, туда, где всё уже ныло от ожидания. Каждый толчок насоса отдавался в бёдрах. Я застонала — не театрально, глухо, из горла, сама не узнавая этот звук. Виктор положил ладонь мне между лопаток и сказал в затылок: «Вот так. Отпусти». Я отпустила. Когда это началось, я не заметила. Заметила, когда уже кричала в чёрную кожу и не могла перестать, пока не кончился воздух.

Насос выключился. Чаши сняли, воздух коснулся сосков, и это было почти больно — я вздрогнула всем телом. Виктор не дал мне передышки. Я услышала, как расстёгивается ремень.

Он не развязал меня. Взял там же, на лежанке, властно и неторопливо. В задницу. Я не девочка, меня этим не удивить — но одно дело, когда ты сама решаешь, и другое, когда руки в манжетах, а слова ещё не сказано. Дальше рассказывать не буду: в пересказе это всегда пошло или смешно. Скажу только, что сначала я кусала кожу и повторяла про себя «Хватит», а потом перестала повторять, потому что хватит уже не хотелось. Хотелось, чтобы он не останавливался. Я выдохнула — коротко, как перед прыжком, — и вся моя гордость и вся моя скупость кончились где-то там, на чёрной лежанке, под его руками.

Когда он наконец развязал меня, я не могла поднять рук. Он растирал мне запястья, целовал красные полоски от манжет и молчал. Потом закутал в тёмное тяжёлое полотенце и на руках — меня, с моими восемьюдесятью килограммами, — понёс по коридору.

Была кедровая парилка, где из меня выходила ночная дрожь, и ледяная вода с лимоном из его рук. Был бассейн под стеклянной крышей, где вместо звёзд плыли мутные пятна. Там, у бортика, он взял меня ещё раз — быстро, без нежности, и мне это было нужнее нежности.

Спать он отвёл меня в гостевую комнату. Кровать была размером с половину нашей общажной комнаты, бельё — такое мягкое, что я не поверила пальцам. Виктор присел на край.

— Завтра я уеду рано, у меня встреча. Придёт Марина, мой помощник. Она поможет вам с чем нужно, снимет мерки — ваше бельё я испортил, мне и возмещать. На кухне работает повар, еда будет весь день. Если захотите уехать — такси доставит вас куда скажете, в любое время. — Он помолчал. — Но я предпочёл бы, чтобы вы меня дождались.

Он вышел. Я лежала в темноте, уткнувшись носом в подушку, которая пахла так, как никогда не пахла моя жизнь, и думала: «Конечно, дождусь». Я даже усмехнулась — над собой, над своей общагой, над Зажопинском.

Мысль о том, что у меня осталось ровно двадцать дней, уже не пугала. Я уснула раньше, чем успела её додумать.

IV

Меня разбудил не будильник, а тишина — такая плотная, что я сначала решила, что оглохла. Потом в дверь постучали, и вошла женщина лет тридцати пяти в строгом сером платье, с планшетом в руках. Когда она подошла ближе, я разглядела лицо человека, которого невозможно удивить.

— Доброе утро. Меня зовут Марина. Виктор Сергеевич уехал в семь, просил вас не будить. Завтрак через полчаса. Если вы не против, я сниму мерки.

Она достала сантиметровую ленту и сняла мерки так же деловито, как снимают показания счётчика. Обхват груди — она назвала цифру, и я впервые услышала её вслух. Талия. Бёдра. Ни тени оценки в голосе. Я стояла перед чужой женщиной голая, в свете огромного окна, и ждала, что мне станет стыдно, но стыд почему-то не приходил. Приходило другое: обо мне позаботились раньше, чем я успела попросить.

У кровати лежал халат. Вечером я его не заметила: серый шёлк, тяжёлый, холодный, с ещё не срезанной биркой, на которой стояло название, знакомое мне по рекламным щитам. Я надела его и пошла искать зеркало. Зеркала не было — ни в спальне, ни в ванной, где над раковиной блестела гладкая серая плитка. Я решила, что у богатых так модно. Посмотрелась в окно: в стекле стояла размытая женщина в сером, и она мне нравилась. Может быть, как раз потому, что была размытой.

Этот день я прожила как человек, которого забыли в музее после закрытия.

На кухне работал повар, молчаливый, с руками хирурга. Он поставил передо мной омлет, совсем не похожий на омлеты с нашей общажной сковородки, за ним хурму, инжир и манго, которое пахло так, будто его сорвали утром, хотя за окном был февраль. Я ела и ждала подвоха, и подвоха не было: тарелки просто сменялись, и каждая была вкуснее предыдущей. Когда он поставил передо мной четвёртую, я спросила, нельзя ли просто чаю. Он посмотрел на меня, как смотрят на того, кто просит сыграть «Мурку» в консерватории, и принёс чай — в чайнике, на подносе, с тремя видами мёда.

После завтрака я открыла в телефоне карту — посмотреть, где я. Синяя точка мигала посреди зелёного пятна, у которого не было названия. Ни улицы, ни посёлка, только лес и тонкая серая нитка дороги. Я отправила Алине геолокацию и написала: «Если что — ищите по запаху кедра». Через минуту она ответила: «Живая? Фото мужика». Фото мужика у меня не было.

Я обошла дом. Бассейн с голубой тишиной и мозаикой на дне. Зимний сад с лимонным деревом: я сорвала лимон, понюхала и пристроила обратно между листьями, потому что мне показалось, что я его украла. Больше я ничего не трогала. В этом доме всё было чьё-то, и я весь день ходила на цыпочках, хотя ковры и так глушили шаги.

К обеду вернулась Марина с двумя пакетами. Два комплекта белья: чёрный и цвета сливок, тонкое кружево, которое не кололось и не врезалось, и каждая чашечка точно по мне — Марина мерила не зря. Я стояла перед тёмным окном и гладила себя по бёдрам. Отражение ничего не уточняло, но руки знали: сидит. Я думала про общажную «Анжелику» за девятьсот рублей, от которой на рёбрах оставались красные полосы.

«Бесплатный сыр, — напомнила я себе. — Только в мышеловке». Но мышеловка пахла хорошим кофе.

Виктор обещал вернуться в девять и приехал в половине одиннадцатого. Я ждала его в гостиной в одном халате, и он, увидев меня, ничего не сказал. Подошёл, развязал пояс и долго рассматривал, будто проверял, всё ли на месте.

В тот вечер он не торопился. Завязал мне глаза чёрным шёлком, и мир, и без того размытый, сузился до звуков и кожи. Шуршала его одежда, щёлкало что-то металлическое, рядом звякал лёд о стекло. Он взял кубик в рот — я услышала знакомый хруст и успела разозлиться, — и холод оказался на мне. Лёд прошёл по ключице, по ложбинке между грудей, по животу, и я задохнулась. Холод сменился ладонью, ладонь — ремнём, лёгким, почти ласковым, по внутренней стороне бёдер. Каждый удар приходил оттуда, откуда я не ждала. Я просила — сначала глупо, словами, потом уже без слов. Он требовал, чтобы я просила как следует: «Скажи, чего ты хочешь». Это «ты» было первым, и я ухватилась за него, как за перила. И я говорила такое, чего днём не произнесла бы и под пыткой.

Он не дал мне кончить, пока я не заплакала. А когда дал, меня выгнуло так, что заболела спина. Я лежала на простыне, и во рту стоял вкус слёз и шёлка.

Утром его уже не было. На подушке лежала записка, написанная ровным почерком: «Спасибо за вечер. Вызовите такси через Марину. В.». Ни «до встречи», ни «позвоню».

Уезжать не хотелось. Не из-за денег и не из-за еды: я просто не могла представить, как вернусь в комнату с облезлой тумбочкой и соседкой, которая храпит. Но остаться он не предложил. Я пообедала как королева, которую к вечеру свергнут, и уехала в общагу на такси, которое пахло чужими духами.

В общаге я надела очки, и мир стал резким и некрасивым: трещина на потолке, волос в раковине, соседкины колготки на батарее.

Он не позвонил.

На второй день я сказала себе, что это нормально. На третий позвонила сама. Он ответил доброжелательно, спросил, как дела, и сказал, что очень занят. «Конечно, — сказала я. — Не буду отвлекать». Потом позвонила ещё раз, и ещё. Каждый раз он отвечал так же любезно и так же отрезал. Записку я перечитывала, пока не выучила наклон каждой буквы.

Дни я считала на конспекте по микроэкономике, столбиком, и каждое утро зачёркивала верхнее число. Осталось семнадцать. Шестнадцать. Я вышла на смену и не улыбалась мужчинам, которые разговаривали с моей грудью; чаевых вышло вдвое меньше, и мне было всё равно. Тринадцать. Я сложила в коробку конспекты, которые некуда было везти. Одиннадцать. Мама написала: «Каким поездом?» Я не ответила. Девять. Я купила билет до Зажопинска на последний день, плацкарт, верхнюю боковую у туалета, и сунула его под чехол телефона, чтобы не потерять. Восемь. Я ела дошираки, и они были на вкус как бумага.

— Ну? — спросила Алина, когда я в третий раз за вечер проверила телефон.

— Что «ну»?

— Он тебе хоть раз перезвонил?

— Конечно, — сказала я.

Алина сняла очки, подышала на стекло и протёрла его краем футболки. Это означало, что она мне не верит, но спорить не станет.

Когда на конспекте осталось семь, пришло сообщение: «На выходные я хотел бы видеть вас у себя. Машина придёт в пятницу в шесть. В.».

Я ответила так быстро, что палец едва не соскользнул: «Да».

V

Очки я снова оставила в ящике тумбочки. Он ни разу не видел меня в них, и начинать я не собиралась.

Выходные превратились в череду мягких, тёплых, послушных часов. Мне нравилось быть игрушкой в его руках. Я не ожидала от себя этого: я всегда считала, что люблю быть хозяйкой в постели, раз уж у меня такое тело. Оказалось, мне нравится, когда меня берут, переставляют, укладывают, кормят с руки. Нравится, когда за меня решают, что мне надеть, когда пить и когда спать. Это было как отпуск от самой себя, от вечной необходимости выкручиваться.

В субботу утром он разбудил меня и повёл в ту самую комнату без окон.

— Сегодня я хочу попробовать кое-что новое. Если не понравится, скажешь слово.

Изголовье у лежанки, оказалось, поднималось, как спинка шезлонга. Он усадил меня, откинув на него, и привязал руки к широким мягким петлям по бокам. Потом долго, размеренно разминал мне грудь тёплыми ладонями, от основания к соскам, по кругу, и в этом не было ничего сексуального, если не считать того, что у меня поджимались пальцы на ногах. Он смазал соски маслом. Взял в пальцы по одному и стал сжимать — ритмично, сверху вниз, не торопясь, как делают что-то привычное, на что у человека есть время.

