Глава 1. Тринадцатое

Сосед по купе съел два моих пирожка и спросил, женат ли я. Пирожки пекла Даша, с капустой, и завернула мне шесть штук, хотя ехать одну ночь. Я сказал, что женат.

— Давно? — Он облизал палец и посмотрел на фольгу, где оставалось ещё четыре.

— Пять лет. Бери, бери.

Он взял третий. Звали его Денис, это я узнал ещё на перроне, когда он забрасывал на верхнюю полку спортивную сумку размером с холодильник и крикнул в купе: «Денис, Электросталь, храплю, предупреждаю сразу». Крупный, в спортивных штанах и свитере с оленями, пальцы в мелких белых шрамах, будто его всю жизнь резали бумагой. Две банки пива он открыл ещё до того, как тронулись, и одну подвинул мне.

Верхние полки остались пустыми. Проводница сказала, что до Москвы никто не подсядет.

— Значит, можно по-человечески, — обрадовался Денис и стянул свитер.

Билет в этот раз мне взяла Даша. Обычно билеты покупает отдел кадров, в последний день, и всегда верхнюю у туалета. А тут она накануне за ужином сказала: «Давай я сама, у меня карта с кешбэком, и нижнюю нормальную выберу». Я сказал «бери» и даже не посмотрел, какое место. Место было тринадцатое, нижнее, посередине вагона. Напротив, на пятнадцатом, сидел Денис.

Даша провожать не поехала, она работала в дневную смену, до восьми вечера. Утром я проснулся от запаха. Она лепила у плиты, в моей футболке, а я смотрел из двери, как она защипывает край, мелко, косичкой, и в конце оставляет хвостик, чтоб знать, где с капустой, а где с яйцом. С яйцом в этот раз не было. Потом она подошла и провела мне пальцем по щеке против шерсти.

— Колется. В Москву едешь, а колешься.

Бороду я сбрил две недели назад, тоже по её просьбе, и до сих пор трогал подбородок, когда задумывался. Пять лет с бородой, и вдруг лицо оказалось меньше, чем я думал.

— Пять лет, — повторил Денис. — Нормально. А я в разводе. — Он отхлебнул и вытер губы. — И не жалею. Тебя как звать-то?

Я ответил, что Кирилл.

— Кирюха, — сказал Денис, и это слово так и осталось.

Я терпеть не могу, когда в дороге ко мне привязываются, и в поездах всегда представлялся чужим именем, чаще всего Кириллом. Даша смеялась над этим: «Опять Кириллом был? И откуда?» Город я тоже назвал чужой, Саранск: там жила Дашина мама, и про Саранск я хоть что-то мог рассказать.

Поговорили о том о сём: что билеты подорожали, что в поезде всё равно лучше, чем в самолёте, что в Москве снега ещё нет. Говорил в основном он, я кивал. Мне и это было лишнее, в дороге я люблю молчать. Денису хватало. На второй банке он покосился на мою фольгу и спросил будто между прочим:

— А вот скажи, Кирюха. Жена у тебя — она тебе это... всё рассказывает?

— В смысле?

— Ну где была, с кем. Ты её спрашиваешь?

— Не спрашиваю. Она сама каждый вечер рассказывает, про работу. А я слушаю вполуха и говорю «знаю».

— А она?

— Злится. Говорит, ничего ты не знаешь.

Он гоготнул и стукнул банкой о столик.

— Хорошо живёте. А у меня, короче, замужняя.

Поезд дёрнулся на стрелке, и пиво плеснуло ему на штаны. Он не заметил.

— Не в смысле жена, — пояснил он. — В смысле баба у меня замужняя. Не в Москве. Там, откуда едем. У вас там, считай, по соседству.

Я сказал «понятно» и повернулся к окну. Про билеты я слушал через силу, а про чужие романы не хотел и подавно. За окном ничего не было, только наши отражения. Он, широкий, с банкой, и я, с непривычным голым лицом. Денис говорить хотел. Он сидел локтями на коленях, лицом ко мне, и молчать ему было тяжелее, чем пить.