Так доят. Я никогда этого не видела, но поняла сразу.

Внутри не было ничего, что могло бы вытечь, и от этого было ещё стыднее. Мои соски были пусты, я знала это. Он тоже знал и всё равно доил — терпеливо, ритмично, как ждут чуда. Каждое сжатие отдавалось глубоко в груди и ниже, и я не знала, чем это объяснить: во мне тянули то, чего во мне нет, а тело отвечало. Потом он взял насос, чаши плотно присосались, и это уже было знакомо. Я кончила — быстро, неожиданно, с судорогой, — и услышала, как он довольно хмыкнул.

Вечером под душем я пыталась найти в себе возмущение. Его не было. Было любопытство — моя главная жизненная позиция, как я написала в анкете, — и мне стало от него не по себе. «Что со мной не так?» — спросила я у кафеля. Кафель промолчал.

За выходные он делал это ещё несколько раз. И каждый раз я кончала. Каждый раз он говорил: «Умница».

В воскресенье вечером мы сидели у камина на террасе, закутанные в плед. Я положила голову ему на колено, он гладил меня по волосам и заговорил так просто и буднично, будто речь шла о коллекционировании марок.

— У меня есть фетиш, Ксения. Грудное доение. Не знаю, откуда он, — не помню, чтобы он когда-то во мне не жил. Ты мне очень нравишься. Нравится твоё тело и то, как ты отзываешься. Я бы с огромным удовольствием взялся тебя раздаивать.

Я подняла голову.

— Но у меня же нет молока.

— Его можно вызвать. Без беременности. Это долго. Таблетки, которые убедят тело, что ему пора давать молоко. Препарат, который поднимет пролактин. Врач. И насос каждые четыре часа, днём и ночью, без пропусков. Месяцы. — Он помолчал. — И никаких гарантий. У трети не получается вообще. Ты не сможешь ходить на пары. Не сможешь вести обычную жизнь.

Он смотрел на огонь.

— Я предлагаю тебе договор. Восемь месяцев. БДСМ-договор, письменный, подробный. Ты объявляешь себя моей рабыней. Носишь ошейник. Дарить мне молоко — твоя единственная обязанность. Ты соглашаешься на все медицинские процедуры, которые понадобятся для лактации. Дома ходишь без одежды. Если хочешь выехать в город, предупреждаешь заранее, водитель отвезёт и оплатит расходы. В обмен я оплачу твоё обучение на платном отделении со следующего года. Всё, с первого курса, на любом факультете, который ты выберешь.

Мне стало жарко и холодно сразу. Я села.

— Это шутка?

— Нет.

Он достал из кармана плотные листы, сшитые степлером. Пять страниц. Я читала их, пока огонь не стал догорать, и он ни разу меня не поторопил. Читала как прайс: переводила пункты в смены и чаевые и каждый раз сбивалась, потому что таких денег в сменах не бывает. Это был настоящий договор: с пунктами, со сроками, со статьями о здоровье. Врач, женщина, которую я увижу до начала. Анализы. Запрет на любые действия, угрожающие здоровью. И пункт, на котором я задержалась и перечитала дважды. Стоп-слово остаётся в силе в любую минуту. Любое действие по слову «Хватит» прекращается немедленно. Если слово сказано, сессия окончена, и дальнейшее обсуждается отдельно.

— Здесь нет ничего про то, что я не смогу уйти, — сказала я.

— Конечно, нет. Ты можешь уйти в любую секунду. Но в ту же секунду прекращается и договор. Университет — награда за восемь месяцев, а не за один день.

Я смотрела на лист. «Корова», — было написано в пункте о новом обращении. «С момента подписания Рабыня лишается личного имени и именуется Корова. Это обращение применяется постоянно, пока Рабыня проживает в доме Господина».

Мне должно было стать унизительно, обидно. Но от этого слова у меня странно потяжелело в груди.

— Почему я? — спросила я.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я помнила по ресторану: спокойное внимание человека, который тебя изучил.

— Потому что ты подходишь, Ксения. Ты не из тех, кого хватятся в первую неделю. И ты способна на большее, чем сама о себе думаешь.

Это «не из тех, кого хватятся» царапнуло, но вслушиваться я не стала. Я перелистала договор обратно.

— Телефон, — сказала я. — Пусть останется у меня.

— Телефон будет у Марины. Попросишь — получишь. — Он сказал это тем же голосом, каким заказывал вино. — Это не обсуждается.

— А если не получится? Если молока не будет?

— Тогда университет всё равно твой. Я плачу за восемь месяцев, а не за литры.

Сказал спокойно, будто уже знал, что литры будут.

— На любом факультете?

— На любом.

Я подумала про филфак и ничего не сказала. Это было первое, что я решила оставить себе.

Потом я спорила с собой — молча, у огня, с его рукой в волосах. Это проституция, говорила одна я, просто с одним клиентом. Проститутке платят за ночь, отвечала другая, а тут — за учёбу. И это лучше? Не знаю. Восемь месяцев — меньше, чем два семестра с хвостами. Ты будешь коровой. Я буду студенткой. Тебе понравилось. Да, мне понравилось — вот этого я и боялась. Не его и не договора. Я боялась того, как сильно мне понравилось, и того, что это обо мне говорит.

А под всеми этими голосами стояло мамино «ничего». И восемь месяцев роскоши, заботы и власти, которая обжигает, — а в конце университет, на который у меня никогда не будет денег, потому что денег у меня не будет никогда.

Я взяла ручку.

— Подписать можно прямо сейчас?

— Можно завтра. Можно через неделю. Я даю тебе время подумать.

— Я подумала.

Он поцеловал меня в лоб и забрал листы. А утром, за завтраком, положил передо мной ручку.

Я посмотрела на неё и не взяла. Ночью, у огня, всё было просто. Утром за окном лежал серый снег, кофе горчил, а под чехлом телефона лежал билет на последний день.

— Мне нужно в общагу, — сказала я.

Он хрустнул льдом из стакана — громче, чем обычно, или мне показалось. Потом сказал обычным голосом:

— Машина будет у общежития в среду в шесть. Если решишь.

В понедельник меня отвёз в общагу тот самый водитель, который открыл мне дверь в первую ночь; его звали Степан. Два дня я прожила там, как в зале ожидания. Собрала вещи — их набралось на два пакета — и всё равно не знала, куда их везти. Футляр с очками сунула в боковой карман. Билет доставала, смотрела на дату и прятала обратно. Соседка спросила, что случилось, и я сказала: «Повезло».

В среду, в последний день, комендантша с утра прилепила к моей двери бумажку: «Освободить до 18:00». Алина стояла в дверях и смотрела, как я запихиваю в пакет зимние сапоги.

— Ты его три недели знаешь.

— Двадцать один день, — сказала я. Считать я ещё не разучилась.

— Ксюш. Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю, — сказала я и почти не соврала.

Без пяти шесть я стояла на вахте с двумя пакетами — у того самого стекла, под которым три недели назад висел приказ. Теперь там висело объявление про горячую воду. В правом кармане лежал билет: поезд уходил в половине десятого. В левом — телефон. В шесть у крыльца остановилась чёрная машина, и Степан вышел открыть мне дверь.

Я села. Маме написала уже из машины: «Остаюсь в Москве, практика». Мама ответила смайликом.

Договор я подписала в тот же вечер, у камина. И в тот же вечер Виктор надел мне ошейник.

Он был узким, из мягкой чёрной кожи, с маленьким замком и крошечной серебряной пластиной сзади. Холодные пальцы застегнули его у меня на шее, щёлкнул замок. Этот щелчок я запомню до конца жизни.

— С этой минуты у тебя нет имени, — сказал он мне в самое ухо. — Ты — Корова.

Я опустила глаза. Колени подогнулись сами.

— Да, Господин, — сказала я.

У меня горели уши, горели щёки, внутри что-то оборвалось и падало, падало. Мне было стыдно. Я была счастлива. Я не могла отличить одно от другого.

Пакеты Марина унесла в кладовую: в договоре было сказано про одежду. Я смотрела, как она уходит по коридору с моими сапогами, свитерами, футляром в боковом кармане и билетом, который так и остался в кармане пальто, и не стала её окликать.

VI

Новая жизнь началась с того, что у меня отняли ночь.

Но сначала была Эльвира Маратовна. Она приехала в среду утром — сухая женщина за пятьдесят, с очками на цепочке и очень тёплыми ладонями. Взяла кровь из вены, водила по груди холодным датчиком УЗИ, сняла кардиограмму.

— Препарат, который вам будут давать, иногда сбивает сердечный ритм, — сказала она, глядя на ленту. — Поэтому кардиограмма раз в месяц. Это не обсуждается. Ксения, повернитесь на бок.

Меня так не называли со вчерашнего вечера. Виктор наверняка предупредил её, как меня теперь положено звать. Эльвира Маратовна этому предупреждению не подчинилась — ни тогда, ни потом.

Через три дня она привезла анализы.

— Пролактин у вас и без того высокий, — сказала она, листая бумаги. — В другой жизни я отправила бы вас к эндокринологу. Здесь это, видимо, удача.

Она расписала таблетки — одни утром и вечером, другие четыре раза в день, — и я стала глотать их по часам, как в больнице.

Каждые четыре часа меня будили. Днём вели в комнату без окон — Марина называла её доильной — на ту самую лежанку; ночью доили в постели переносным насосом, чтобы я не просыпалась окончательно. Будила чаще всего Марина, у которой расписание горело на планшете красными цифрами, иногда Степан — молчаливый, с руками, как лопаты, который почему-то касался так бережно, что я перестала его стесняться на второй день. В этом доме все делали всё. Виктора я видела по воскресеньям и в те редкие ночи, когда он возвращался поздно и сам садился на край кровати.

Ночной ритуал не менялся. Свет не включали, только торшер у изголовья, янтарный и тёплый. Грудь смазывали маслом, пахнущим ромашкой и аптекой. Потом маленький вибратор — на соски и между ног, ровно столько, чтобы тело вспомнило, что оно женское. «Запускаем рефлекс», — объясняла Марина тем же голосом, каким сообщала, что завтрак через полчаса. Потом насос, массаж, крем — и меня оставляли одну в полутьме.

Уснуть сразу не получалось. Телевизор занимал всю стену напротив кровати, и даже без очков было видно, что показывают: кухни мира, океан, горы — горам резкость не нужна. Через два с половиной часа меня снова будили. Из-за этого ритма я проводила в постели по восемнадцать-двадцать часов в сутки. Много ела: повар теперь готовил для меня отдельно, густое, жирное, сладкое, и всё это называлось «рацион для лактации». Пила травяной чай с пажитником, от которого кожа у меня пахла кленовым сиропом. Пила воду, пока в животе не начинало булькать.

Первые недели грудь была как чужая. К вечеру она глухо тяжелела — непонятно чем, ведь внутри ничего не было, — и гудела, как натянутая струна. Соски потемнели и стали такими чувствительными, что я вздрагивала от шёлка. Под кожей проступила сетка голубых вен. По ночам накатывало покалывание, мелкое, колючее, — внутри словно открывали бутылку минералки. И каждые четыре часа чьи-то руки сжимали меня, тянули, давили, и ничего не выходило.

— Ноль, — говорила Марина и записывала в планшет ноль.

Виктор отвечал на её нули из Екатеринбурга, из Казани, из самолёта. Марина зачитывала мне его сообщения ровным голосом, как прогноз погоды: «Пока». Одно слово. Я научилась слышать в нём обещание.

На восьмую ночь я проснулась сама, за полчаса до будильника: на груди было мокро. Две крошечные точки на шёлке, у каждого соска. Я тронула пальцем — липко, почти прозрачно. Поднесла палец к самому носу и долго рассматривала, хотя рассматривать было нечего. Потом лизнула. Сладкое. Совсем чуть-чуть, но сладкое.

Когда пришёл Степан, я ничего ему не сказала. Лежала, пока он делал всё как обычно, смотрела в потолок и держала это при себе. Первое, что было в этом доме моим.

Утром Марина промокнула мне сосок салфеткой и замерла. На салфетке осталось пятнышко — бледное, молочное, как разбавленная глазурь. Она посмотрела на меня. Я, кажется, улыбалась.

— Давно?

— С ночи.

Марина ничего не сказала, только брови у неё дрогнули — впервые на моей памяти. Она вышла с телефоном в коридор, и я слышала: «Да. Да, сама увидела. Нет, не знаю. Хорошо».

Виктор прилетел в тот же вечер. Переговоры в Екатеринбурге он перенёс — Марина сказала мне об этом днём, и до вечера я не находила себе места от гордости. Он вошёл, не сняв пальто, и опустился на колени у кровати, чего я не видела ни разу. Осторожно надавил пальцем у основания соска. На кончике набухла жемчужная капля. Он коснулся её пальцем и поднёс к губам.

— Сладкая, — сказал он. — Совсем немного, но уже сладкая.

Я это знала. Я промолчала.

У него дрогнул голос. Он встал, отошёл к окну и стоял там спиной ко мне, так и не сняв пальто.

— Восемь дней, — сказал он стеклу. — Эльвира говорила: месяц, не раньше. И то не у всех. Я думал, не получится.

Я заплакала, не понимая отчего. Он вернулся и вытер мне слёзы тем же пальцем.

На следующий день Эльвира Маратовна смотрела на меня поверх очков, как на анализ, который не сходится.

— Так бывает, — сказала она наконец. — Но я такого не видела.

Виктор радовался громко, при мне, по телефону: «Восемь дней. Восемь! Нет, ты представляешь?» Кому он это говорил, я не знала. Он целовал мне запястье там, где бьётся пульс, и называл моё тело умным. За тело меня никогда не хвалили — его хотели, а это другое.

Вечером, перед тем как снова улететь, он надел мне на палец кольцо — широкое, тяжёлое, сплошь в мелких бриллиантах, как в инее. Под камнями прятались датчики: пульс, температура, сон, шаги. Кольцо круглосуточно отправляло всё это ему в телефон.

— Так я всегда буду знать, что с тобой всё в порядке.

Без очков бриллианты сливались в одно сплошное мерцание, и первое время я всё крутила кольцо на пальце, ловила им свет — в бассейне, в ванне, под торшером. Никто никогда не дарил мне ничего, что стоило бы больше моей куртки. Через неделю выяснилось, что кольцо знает обо мне больше, чем я сама. «Вы плохо спали с трёх до пяти», — говорила утром Марина, глядя в планшет, и это была правда.

Молоко прибывало медленно — по каплям, потом по чайной ложке. А вместе с ним пришло то, о чём меня никто не предупреждал. За полминуты до того, как отпускало, под рёбрами становилось пусто и накатывала тоска — беспричинная, короткая, как на перроне, когда поезд уже тронулся, а ты так и не решила, махать или нет. Молоко шло — и тоска уходила, как не было. Каждый раз. Эльвира Маратовна назвала это длинным словом, из которого я запомнила только «рефлекс», и объяснила: перед приливом в крови падает дофамин, у некоторых бывает. У многих к третьему месяцу проходит.

Ещё перед каждым приливом хотелось пить — сильно, как после селёдки. Марина стала ставить у кровати графин.

К концу первого месяца я различала в себе три состояния, как различают погоду. Тяжесть: грудь наливается, кожа натягивается, и всё тело ждёт. Прилив: покалывание, тоска, жажда — и тепло, которое идёт само, без спроса. И пустота после, лёгкая и сонная, от которой слипаются глаза. Между ними теперь и шла моя жизнь.

VII

Первое время мне хотелось всем рассказать.

Позвонила я Алине — больше было некому. Виктор разрешил через Марину: «Два часа. Степан отвезёт и подождёт. В городе ошейник под шарфом». Из одежды у меня теперь было одно платье — серый шёлковый халат с поясом, «на выезд», — и длинный шарф, который я замотала под самым подбородком в три витка. Грудь ныла: я пропускала доение. Через два часа нужно было вернуться.

Кафе Алина выбрала сама — недорогое, у метро. Без очков оно было тёплым жёлтым пятном с голосами. Алину я нашла по голосу: она крикнула «Ксюха!», и я пошла на звук.

— Ты в халате, — сказала она вместо «привет». — В кафе.

— Это платье. Такое... халатное платье.

— Угу. И шарф. Здесь двадцать пять градусов. А очки где?

— Я теперь без них.

— И как?

— Красиво.

— Ну да, — сказала Алина. — Без очков всё красиво.

Я засмеялась слишком громко, заказала то, чего не поняла в меню, и положила руку на скатерть так, чтобы кольцо поймало свет. Алина посмотрела. Помолчала.

— Красивое. Дорогое. Он на тебе женат?

— Он не... Мы не про это.

— А про что?

Я начала рассказывать. Не всё, конечно: про дом, про бассейн, про водителя, про то, что за мою учёбу заплатят. Про остальное не рассказала — не нашлось слов. Алина слушала, ковыряя вилкой салат, и лицо у неё — это было видно даже мне — становилось всё более странным.

— Ксюш, — сказала она наконец. — Ты не обижайся. Ты за два месяца поправилась килограммов на пятнадцать.

— Это грудь. И гормоны, врач говорит — отёки.

— И глаза у тебя сонные. Как у человека на таблетках.

— Я просто высыпаюсь.

— Ты не отвечаешь на сообщения. Ты за весь вечер ни разу не посмотрела в телефон.

Я действительно не смотрела. Телефон лежал у Марины, выключенный, и мне было всё равно.

— Это БДСМ, да? — спросила она негромко.

У меня загорелись уши.

— Алина.

— Я ничего. Я просто... — Она сняла очки и потёрла переносицу. — Мне кажется, тебя используют. Но ты вроде не против, так что ладно, твоё дело. — Она надела очки обратно. — Знаешь, что самое странное? Ты ни разу не спросила, как у меня дела. Ты раньше с порога спрашивала. И ты сегодня ни разу не пошутила. Ты всегда шутишь, Ксюх. Даже когда тебе хреново. Особенно когда хреново.

Я открыла рот — спросить, как у неё дела, прямо сейчас, назло, — и тут за стойкой зашипела кофемашина. Ровно, с присвистом, на одной ноте. Грудь ответила раньше, чем я что-нибудь поняла: покалывание, жар — и по серому шёлку слева поползло тёмное пятно. Я прижала к нему конец шарфа.

— Мне пора, — сказала я.

Я едва не заплакала от злости. Она не восхитилась. Не позавидовала, не ахнула, не переспросила про бриллианты. Она смотрела на меня как на больную, и мне хотелось сказать: «Ты просто ревнуешь, потому что тебе никогда не будет так хорошо». Я ничего не сказала. Расплатилась его картой, встала, поцеловала её в щёку, холодную и чужую.

В машине я смотрела в окно на размытые огни и повторяла себе: она не понимает. Она просто не понимает. Степан молчал всю дорогу, а у поворота к дому сказал, не оборачиваясь:

— Подруга?

— Подруга.

— Хорошо, когда есть друзья, — сказал Степан, и больше мы не разговаривали.

Дома меня ждали руки Марины, горячее полотенце, масло, насос. Грудь была полная, тугая, горела — и ничего не выходило. Насос тянул ровно и терпеливо, а внутри заело замок. Я лежала и слышала Алину: «Ты ни разу не спросила». «Как у человека на таблетках». «Ты всегда шутишь».

— Расслабьтесь, — сказала Марина.

— Я расслабилась.

— Нет.

Двенадцать миллилитров вместо обычных пятидесяти. Марина записала цифру и ничего не сказала. Ночью было пятнадцать.

Утром Марина говорила по телефону в коридоре, и я слышала только её половину: «Ездила в город. Да. К подруге. Поняла». Вошла она с планшетом и сказала, не поднимая глаз:

— Виктор Сергеевич просил больше не ездить.

Просил он не меня. Её. Я лежала и разбиралась, чего боюсь. Сначала — что он разочаровался, что больше не прилетит среди ночи и не встанет на колени. Второй пришла злость на собственное тело: оно умело только одно — и вот не сумело. А третье было самым странным: мне было плохо оттого, что я не могу отдать. Не ему — вообще. Молоко копилось во мне, никому не нужное, и от этого ныло сильнее, чем от тяжести.

К вечеру стало ясно: оно не пойдёт, пока в голове сидит Алина. И я её выставила. Не сразу — она цеплялась за слова, за кофемашину, за холодную щёку. Я думала о кедре, о масле, о гуле насоса, о слове «пока». На вечернем доении молоко пошло. Сорок восемь. Марина записала цифру и наконец посмотрела мне в лицо.

Тогда я и поняла одну вещь — и спрятала её подальше, как прячут деньги в лифчик. Взять у меня молоко можно было только тогда, когда я его отдавала. Ни насос, ни таблетки, ни Виктор тут ничего не решали.

Через несколько дней позвонила мама — телефон я включала раз в день, проверить, на месте ли мир. Я не сразу вспомнила, как с ней разговаривают.