— Я туда раз в месяц мотаюсь, на неделю, — сказал он. — Монтаж. Сеть магазинов там открывают, а я витрины холодильные ставлю, горки эти. Неделю ставлю — и домой. Ну и вот.

— Ну и вот, — сказал я.

— В феврале у меня зуб полетел. Прям на объекте, жевал чего-то — хрусь. Половина зуба. А там ни одного знакомого, я ж приезжий. Пошёл в первую, какая рядом. И сидит там на этом... на ресепшене. Маленькая, вот такая. — Он показал рукой себе под плечо, сидя, то есть мне примерно по грудь. — И знаешь, что первое сказала? Не «запись есть?», не «полис». Говорит: «Ой, вы ж замёрзли». А я правда замёрз, я в одной куртке на объекте третий день. И чаю мне налила. Своего, из термоса.

Я сказал что-то вроде «бывают такие». Даша тоже работала администратором в стоматологии, в той, что за рынком. Стоматологий у нас было на каждой улице по две, в каждой сидела женщина в голубом халате, и Даша говорила, что половина из них злые, потому что весь день слушают бормашину.

— Сделали мне коронку, — продолжал Денис и постучал пальцем по скуле. — Но коронку за раз не ставят, это надо три захода. Слепок, примерка, потом уже. А я раз в месяц. Вот и выходило — март, апрель. Я прихожу — она опять. «Ой, вы ж опять без шапки». Я ей, короче, из Москвы конфеты привёз. В апреле. Дорогие, в коробке. Она коробку при мне открыла, одну взяла и съела, прям там, за стойкой, и палец облизала. Медленно так. А сама на меня смотрит и говорит: «Ой, с коньяком. Мне на работе нельзя». И вторую взяла. А на следующий раз мне в ответ, прикинь, — пирожки. Я говорю: это мне? Она: это всем, я всегда девочкам приношу, берите. А я вижу, что не всем. Мне — в пакетике отдельно.

Он замолчал и посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я, что это значит. Под рёбрами у меня стало пусто. Я думал о том мужчине, о её муже, который сейчас, может, сидит дома перед телевизором и знать не знает, что жена носит пирожки в отдельном пакетике. Мне было жалко его. И одновременно что-то в этой жалости было приятное и стыдное, будто я подсматриваю в чужое окно, а меня никто не видит.

— А дальше? — спросил я.

Сам удивился, что спросил.

— А дальше май. — Денис допил банку и смял её одной рукой. — В мае я заболел. Прям на неделе. Температура тридцать девять, лежу на этой съёмной, посуточно, у рынка там, однушка. Один. Ни таблеток, ни чёрта. Пишу ей — номер у меня был, она ж мне про запись звонила. Пишу: «Скажите, а какие таблетки от температуры можно, если коронка?» Дурацкий вопрос, сам понимаю. А она через час в дверь звонит.

— Сама?

— Сама! С пакетом. Там таблетки, лимон, мёд и бульон в банке. Куриный. Горячий ещё, банку в полотенце замотала. Я стою в трусах, морда красная. Она мне: «Ложитесь, ложитесь, я на минутку». И давай по кухне. Нашла ложку, тарелку, налила. Сидит, смотрит, как я ем. Говорит: «Вы ешьте, ешьте, вам надо». Как жена, честное слово.

— Я доел. Она встаёт, а я ей: «Посидите ещё». Она: «Мне бежать, у меня муж с работы». И стоит уже в коридоре, шарф наматывает. И тут я... короче, я её поцеловал. Прям в коридоре, у двери. Горячий весь, температура. Думал — по морде даст.

— Дала?

— Нет. — Денис ухмыльнулся. — Она говорит: «Вы горячий». Так, удивлённо. Как будто проверяла. И лоб мне потрогала. А я ей руку под кофту.

Поезд шёл ровно, стаканы в подстаканниках тихо звенели друг о друга. Я подумал, что надо сказать ему: слушай, не рассказывай, это не моё дело. И не сказал.