— Практика идёт хорошо, — сказала я. — Кормят прекрасно.

Мама сказала, что голос у меня стал другой, ниже и мягче. Я ответила: «Наверное». Она помолчала, а потом сказала буднично, как говорят о погоде:

— Ну и хорошо. Хоть кому-то ты там нужна.

И попрощалась.

После маминого звонка я открыла переписку с Алиной и написала: «Алин, прости, я тогда была...» Дальше не придумала. Стёрла. Написала: «Как ты вообще?» Посмотрела на это, как на чужое, и тоже стёрла. Выключила телефон и отдала его Марине.

— Уберите куда-нибудь.

Марина взяла, не спросив куда.

Больше я из дома не выезжала. Ни разу.

VIII

Время, как оказалось, можно измерять не днями. Можно — доениями.

Первый месяц я ещё считала дни до конца срока, по привычке: двести сорок пять, двести сорок четыре. Мне снилась общага, и во сне я выбегала из душа в одном полотенце, потому что опаздывала на пару. На двухсот каком-то я сбилась и бросила. Сутки превратились в шесть коротких кругов: пробуждение, масло, руки, насос, душ, еда, сон. Слово «Корова», от которого в первый вечер горели уши, стало привычным, как звонок будильника. А когда Эльвира Маратовна говорила «Ксения», мне требовалась полсекунды, чтобы понять, к кому она обращается.

К третьему месяцу тоска перед приливом прошла. Я не заметила когда.

Третий месяц принёс первые настоящие струи. В воскресенье Виктор поставил на весы банку и сказал: «Четыреста грамм за сутки». Он не улыбнулся. Он поцеловал меня в макушку, и меня прошила гордость, какой я не испытывала за двадцать один год и за все свои победы. Он вёл график: цифры по дням, по часам, отдельно левая, отдельно правая. Графиком он занимался больше, чем мной, и я была этому рада: в графике я выглядела лучше, чем в жизни.

С третьего месяца по воскресеньям он доил меня сам. В остальные дни это делали Марина, Степан и насос, а воскресенья я ждала, как ждут праздника, который никто не обещал. Вот как это было.

Восемь вечера. Я лежу на той самой лежанке в доильной, животом вниз, грудь в вырезах. Вырезы теперь шире: в апреле лежанку переделали, Марина сказала — «под новый объём», и я решила, что речь про грудь. Грудь налита так, что не даёт вдохнуть до конца; за четыре часа она стала тугой и требовательной. Подо мной на полу стоит фарфоровая миска. Сбоку скрипит кожа перчаток — он натягивает их, зная, что я слушаю. Скрипит низкая табуретка: он садится рядом, как садятся под корову. Я видела такое только в кино.

— Готова, коровка?

Я киваю в кожу.

Он берёт грудь снизу обеими ладонями и приподнимает. Взвешивает. Мне не нужно думать. Мне нужно носить.

Масло стекает с его пальцев. Он ведёт большими пальцами от основания к центру, по кругу, и где-то глубоко у меня всё сжимается. Хочется пить. Сейчас.

Пальцы обхватывают ареолу, сжимают, отпускают. Покалывание поднимается из-под рёбер, мелкое, колючее, и расходится к подмышкам. Грудь наливается жаром до краёв — сразу вся. Первая струйка бьёт тонко и звенит о фарфор. За ней вторая. На шестой я сбиваюсь со счёта. Каждое сжатие отзывается во мне всё ниже, через живот, туда, где уже мокро. От мыслей остаётся одна, короткая, как выдох: «Отдаю. Он берёт. Я нужна».

Рядом на столике стоит его стакан с виски. Он отпускает меня на секунду, берёт кубик льда, и я слышу хруст. Раньше этот звук меня бесил. Теперь, стоит мне его услышать, отпускает вторую грудь.

Когда поток слабеет, он подводит насос. Чаши присасываются, щёлкают, и начинается сосание: сначала лёгкое, потом глубже, настойчивее. Второй прилив всегда сильнее первого. Давление растёт, кожа вот-вот не выдержит — и молоко идёт уже потоком, я слышу, как оно бьётся о стенки бутылок. Я стону сквозь зубы. Меня опустошают, и это правильно. «Давай ещё», — говорит он мне в затылок. Я расслабляю плечи и выталкиваю всё, до последней капли.

Минут через двадцать он снимает чаши. Грудь лёгкая, непривычно пустая, только кожа горит. Он помогает мне перевернуться на спину, добирает руками последние капли, наклоняется и берёт сосок в рот — не торопясь, почти нежно. Он пробует. Это лицо я знаю: так он, наверное, пробует вино, купленное не глядя на цену. Меня выгибает навстречу, и всё кончается коротким сбоем дыхания; я даже не успеваю понять, что это было.

Потом — полотенце. Он смазывает соски кремом, проверяет, нет ли трещинок. Даёт воды и шоколадку — как донорам на станции переливания, где я однажды сдала кровь за отгул и талон на обед. Его ладони лежат на моей опустевшей груди, уже не давя, просто держа. Телефон у него в кармане дважды вздрагивает; на третий раз он достаёт его и читает, не убирая второй руки.

— Хорошо поработала сегодня.

Я прижимаюсь к нему. Внутри тихо, как после долгого нырка, когда уже вынырнула, а глаза ещё не открыла. Грудь ноет пустотой. Через несколько часов она снова начнёт тяжелеть, и это тоже часть ритуала. Я никогда в жизни не слышала слов лучше этих.

В четвёртый месяц насос заменила настоящая доильная машина. Её привезли на двух тележках, и два молчаливых техника полдня подводили к лежанке шланги, налаживали пульсатор и учили меня обращаться с пультом. Машина гудела глубоко и низко, и сосание шло совсем другим ритмом — механическим и бесконечным. Её не смущали мои стоны, ей не нужны были мои слова. Она просто брала. Я лежала лицом в коже, слушала гул и однажды поймала себя на мысли: «Хорошо, что она не спрашивает». Всю жизнь я старалась быть кем-то: смешной, сексуальной, интересной, хоть какой-нибудь. Здесь мне не нужно было быть кем-то. Мне нужно было быть.

Машиной можно было управлять из любой точки мира, и Виктор управлял: я лежала в доильной, а у него в телефоне, в Дубае или в Новосибирске, ползла вверх зелёная линия. Иногда после доения Марина говорила: «Виктор Сергеевич видел». Двух слов мне хватало.

Молоко, которое он не выпивал, Марина разливала по пакетам, клеила наклейки и уносила в морозильник в конце коридора — за дверь, которую при мне ни разу не открывали. На наклейках стояли не имена, а номера. На моих была семёрка. Я решила, что это номер партии.

Простыни по утрам теперь были мокрыми: молоко подтекало само, пока я спала. Сначала я стеснялась, потом полюбила просыпаться в нём: значит, я полна. Желание приходило теперь только так — от тяжести, которая ждала. Я перестала касаться себя. Мне больше не было нужно.

Скоро грудь начала отзываться на гул машины ещё из коридора — раньше, чем я успевала чего-нибудь захотеть.

— Вибратор больше не нужен, — сказала я однажды Марине.

Она подняла глаза от планшета.

— Рефлекс запускается сам, — объяснила я. — От звука.

Марина кивнула и что-то пометила. Это было первое, что в этом доме изменили по моей просьбе.

В конце четвёртого месяца была ночь, которую я потом долго не могла себе простить.

Ничего не случилось. Степан подключил машину и ушёл, торшер горел, гул шёл как всегда. Только молоко шло плохо — не так, как после Алины, когда его заперло, а вяло, нехотя, по капле, словно тело тоже о чём-то задумалось. Я лежала лицом в коже и от нечего делать стала перебирать, по чему скучаю. По городу. По Алине. По кофейне с её чаевыми, по Косте с его котом, по сексу — обычному, торопливому, на общажной кровати, которая скрипела на весь этаж. По книгам под матрасом. Перебирала честно, по одному, как перебирают гречку: ищешь камешек, а камешка нет. Мне ничего не было жалко.

Вот тогда мне и стало страшно. Не от машины и не от Виктора — от того, что камешка нет. В феврале я хохотала так, что соседка стучала в стену. Куда это делось? Кто эта женщина, которой ничего не жалко? Мне хорошо, сказала я себе. Мне правда хорошо. А хорошо ли это — я не знала.

Мне захотелось домой. Сейчас, ночью, из доильной, босиком. Я стала подниматься и на полпути сообразила, что не знаю куда. Общаги у меня больше не было. Зажопинск домом не был никогда.

Дверь открылась раньше, чем я встала. Марина, в халате, с планшетом, на котором горел мой пульс.

— Сто тридцать восемь, — сказала она. — Вам плохо?

Я ещё ничего не сказала. Ни слова, никому. А кольцо уже доложило. Я посмотрела на свой палец, на мелкие бриллианты в свете торшера, и подумала, что это не украшение.

— Я хочу свои вещи, — сказала я.

Марина ушла и через десять минут вернулась с пакетом из кладовой. Мой серый свитер с катышками на локтях. Я натянула его через голову, и он застрял на груди: не сошёлся, не опустился, так и остался валиком под мышками. Грудь, подумала я. Это всё грудь. Сапоги я доставать не стала.

— И телефон.

Марина принесла и телефон. Ни о чём не спросила: по договору я могла уйти в любую секунду, и она знала это лучше меня. Я набрала Алину. Четыре утра. Длинные гудки, потом её голос — записанный, бодрый, из другой жизни: «Оставьте сообщение». Я ничего не оставила.

До утра я просидела на постели в свитере, застрявшем на груди, с телефоном в руке. Грудь наливалась. К шести она стала тяжёлой и горячей, к семи заныла, к восьми я уже не понимала, о чём думала ночью. В восемь пришла Марина и остановилась в дверях. Я могла сказать «Хватит». Я стянула свитер.

Меня подоили, и от облегчения у меня потекли слёзы. Стыдно мне было не перед Мариной — перед собой: за то, как быстро и легко тело решило за меня. Свитер Марина унесла обратно в кладовую. Телефон я отдала сама.

Несколько дней после этого я прятала руку с кольцом под одеяло, как будто так оно хуже слышит, и не смотрела Марине в глаза. Потом прошло — как проходит всё, что повторяется каждые четыре часа. А вопрос остался. Хорошо ли это — я не знала и потом. Я просто перестала задавать его вслух.

IX

В пятом месяце Виктор улетел на неделю, а на обратном пути написал Марине: «Не доить до моего приезда. Хочу видеть сам». Самолёт садился в шесть вечера. Последний раз меня доили в четыре утра.

К обеду грудь налилась до каменной твёрдости. К четырём кожа блестела, натянутая и горячая, и под ней дёргало, как под нарывом. Я не могла лечь на бок, не могла опустить руки: всё, что касалось груди, отзывалось болью. Молоко подтекало само, Марина меняла подо мной пелёнки. В шесть рейс задержали на три часа. В девять — ещё на два. Меня знобило.

Марина позвонила Эльвире Маратовне, и та сказала в трубку так громко, что я услышала с кровати:

— Это лактостаз. Сцеживать. Немедленно.

— Виктор Сергеевич запретил.

Трубка заговорила длинно и неразборчиво. Марина выслушала, положила телефон, ушла на кухню и вернулась с капустой: белые холодные листья, отбитые скалкой. Обложила ими мою грудь — аккуратно, как компрессом.

— Это не доение, — сказала Марина. — Это капуста.

Стало чуть легче. Я лежала в капусте, дрожала и чувствовала сразу всё: боль; страх, что начнётся мастит, про который рассказывала Эльвира Маратовна; стыд — и гордость, дикую, тупую: я полна для него. И ещё злость. На него — впервые. Я разглядывала эту злость, как ту первую каплю на шёлке, и не знала, что с ней делать.

Он приехал в два ночи. Галстук распущен, под глазами тени, от пальто пахнет самолётом. Снял капусту двумя пальцами, посмотрел и сказал: «Красота». Тронул — я дёрнулась от боли. В доильную он отвёл меня сам и сам подключил машину. Пятьсот сорок за один раз. Рекорд.

— Умница, — сказал он. — Ты моя умница.

Похвала легла на меня, как всегда, — и ничего не растопила. Меня трясло, опустевшая грудь горела, и «умница» лежала поверх этого, как сухое одеяло на мокром. Он сфотографировал бутылки на телефон, при свете лампы, с двух сторон, а утром улетел снова.

Через сутки в левой груди появился камень. Он не уходил после доения, не уходил от капусты, и кожа над ним покраснела клином, от соска к подмышке, и стала горячей, как утюг. Кольцо узнало раньше меня: в пять утра Марина уже стояла надо мной с градусником. Тридцать девять и четыре.

— Мастит, — сказала Эльвира Маратовна, едва взглянув. — Антибиотик, холод, обезболивающее. И доить, по расписанию, ни разу не пропуская. Сделали его тем, что не доили. Лечить будем доением.

Двое суток я жила от доения до доения, и каждое было хуже предыдущего. Марина убавляла машину до самого слабого хода, и всё равно чаша на левой груди тянула, как клещами за больной зуб. Молоко из левой шло солёное, с хлопьями, и его выливали: Виктор такое не пил. Он позвонил Марине из Новосибирска, спросил про цифры и попросил передать: «Держись». Марина передала. Я покрыла его матом — его, его самолёт, его график, машину, Марину с её капустой, Эльвиру Маратовну с её спокойствием, себя на подоконнике с дошираком, которая ответила «Давайте», — в голос, как не ругалась даже на кухне в кофейне. Марина дослушала.

— Я тоже двое суток не сплю, — сказала она и записала время.

На вторую ночь, на третьем доении, я сказала «Хватит».

Марина выключила машину сразу, на полуходе. Сняла чаши, положила на тумбочку и вышла — как в договоре: сессия окончена, дальнейшее обсуждается отдельно. Стало тихо. Минут двадцать я лежала в этой тишине и была счастлива так, как бывают счастливы только в первые минуты после боли.

А потом грудь начала наполняться. Ей не было дела до договора. Левая наливалась поверх камня, жар поднимался к шее, и я вспомнила, что говорила Эльвира Маратовна про абсцесс: если не сцеживать, будет нож. Слово «Хватит» работало. Тело его не знало.

В половине пятого я позвала Марину. Она вошла сразу: оказалось, всё это время она просидела на стуле в коридоре.

— Продолжайте, — сказала я.

— Вы отменяете слово?

— Отменяю.

Она записала и это.

Машина пошла на самом слабом ходу, и сначала была только боль, знакомая за двое суток до последней ноты, а потом под красным, горячим, каменным что-то сдвинулось и пошло — сначала тонко, с солью и с болью, потом шире и легче, — и с каждым толчком из меня уходил жар, уходил камень, уходила злость, и я лежала и чувствовала, как боль становится тяжестью, тяжесть — теплом, а тепло — пустотой, такой огромной и чистой, что в неё можно было лечь и уснуть, и я уснула, не дождавшись, когда Марина снимет чаши.

На третий день температура упала. Эльвира Маратовна приехала утром, без звонка, долго слушала меня, мерила давление и молчала. Потом сказала, сворачивая манжету тонометра:

— Я езжу сюда, потому что без меня было бы хуже. Когда станет наоборот, ездить перестану.

— А куда вы денетесь?

— Домой, Ксения, — сказала она. — У меня есть дом.

Днём прилетел Виктор, и она полчаса говорила с ним в кабинете. Слов я не слышала. Видела только, как она выходит: прямая, сумка прижата к груди, лицо как закрытая дверь.

Вечером Виктор пришёл в доильную и сел на табуретку. Посмотрел на левую грудь, где клин уже побледнел, тронул его пальцами — осторожно, как трогают трещину на дорогой вещи.

— Я хотел увидеть, сколько в тебе помещается, — сказал он. — Увидел.

Он помолчал.

— Я не думал, что...

И не договорил. Это был единственный раз, когда он не нашёл слова.

— Марина сказала, ты говорила «Хватит».

— Говорила.

— И отменила.

— Отменила.

Он посмотрел на меня с интересом — так он смотрел на график, когда линия шла вверх там, где не ждали.

— Чего ты хочешь? Скажи — будет.

Я подумала.

— Чтобы в воскресенье вы были здесь. Не в телефоне.

— Хорошо, — сказал он. Сказал слишком быстро.

«Не доить до приезда» он больше не писал ни разу. Я так и не поняла, ради меня или ради надоев.

В воскресенье он приехал с коробочкой. В ней были серьги — тяжёлые, с камнями, под кольцо. Уши у меня не проколоты. За полгода он этого не заметил: он знал, сколько во мне миллилитров в пять утра, и не знал про уши. Коробочку Марина унесла в кладовую, к сапогам и свитеру.

Доил он меня в тот вечер сам. На втором приливе телефон у него в кармане вздрогнул, он достал его и стал читать, не убирая второй руки. И молоко встало. Не знаю, нарочно ли я это сделала. Скорее нет. Миска подо мной молчала. Он смотрел то в телефон, то на меня, то снова в телефон. Потом — я слышала — убрал его в карман и положил на меня обе ладони. Только тогда я отпустила.

Он ничего не сказал. Но по воскресеньям телефон с тех пор оставался в машине. Зато воскресений стало меньше.

В шестом месяце мою кровать перенесли в доильную: водить меня туда по ночам стало долго, а так машина была рядом и гудела в углу, как спящий зверь. Мне нравилось, что в комнате нет окон. Окна всё время что-то показывали.

Кольцо доложило Виктору, что за день я делаю меньше ста шагов, и через Марину пришёл приказ: час в бассейне каждый день, без пропусков. До бассейна было шагов сорок, и уже на десятом я начинала дышать ртом — от таблеток, решила я. В дверь бассейна я проходила боком: проём узкий, говорил Степан, дом старый. Под грудью и под мышками кожа прела, и Марина по утрам присыпала её тальком — молоко подтекает, кожа мокнет. Спина к вечеру ныла: литр с лишним молока, понятно. Матрас мне поменяли на жёсткий — старый продавился. Я не спросила, отчего он продавился. У каждой из этих вещей было своё объяснение, и я принимала их по одному, как таблетки.

Степан спускал меня в воду по лесенке, за руку, и стоял у бортика, пока я плавала. Вода брала меня целиком, грудь становилась лёгкой, и я плыла не спеша, как не плавала никогда. Степан рассказывал про дачу. У него была коза, Маруська.

— Три литра даёт, — говорил он с гордостью. — Если с ней разговаривать.

— А машиной не пробовали? — спросила я. — Чтобы без разговоров.

Степан подумал и серьёзно ответил, что Маруська машину не любит. Я засмеялась одна, там, где он уже замолчал, и смех ушёл под стеклянную крышу.

Ночью стеклянная стена бассейна темнела и становилась зеркалом — мокрым, чёрным. Без очков в нём плавало что-то большое и светлое, без краёв, как облако. Мне оно нравилось. В моей части дома зеркал не было, и я о них забыла. Мой мир состоял из доильной, коридора и бассейна, и подробности в нём были мне не нужны. Всё, что мне нужно было разглядеть, подходило ко мне вплотную.

В августе за стеной доильной кто-то плакал по ночам. Негромко, подолгу, с перерывами — так плачут, когда думают, что никто не слышит. Я спросила Марину. «Телевизор у охраны», — сказала она. Через неделю плакать перестали. Я решила, что охрана сменилась.

Тогда же первое кольцо начало давить. Палец под ним краснел, датчики врали: пульс у меня выходил то сто сорок, то ноль. Такие кольца не растягивают. Через неделю Виктор привёз второе, точно такое же, только шире. «Отёки, от гормонов», — сказала Марина. Я решила, что это подарок.

Как-то Эльвира Маратовна говорила с Виктором в коридоре, и дверь была прикрыта не до конца. Я разобрала «колени», «давление», «сахар» и «я под этим не подпишусь». Виктор ответил негромко: «Вы врач, Эльвира Маратовна. Лечите». Я решила, что они спорят про повара.

В конце августа, закончив осмотр, Эльвира Маратовна сказала:

— С днём рождения, Ксения.

Я не сразу поняла, кому это. Потом сообразила: август. Значит, мне двадцать два. Она ничего не подарила, только задержала ладонь у меня на запястье, рядом с кольцом, дольше, чем нужно, чтобы сосчитать пульс.

— Вам здесь хорошо? — спросила она. Не по протоколу, это было слышно.

— Да.

— Хорошо, — сказала она и что-то записала.

Седьмой месяц. Как-то ночью я попробовала вспомнить «Онегина», которого когда-то знала первой главой наизусть. «Мой дядя самых честных правил...» Дальше не пошло. Я лежала и ждала вторую строчку, а пришёл прилив. Молоко шло само, как дыхание, и я замечала его не больше, чем дыхание. Цифры я знала наизусть: литр двести, литр триста, литр пятьсот за сутки. Собственного веса я не знала. Его знали Эльвира Маратовна, Марина и Виктор, а мне ни разу не пришло в голову спросить. Виктор не хвалил моё тело и не ругал. Он хвалил молоко.