— Под кофтой у неё, Кирюха... — Он сложил ладонь лодочкой. — Сиськи вот такие, небольшие, а тяжёленькие. Как налитые. Я одну взял, она глаза закрыла и стоит. Не отталкивает. Я ей лифчик вверх сдвинул, прямо под кофтой, мну, а она дышит и стоит, к двери спиной. И тут она мне сама — рукой. Вниз. Я ж в одних трусах был, а у меня там уже колом, от температуры, от всего. Взяла меня за хуй через трусы и не отпускает. Не дрочит, ничего. Просто взяла, как будто температуру мерит, прикинь. И говорит: «Ой, и тут горячий». И смеётся.

— И что?

— И ушла. Шарф домотала и ушла. Я потом два дня думал, что приснилось. Температура же.

Он полез под стол за новой банкой. Я смотрел, как он открывает её, как пена лезет по пальцам. «Ой, и тут горячий». Я слышал это. Не придумал, не представил, а слышал голосом, с тем удивлением, с каким Даша говорит «ой, а ты чего не поел». Таким голосом говорят многие, сказал я себе. Тысячи женщин так говорят. Думать об этом я не хотел. А слушать хотел, и было мне не по себе.

— Муж-то её знает? — спросил я.

— Ты чё. — Денис даже испугался. — Нет, конечно. Муж у неё, говорит, молчун. Хороший, говорит, мужик. Она про него плохого ни слова, вообще. Я один раз хотел пошутить, так она так посмотрела... Нет. Молчуны — они самые страшные. Ты молчун, вот ты скажи, ты страшный?

— Не знаю.

— Вот. — Он поднял палец. — Не знаешь. А я тебе скажу. Если б я узнал, что моя... — Он не договорил и махнул рукой. — Ладно. У неё два через два, смены. В выходные она ко мне. Днём. А мужу вечером: у подружки была.

Два через два. Даша тоже работала два через два. Сегодня у неё как раз первая смена после выходных. Вчера и позавчера она была дома. Вчера я пришёл с работы, а в квартире пахло стираным бельём и мокрым полом. Что она делала днём, пока меня не было, я не знал. Ни разу за пять лет не спросил.

— Какая она хоть? — спросил я. — С виду.

— Обычная. — Денис пожал плечами. — Ну, обычная. Светленькая, волосы в пучок, ленточкой перевязывает. Невысокая, я говорил. Попа круглая, ноги крепкие. Ничего особенного, если по улице идёт. А вот тут... — Он ткнул себя пальцем над верхней губой, справа. — Родинка. Маленькая такая, как точка. Я её как увижу, всё, пропадаю. Улыбнётся — и родинка вверх ползёт. Смешно.

Я поднялся.

— Ты куда?

— За кипятком.

В коридоре было пусто и светло. Я дошёл до титана, налил в стакан кипятку, хотя пакетика не взял, и стоял с горячим подстаканником в руке. Из соседнего купе доносился телевизор на чьём-то телефоне, кто-то смеялся. Окно напротив было чёрное, и в нём стоял я, с этим новым голым лицом, которое Даша велела мне сделать перед Москвой.

Родинка над губой справа. Я знал её восемь лет, с тех пор как мы познакомились. Когда Даша улыбалась, она уходила вверх, и я тоже думал, что это смешно, и ни разу ей не говорил.

Родинки бывают у многих, сказал я себе. Светленьких с пучком полгорода. Стоматологий по две на улице. Два через два работает каждая вторая. Я перебирал это по одному, и по отдельности ничего не доказывало.

Кипяток остыл. Я вылил его в раковину у туалета и вернулся.

Денис сидел, наклонившись над сумкой, и шуршал чем-то внизу. Увидел меня и обрадовался:

— Слушай, а я ж тоже не пустой. Она мне в дорогу сунула. Утром.

Он поставил на столик свёрток в фольге и стал его разворачивать.

Глава 2. Косичкой

Пирожки были с капустой. Защипаны косичкой, мелко, и в конце каждого хвостик, загнутый вбок, чтобы знать, где с капустой. Фольга сложена конвертом, края подвёрнуты дважды. Мои лежали под столиком в таком же конверте, и там тоже оставалось четыре.

— Ешь, — сказал Денис и подвинул ко мне. — Ешь, не стесняйся. Она много кладёт.