Приезжал он теперь реже. Пропустил одно воскресенье, потом ещё одно. Когда он пропустил второе, я вспомнила плач за стеной — и не стала думать дальше. Огорчаться было некогда: каждые четыре часа.

Мысли сузились до одной полосы: еда, отдача, сон. Однажды я заметила, что давно не произносила вслух своё имя. Что откликаюсь на «Корову» раньше, чем успеваю подумать. Что слово, которое когда-то жгло, стало мягким и домашним, как старый халат.

Мне это нравилось. И я не хотела спрашивать себя почему.

X

Восьмого месяца я не заметила.

В последний вечер срока Виктор приехал рано — в семь, посреди рабочей недели — и сел рядом на низкую табуретку, ту самую, воскресную. Долго смотрел, как я ем. Я ела из глубокой миски, медленно, не поднимая головы: мне нравилось, что он смотрит. Когда я доела, он забрал миску и протянул мне салфетку.

— Ты счастлива?

— Очень, Господин.

Ответ пришёл сам, раньше меня, — как молоко на гул машины.

— Знаешь, как непросто было сделать тебя счастливой?

Я покачала головой.

— Сначала мы искали. — Он говорил спокойно, глядя куда-то поверх моего плеча. — Девушек, которых отчислили с бюджета. Иногородних, из маленьких городов. Тех, у кого нет ни денег, ни связей, ни родителей, способных поднять шум. Мы проверили каждую: здоровье — по карточкам из студенческой поликлиники, характер, склонности. В тот раз их было двенадцать. Подошла одна.

Он написал мне в тот вечер, когда на вахте повесили приказ. В тот же самый вечер. Восемь месяцев я вспоминала подоконник, лапшу и запотевшие очки — и ни разу об этом не подумала. «Вы не курите», — сказал он мне в ресторане. Не спросил.

Ещё в сентябре, до всякого приказа, медсестра на медосмотре спрашивала, курю ли я, пью ли, нет ли в семье диабета, и долго печатала двумя пальцами. «Для статистики», — сказала она. Людям в белых халатах я отвечала на всё.

Меня царапнуло — там же, где у камина царапнуло «не из тех, кого хватятся», — и тут же затянулось. Под царапиной было другое. Двенадцать. Из двенадцати — я. Меня никогда не выбирали даже из двух. Выбирали тонких, в бежевых пальто, с тюльпанами, а мне доставалось тринадцатое. Здесь меня искали. Проверяли. И выбрали. А за воротами, я знала, снова буду одной из двенадцати. Или ни одной.

— Ты гордишься этим? — спросил он. — Что подошла именно ты?

Я прислушалась к себе. Вместо возмущения нашла внутри что-то распирающее, как молоко за час до доения.

— Да, Господин.

Он улыбнулся и встал.

— Тогда пойдём. Я хочу тебе кое-что показать.

Степан помог мне подняться. Это заняло время: я давно не ходила дальше бассейна, и ноги отвыкли меня держать. Я шла по коридору, держась за стену, босая, голая, с ошейником на шее и кольцом на пальце. Мы прошли мимо двери в конце коридора, за которую уносили пакеты, и свернули туда, где я не бывала ни разу. Тяжёлая дверь, потом ещё одна. Виктор нажал на выключатель.

На стене напротив висело что-то большое в золочёной раме. Внутри рамы стояло светлое, расплывчатое, без краёв. Я решила, что это картина: облако на закате или что-то вроде.

Виктор взял с кресла у стены две вещи. Мой чёрный комплект — тот самый, купленный, по Марининым меркам. И футляр. Мой коричневый футляр с потёртым углом, из бокового кармана пакета, который восемь месяцев назад унесли в кладовую.

— Примерь, — сказал он. — Сначала очки.

Я открыла футляр. Очки лежали так, как я их оставила, дужками внутрь. Я надела их.

Дужки впились в виски: очки остались прежними, а голова стала шире. Мир дёрнулся и встал на место — резкий, весь сразу, как удар. Пыль в резьбе рамы. Шов на кожаном кресле. Лицо Виктора совсем рядом — в очках я не видела его ни разу. Поры на носу, серая щетина, красная жилка в глазу, мешки, которых я не помнила. Пятнышко кофе на манжете. Он постарел за эти месяцы — или я никогда толком его не видела.

Потом я посмотрела в раму.

Это было зеркало. Первое зеркало в этом доме.

На меня смотрела огромная женщина. Бабушкино «в теле» тут не годилось, моё «сочная» тоже. Когда-то он нёс меня на руках по коридору, со всеми моими восемьюдесятью килограммами. Эту женщину не донёс бы никто. Вдвое, подумала я. Не меньше. Лицо круглое, мягкое, с влажными глазами за знакомыми стёклами — глаза я узнала. Больше ничего. Подбородок тонул в складках шеи. Плечи и руки — как плотные подушки. Грудь, невероятная, тяжёлая, висела почти до пояса, с длинными, оттянутыми месяцами доения сосками; на одном набухала капля. Живот расплывался вперёд и вниз, волной. Бёдра заняли раму от края до края. Ошейник утонул в шее.

Я взяла бельё. Тонкое кружево лежало на ладони крошечной тряпочкой, и я не сразу поверила, что когда-то оно было мне впору. Приложила лифчик к груди: чашечка едва закрывала сосок. Трусики не налезли бы и на одно бедро. Я стояла перед зеркалом, прижимая к себе эти кружевные лоскутки, и они выглядели так смешно, что я чуть не рассмеялась. Смех не вышел. Вышел короткий звук, вроде икоты, — такого я от себя не слышала.

Рука схватила воздух. Степан — оказывается, всё это время он стоял у двери — поймал меня под локоть и усадил на край кресла, лицом к раме. Я сидела и считала всё, что попадалось на глаза: завитки на раме, пуговицы на кресле, свои вдохи. Очки запотели — от дыхания или от слёз, я не разобрала, — и женщина в раме снова стала мутной. На девятом вдохе я сбилась.

Виктор понял это по-своему. Он снял с меня очки, протёр их платком и надел обратно, придерживая за дужки. Женщина вернулась.

— Ты гордишься своим идеальным телом? — Он встал за креслом и положил руки мне на плечи. — Совершенной фабрикой молока?

В зеркале он смотрел не на лицо. На грудь. На результат.

Я смотрела на огромную женщину. Она смотрела на меня сквозь мои старые очки.

— Да, — сказала я. Сказала раньше, чем подумала, а когда подумала, менять не стала.

Я ждала страха, как ждут лифт. Он не приехал.

Я положила ладонь на тяжёлую грудь и почувствовала, как в глубине слабо пульсирует то, ради чего всё затевалось: живой запас, на четыре часа вперёд. Моё тело делало одну вещь и делало её безупречно. В книгах, которые я прятала под матрасом, героинь ломали, связывали, продавали. Ни одна из них не толстела.

«Фабрика», — сказал он. Я сказала бы иначе, но другого слова у меня не было. Было место. Такое широкое, что в нём можно было спрятаться целиком.

За спиной стоял Виктор и ждал.

XI

Он отвёл меня обратно в доильную, помог лечь и сел на край кровати. Степан принёс чай. Марина положила на тумбочку папку, а рядом — мой телефон, заряженный; в очках я разглядела трещину в углу экрана, про которую успела забыть. Они вышли, и мы остались вдвоём.

— Завтра договор заканчивается, — сказал Виктор. — Ты выполнила его полностью. Это документы.

Он положил на одеяло прозрачный файл. Справка о зачислении: филологический факультет, платное отделение, первый курс, моя фамилия печатными буквами. Квитанция об оплате на год вперёд. Всё настоящее, всё с печатями; в очках на печатях можно было пересчитать буквы. Фамилия выглядела чужой, как название давно прочитанной книги.

Про филфак я ему не говорила.

Под справкой лежал мой билет до Зажопинска — на поезд, который ушёл в марте без меня. Марина сохранила всё, что было в карманах.

— Если хочешь уйти, Марина вызовет такси, Степан отвезёт тебя, куда скажешь. Эльвира Маратовна будет вести тебя ещё полгода, чтобы вернуть тело к норме. Это возможно. Не быстро, но возможно. Никто тебя не держит. Ты можешь жить обычной жизнью, как я и обещал.

Он помолчал.

— Или можешь остаться.

— Что значит «остаться»?

— Остаться по-настоящему. — Он говорил без нажима, как в ресторане, когда предлагал мне уехать домой или поехать с ним. — Ты прошла путь, который не проходит никто. Ты стала тем, ради чего всё задумывалось. Но пока ты помнишь, что можешь вернуться, ты наполовину Ксения. Чтобы стать полностью тем, кто ты есть, тебе нужно это принять. Стать моим имуществом. Таким, которое можно продать, подарить и пометить. Клеймо — маленькое, на ягодице. Десять секунд боли. Дальше у тебя не будет срока.

Своего имени я не слышала от него восемь месяцев.

По комнате прошёл гул: в углу просыпалась машина, готовясь к очередному кругу. Грудь отозвалась раньше меня — покалыванием, жаждой.

— А если я скажу «Хватит»? — спросила я.

— Тогда мы остановимся. Сразу, как всегда. И ты уедешь. Я тебя провожу.

Он говорил правду. Я знала это так же ясно, как теперь видела его лицо.

Я открыла рот, но он поднял ладонь.

— Не сейчас. У тебя есть день. Завтра вечером скажешь.

Он поцеловал меня в лоб и вышел. В коридоре у него зазвонил телефон, и я услышала: «Да. Нет. В понедельник». Шаги ушли.

Телефон я какое-то время просто держала в руке. Когда включила, он долго грузился, а потом стал вздрагивать и никак не мог успокоиться. Банк звал оформить кредитку. Чат бывшей группы набрал четыреста с чем-то непрочитанных: там всё ещё сдавали эконометрику. Алина в мае писала каждый день; в июле, после моего ночного звонка, — двадцать сообщений за сутки, от «ты звонила??» до «Ксюша, я тебя убью»; в августе — «Ксюш, ты жива? Просто напиши „да“». Потом ничего. От мамы было три сообщения за полгода. В мае: «Ну как ты там?» В августе: «С днём рождения. Позвони. Мама». И в октябре одно слово: «Ксюша».

Я долго смотрела на это слово. У Алины оно стояло через запятую, а здесь — одно. Оно было маленькое и мягкое, и мне некуда было его деть.

Маме звонить я не стала: её «ничего» я однажды уже слышала вслух. Я позвонила Алине.

Она взяла после четвёртого гудка.

— Ксюша?!

Я ответила не сразу. Не сразу поняла, что это мне.

— Привет, Алин.

— Ты живая? Ты где вообще? Ты мне тогда ночью звонила — я чуть с ума не сошла! Я в полицию хотела идти, у меня ж твоя точка осталась, лес какой-то. А Гулька говорит — не лезь, у неё мужик богатый, она сама ушла. Ты сама ушла?

— Сама. Как ты? — спросила я. — Как у тебя дела?

Я помнила, что надо спросить, и спросила.

Алина помолчала, а потом её прорвало. Из общаги она съехала, снимает с Димой однушку в Медведкове, хозяйка — ведьма: стиральная машина течёт, а виноваты, конечно, они. В салоне новая управляющая — корова, прости господи. Права Алина завалила второй раз. У сестры в Самаре свадьба, а билеты как крыло от самолёта. И чайник, кстати, нашёлся — прикинь, у Гульки в шкафу, всё это время стоял.

Я лежала, слушала и ждала, когда мне станет интересно. Не становилось. Очки были на мне, а слушала я её как без очков: что-то двигалось, говорило, переливалось, и разбирать подробности не хотелось. Хозяйка, машинка, Дима. Из такого когда-то состояла и моя жизнь — пересдачи, чаевые, соседкины колготки на батарее, — и я помнила это, как помнят сон: подробности есть, а веса нет. В углу гудела машина. Грудь наливалась.

— Угу, — говорила я. — Ничего себе. Угу.

— Ты меня слушаешь вообще?

— Слушаю.

Покалывание пошло из-под рёбер. После маминого «Ксюша» я ждала перрона. Перрон не пришёл. Пришла жажда, а за ней тепло. Молоко выступило на сосках само и потекло по коже на простыню, и никто его не собирал, не взвешивал, не записывал. Мне было всё равно, что никто не записывает.

— Ксюх, ты приедешь? Ну хоть на день. Дима пельменей налепит.

— Мне пора, Алин.

— Куда пора? Ночь на дворе.

— Пора, — сказала я и нажала отбой.

Потом открыла мамино «Ксюша» и написала: «У меня всё хорошо». Телефон положила на тумбочку экраном вниз и смайлика ждать не стала.

Очки я в ту ночь так и не сняла.

Он дал мне день. Я потратила его на то, чтобы выйти из дома.

После обеда я сказала Марине, что мне нужно выехать. Она не удивилась: отложила планшет и ушла в кладовую. Принесла тёмно-синее платье на пуговицах — не моё. Чьё, я спрашивать не стала. Пуговицы не сошлись. Марина свела полы булавками, сказала «не дышите глубоко» и замотала мне шею шарфом, в три витка, до подбородка. Ошейник под шарфом я чувствовала так же, как чувствуют собственный пульс. Справку я сложила вчетверо и сунула в карман.

Степан ждал у машины. Я села сзади, боком — по-другому не получалось, — и он закрыл дверцу осторожно, как закрывают за спящим.

— Куда?

Я достала справку, развернула и прочитала ему адрес — мелкий, под печатью. Степан посмотрел на меня в зеркало и тронулся.

Остановил он на бульваре, у старого здания с высокими окнами.

— Я тут постою.

— Я не знаю, сколько.

— Постою, — сказал Степан.

Город оказался резким. Каждый мокрый лист на асфальте, каждая трещина, каждое лицо.

У входа курили студенты, и мне пришлось пройти сквозь их дым. За тяжёлой дверью пахло мокрыми куртками и батареями — так пахло и в моём старом корпусе. Турникет. Будка охранника. Охранник разгадывал кроссворд и головы не поднял.

Справка лежала у меня в кармане. Можно было показать её, пройти, найти деканат и сказать: я ваша первокурсница, с сентября. Мне бы, наверное, даже обрадовались: платное отделение.

И тут, ни с того ни с сего, пришла вторая строчка. «Когда не в шутку занемог». Я ждала её с той ночи, а она пришла здесь, у турникета, в запахе мокрых курток.

Я представила себя на паре. Последний ряд — в середину мне не протиснуться. Лектор в растянутом свитере читает про дядю самых честных правил, все пишут, и я пишу. А через четыре часа под шарфом начинает расползаться пятно. Соседка по ряду отодвигается, не поднимая глаз. Лектор не прерывается.

Полгода, сказал он, и тело вернётся к норме. Я попробовала посадить на последний ряд ту, нормальную. Ряд получался, лектор получался, даже его свитер. Её не было.

Охранник вписал в кроссворд слово. Я постояла у турникета ещё немного — столько, сколько стоят люди, которые что-то забыли, — и вышла.

Я пошла по бульвару. Лица шли мне навстречу по одному, и я ждала. Я знала, как это бывает: взгляд соскальзывает на грудь, потом на живот, потом поднимается к глазам — быстрый, жадный или брезгливый, всё равно. В кофейне мужчины разговаривали с моей грудью, и я считала их взгляды, как чаевые.

Сейчас считать было нечего.

Они не отворачивались — это было бы хоть чем-то. Они обходили. Женщина с коляской молча свернула на газон, как сворачивают перед припаркованной машиной. Двое парней расступились, сомкнулись у меня за спиной и не прервали разговора. Мужчина в пиджаке, уткнувшийся в телефон, обогнул меня по дуге и ни разу не поднял головы. Я была шкафом, который кто-то оставил посреди тротуара. На шкаф не смотрят. Его огибают.

Шла я с остановками. Тело было как чемодан без ручки: за что ни возьмись — неудобно, и на каждом повороте надо думать, как пройти. В доме всё понемногу подгоняли под меня — лежанку, матрас, лесенку в бассейн, — и я ни разу не спросила зачем. Город под меня никто не подгонял.

Навстречу шёл парень. Красивый — из тех, на кого я когда-то оборачивалась. Я и сейчас смотрела на него во все очки.

Он посмотрел туда, куда смотрят сначала. На грудь — огромную, тяжёлую, которая в этом платье и в этих булавках всё равно была главной, как была главной всегда. Взгляд был жадный, привычный, мой. Тем самым взглядом меня раздевали сотни раз, и я позволяла, потому что это была моя власть, моя валюта, моё «сочная».

Потом взгляд поднялся выше. По животу, по плечам, по лицу. И погас. Не брезгливо — растерянно, как гаснет экран, когда выдернули шнур. Парень отвёл глаза и обошёл меня, как обходили остальные.

Я не почувствовала ничего. Раньше я сказала бы себе: «Дурак, не понимает, что теряет». Сейчас просто отметила: взгляд был — и кончился. И пошла дальше.

Кафе я выбрала по ширине прохода между столиками. Оно было похоже на то, где мы сидели с Алиной, только теперь я видела каждое пирожное в витрине по отдельности. Я села на диванчик у стены — стулья были не про меня. Подошла официантка с косичкой и спросила у стола:

— Что будете?

Не у меня. У стола. Взгляд у неё упирался чуть левее моего плеча.

— Чай. Чёрный.

Она записала, глядя в блокнот, принесла чашку, поставила подальше, чтобы не тянуться, и ушла. Брезгливость я бы узнала. Жалость тоже. За них можно было бы зацепиться. Здесь не было ничего. Так смотрят на тот угол комнаты, где никто не стоит.

Чай остыл. Под рёбрами началось знакомое — покалывание, потом жар. Четыре часа. Грудь налилась так, что булавки впились в бока, и справа под шарфом проступило тёмное пятно. Когда-то в таком же кафе я прижала к пятну конец шарфа. Сейчас не прижала. Обвела глазами зал: никто не повернул головы.

В доме меня бы уже ждали полотенце, масло и руки. Здесь некому было меня подоить, и мысль эта пришла так просто, как мысль о забытом зонте. Грудь болела, и боль была моя. Первая за много месяцев, которой не было в графике.

Торговый центр я нашла потому, что в нём были двери, которые открываются сами.

У входа стояла женщина с телефоном и мальчик лет пяти в жёлтой куртке. Мальчик смотрел на меня. Задрал голову и смотрел прямо в лицо, приоткрыв рот, с тем восторгом, который у мальчиков бывает для экскаваторов. Я остановилась. Это был первый взгляд, который не погас. Я не знала, что делать с лицом.

— Не смотри, — сказала женщина куда-то в сторону и дёрнула его за руку.

Он пошёл, оглядываясь. Я стояла, пока жёлтая куртка не скрылась за углом. Потом вошла.

В лифте все стены были зеркальные. Я вошла одна, на втором этаже вошли трое: мужчина с пакетом, женщина, подросток. Они встали вплотную к стенкам, оставив мне весь лифт, и стали смотреть на цифры над дверью.

А я смотрела в зеркало. Женщина в очках, огромная, в синем, с булавками. Я знала её по золотой раме. Но там она была одна, и рама сделала из неё картину. Здесь рядом стояли узкая женщина с острыми локтями и подросток, весь из углов, и среди них было видно, что я другая. Не хуже. Я поискала в себе это «хуже» — стыд, он ведь был раньше, — и не нашла. Другая. Как другой вид: мы дышим одним воздухом, и всё.

На четвёртом они вышли. Ни один не посмотрел ни на меня, ни в зеркало.

Я сосчитала: три часа, два взгляда. Один погас, другой оборвали.

На последнем этаже я не вышла. Нажала «первый» и поехала вниз. Мне хотелось домой. Не потому, что там хорошо. Потому что там меня ждут: там моё тело работает, и это замечают.

Степан стоял у машины и доедал яблоко. Увидел меня, бросил огрызок в урну, вытер ладонь о брюки и открыл дверцу. Сначала было шоссе, потом лес, потом поворот, и в сумерках показались окна. В очках я наконец сосчитала этажи: три. Свет горел на всех. Оставили его для меня или он просто горел, я не знала. Это было неважно. Кедром запахло ещё до того, как открылись ворота.

«Дом», — подумала я. Подумала, а не сказала, и проверять не стала.

Виктор сидел в гостиной, в кресле у камина, со стаканом, к которому не притронулся. Не встал. Не спросил, где я была: про пульс ему рассказало кольцо, про филфак — Степан. Он смотрел на меня и ждал.

Я стояла в дверях, в булавках, с мокрым пятном под шарфом и грудью, которая просила. Очки я не сняла. Я видела его отчётливо: седину, которой стало больше, тени под глазами, свежий порез на щеке. Брился он, выходит, к вечеру.

Я сунула руку в карман и нащупала справку, сложенную вчетверо.

— Я согласна, Господин, — сказала я. — Я остаюсь.

Молоко пошло прямо там, в дверях, раньше, чем он встал. Я его не удерживала. Могла — и не удерживала.

Он кивнул — медленно, будто ставил подпись. Встал, подошёл, положил ладонь мне на грудь, туда, где под шарфом расплывалось пятно, и сказал:

— Хорошая корова.

В доильной Марина вынула булавки, одну за другой. Я достала из кармана справку, положила на тумбочку, а сверху — очки. Мир снова расплылся. Гул машины стал громче, и первая струя ударила в чашу тонким горячим звоном.

XII

— У тебя будет имя, — сказал он в тот же вечер. — Ромашка.

Сначала я решила, что ослышалась. Ромашка. Так зовут коров на картинках и на пакетах с молоком. Имя, которое не надо придумывать: оно было до тебя и будет после.

— Повтори.

— Ромашка.

— Хорошо.

Он вышел. Я осталась сидеть на лежанке, в ошейнике, с кольцом на пальце, и повторяла это слово про себя, пока оно не перестало быть чужим. Ромашка. Что-то среднее между именем и кличкой, что можно сказать вслух и не ошибиться.

Потом я вспомнила масло. Восемь месяцев каждую ночь меня мазали маслом, которое пахло ромашкой и аптекой. Имя он выбрал не сегодня.

Ночью я не спала. Сердце колотилось в горле. Грудь налилась к трём, и я не стала звать Марину. Пусть. Пусть болит. Сегодня можно.

Я представляла, как металл коснётся кожи, как зашипит. Представляла свой крик. И то, что будет после: без «почти», без срока, без возможности сказать себе «я ещё могу уйти». Всю жизнь я знала, сколько мне осталось: до стипендии, до конца смены, до выселения. Завтра остаток кончится, и считать будет нечего. От этой мысли меня трясло, и между ног было мокро, и я не знала, от страха это или нет. «Он потратил на меня столько денег, — говорила я себе. — Он не сделает того, от чего я сломаюсь насовсем». Мысль была подлая и успокаивала лучше любой другой.

Под утро пришёл Степан. Он не удивился, что я не сплю. Помог встать, поправил ошейник — привычно, между делом, двумя пальцами.

Меня вывели во двор. Была середина ноября, и воздух пах первым снегом и дымом. Вчерашний город был асфальтом и дверями, а здесь была земля — холодная, твёрдая, с ледком в следах, — и босые ступни помнили её дольше, чем я думала.

Посередине двора стояла низкая деревянная платформа, мокрая, в изморози по краям. Меня уложили на неё животом вниз. Запястья и щиколотки обхватили ремни, поясницу притянули отдельным. Грудь свесилась с двух сторон, тяжёлая, налитая, и соски коснулись мокрого дерева.

Виктор поднёс клеймо к самому моему лицу, пока оно было холодным: без очков я видела только вплотную. Ромашка, с донышко чашки. Лепестки я сосчитать не успела — он отнёс её к жаровне. Металл сначала потемнел, потом покраснел, потом стал оранжевым, и над ним задрожал воздух; это я видела и так. Пахло раскалённым железом и его одеколоном.

Он провёл ладонью по моей правой ягодице, нашёл место и придавил его пальцами — запоминал.

— Не дёргайся, — сказал он. — Чем сильнее дёрнешься, тем хуже ляжет.

Я не ответила. Язык прилип к нёбу.

Жар я почувствовала раньше, чем железо: кожа сжалась, волоски встали дыбом. Слово было у меня на языке. Я чувствовала его вкус, как в первую ночь. Я открыла рот.

И не сказала.

Потом железо прижали.

Белое. Крик — мой, чужой, из самого нутра. Запах, который я узнала сразу, хотя никогда его не слышала. Ремни. Две секунды, может, три.

А потом боль, никуда не уходя, расступилась, и внутри неё оказалось место — как в сугробе, если прокопать ход: тесное, тёмное, глухое. Оттуда было слышно всё сразу — скрип ремня на запястье, Степана, который переступал с ноги на ногу, голос Виктора, — но всё это было далеко и не про меня. Про меня было одно, и оно было таким огромным, что больше ничего не помещалось: выдержала, здесь, его.

Железо убрали. Я дрожала, слёзы текли, и я не могла их остановить.

Виктор смотрел в телефон. Потом сказал, не поднимая глаз:

— Сто девяносто один. Ты кончила, когда я прижал.

Я не ответила. Я не знала. Он знал.

— Это хорошо, — сказал он. — Значит, всё правильно.

Он убрал телефон в карман. Теперь у него было и это. Тоже. Навсегда.

Он провёл пальцем по краю ожога, и я замычала сквозь сжатые губы. Он наклонился к самому уху:

— Ромашка.

— Спасибо, — сказала я.

Ожог он смазал сам — мазь пахла травами и холодила. Ремни расстегнули, и я сползла с платформы на четвереньки: ноги не держали. Виктор и Степан подняли меня под руки и довели до доильной. Я легла на лежанку животом вниз, в вырезы, и мокрое дерево сменилось знакомой кожей. Знакомый свет, знакомый гул в углу. Я дома.

К вечеру пришла Марина и надела чаши. Молоко пошло легко, без уговоров, и ожог бился в такт машине.

Ночью, когда машина затихла, ожог стучал сам по себе — чуть быстрее сердца, как второй пульс, о котором кольцо не знало. Я завела руку за спину и нашла повязку. Трогать было больно. Я трогала. Под марлей прощупывались бугорки, и я стала считать лепестки: один, два, три... На шестом сбилась. Начала снова и снова сбилась на шестом. Больше я не пробовала. Сколько их там, знал Виктор.

За стеной кто-то пел. Низкий голос, без слов, себе под нос. Плакать там перестали ещё летом. Теперь пели.

Я не стала спрашивать. Лежала и слушала.

— Ромашка, — сказала я в кожу лежанки, проверяя, как звучит.

Звучало как надо.

Эпилог

Сколько прошло — не знаю.

Бокс мой. Четыре шага в длину, три в ширину — если шагать. Стены, пол и потолок обиты одним и тем же, тёмно-серым, как изнутри старой перчатки. Ни углов, ни окна. Свет идёт из потолка и не гаснет, так что день от ночи я отличаю по груди.

Посередине — лежанка, как в первую ночь, только шире, с тремя вырезами: два для груди, третий для живота. Петли по бокам я не затягиваю, мне нравится, что они есть. С потолка свисает шланг с двумя чашами; надеваю я их сама. Кормушка, поилка, поддон — привыкаешь ко всему, к поддону дольше всего.

В двери — зеркальное окно. В нём помещаются только моя голова и грудь. С той стороны меня видно целиком; кто там стоит, я не знаю. Может быть, никто. Ручки с моей стороны нет. Первое время я её искала.

Кольцо на пальце третье. Старые не растягивают — их меняют.

Хозяина я вижу редко: с новенькими у него больше хлопот.

Раз в несколько лет меня осеменяют. Искусственно, как и положено корове. Это нужно для молока: беременность поднимает надои, и потом, после, грудь держит объём лучше.

Скоро будет четвертый отел. Живот уже вырос, тугой и тёплый, и в третий вырез он ложился тяжело, как тесто, которое подошло.

Новенькие появляются раз в год, бывает — раз в полгода. Первые недели они плачут по ночам, потом перестают. Я знаю, откуда они: с подоконников, из общаг, из городов, которые никто не зовёт по имени. Из двенадцати подходит одна. Привозит их Степан, на той же чёрной машине, и, наверное, так же придерживает им дверцу. Однажды он заглянул ко мне, и я спросила про Маруську.

— Доится, — сказал Степан и закрыл дверь.

Иногда кто-нибудь исчезает — так же, как появился: был голос за стеной, и нет голоса.

Эльвира Маратовна больше не приезжает. Новый врач молодой, вежливый и зовёт меня Седьмой, по номеру бокса. Хозяин, когда приходит, зовёт Ромашкой. Своё старое имя я тоже помню — мамино, короткое: Ксюша. Помню, как помнят пароль от почты, в которую больше никто не пишет.

Доярки говорят при нас свободно, как при мебели. От них я и знаю, кому он кричал тогда в трубку: «Восемь! Нет, ты представляешь?» Таким же, как он. Они показывают друг другу графики. Дарят друг другу вино. Иногда — нас. От доярок же я слышала на днях, что одну из нас продают, далеко, другому хозяину. Кого — не сказали.

Сегодня меня, как обычно, везут к бассейну. Двое рабочих выкатывают лежанку в коридор, я лежу на животе, подперев голову руками, и первое, что вижу, — дверь напротив. Она открыта. Внутри — поднятая лежанка и свет, который горит вхолостую.

Там жила та, что пела. Это она плакала когда-то за стеной доильной, тем летом, когда я ещё была Коровой. Потом перестала плакать и запела — себе под нос, лёжа на животе, пока её доили. Голос низкий, красивый, песни каждый раз другие. Слов я так ни разу и не разобрала.

Теперь я знаю кого.

Лежанку катят дальше. Боксы идут один за другим, такие же, как мой. За одной дверью кто-то стонет — мерно, как под машиной. За другой молчат.

Под рёбрами колет — коротко, тупо, там, где когда-то перед приливом приходила тоска. Я знаю, что я собственность. Знаю с той минуты, как мне выжгли ромашку. Меня могут продать, подарить, отдать. Там будет такой же бокс, такая же лежанка, такая же машина в углу. Я буду так же давать молоко и, наверное, буду так же довольна.

И всё же я не хочу покидать свою ферму.

Лежанку подкатывают к бортику. Бассейн такой же — с мозаикой на дне и стеклянной крышей. Рабочие берут меня под руки, привычно, как берут мешок, и я соскальзываю в воду.

Вода обнимает со всех сторон, и большое тело становится лёгким. Я ложусь на спину и смотрю в стеклянную крышу. Потом делаю упражнения, как учили: согнуть ноги, подтянуть к животу, отпустить; развести руки, свести; перевернуться и плыть. Вода держит меня, сколько меня ни есть, и ничего не записывает.

Кольцо под водой ловит свет, как в первые дни. Иногда я думаю: если меня продадут, он будет видеть мой пульс оттуда? Или кольцо снимут, и я уеду пустая? Этого мне никто не объясняет. Только этого мне и жалко.

Хорошее настроение возвращается само, без причины, как молоко.

Потом меня вынимают — снова под руки — и укладывают на лежанку, животом вниз, в три выреза. Мы едем обратно. Дверь напротив уже закрыта.

В боксе горит свет, грудь наливается — подходит время. Я надеваю чаши, кладу руки в петли и закрываю глаза. Скоро загудит.

Три недели — это двадцать один день. Столько мне когда-то оставалось до выселения. Я давно не считаю.

Я загибаю палец.

108   87402  55  

Лактация, Доение, БДСМ