Я взял один. С одного бока он был ещё чуть тёплый, сумка, видно, стояла у батареи. Я откусил и жевал, а Денис ждал, что я скажу.

— Ну?

— Вкусно.

— Вкусно! — передразнил он. — Это не вкусно. Это, Кирюха... — Он поискал слово и не нашёл. — Я таких сто лет не ел. Бывшая так не умела.

Потом заметил мой пакет под столиком, из которого торчал угол фольги, и нахмурился.

— Погоди. А ну дай свой.

Я достал свой. Он развернул и положил рядом. Два конверта, два ряда косичек с хвостиками. Денис захохотал так, что в стенку постучали.

— Один в один! Твоя пекла?

— Тёща, — сказал я.

Это вышло так же легко, как Кирилл. Даже легче, потому что было почти правдой: косичкой лепила Дашина мама, Даша у неё и научилась.

— У нас в Саранске все так лепят, — добавил я. — Мордовские. А твоя от нас недалеко, там, видно, тоже.

— Да ладно. — Денис взял мой пирожок, повертел, понюхал. — Во бабы. Все одинаково лепят, а ты думаешь — единственная.

Он съел мой пирожок, потом свой, и сказал, что теперь не поймёт, какой был вкуснее. Я сказал, что одинаковые. Свои я в ту ночь больше не ел.

Утром она завернула два конверта. Один положила в мой пакет. Второй сунула к себе в сумку и сказала: «Девочкам».

После этого я уже ничего не перебирал. Всё, что Денис говорил дальше, ложилось на место сразу, без проверки. Я сидел через столик от него с банкой в руке и слушал про свою жену.

— В июне, — сказал Денис, — она сама пришла.

Он уже выпил третью, говорил громче и медленнее, но связно. Этот рассказ он, видно, давно складывал в голове и наконец нашёл, кому отдать.

— Я приезжаю, пишу ей — я тут. Она молчит. Два дня молчит. Я думаю — всё, кончилось, не начавшись. А на третий день звонок. В двенадцать дня. Открываю — стоит. С пакетом. Говорит: «Вы в прошлый раз так ели, я подумала...» И пирожки суёт. А сама себя за мочку уха тянет, прям дёргает.

За мочку она тянула себя всегда, когда стыдно. Я это знал с той ночи, когда мы первый раз остались одни в общаге, и она сказала «ой, я, наверное, пойду», а сама тянула себя за ухо и не уходила.

— Я пакет беру, на пол ставлю и её — в комнату. Там диван раскладной, я его и не складывал. Трусы с себя на ходу, член торчит, а она глянула и говорит: «Ой». Как будто первый раз видит. А потом: «Подожди, зайчик». Зайчик, прикинь! Меня! Сто килограммов. И давай юбку снимать. Сама. Сняла и на стул повесила, ровненько, складочку к складочке. Потом кофту. Потом трусы, и их тоже сложила. Я стою и смотрю, как она трусы складывает, и у меня так стоит, что больно.

Даша складывала всё. Носки парами, мои рубашки рукавами внутрь, пакеты треугольником. Я однажды бросил джинсы на пол у кровати, а ночью проснулся: она их поднимает и встряхивает. «Ну как ты так живёшь, Мишенька». Я сидел в купе и видел, как она стоит в чужой однушке, голая, и разглаживает на стуле юбку, а у неё за спиной ждёт мужик в сто килограммов, и она не торопится.

— Резинку, кстати, она принесла, — сказал Денис. — Прикинь. В пакете, под пирожками. Я у неё и не спрашивал, я не думал даже. А она достаёт и сама мне на хуй раскатывает. Аккуратно так, двумя пальчиками, до самого низу.

— А потом?

— А потом я её разложил. — Денис поставил банку. — Ноги вот так, на плечи. Маленькая, лёгкая, я её как хотел, так и крутил. Вошёл — она «ой». Тесная пизда, как будто давно никто... Ну, ты понял. Я сперва тихо. А потом, Кирюха, не смог тихо. Она же лежит подо мной и гладит меня. По спине, по голове. «Мой хороший, мой хороший». Я её ебу так, что диван ходуном, член в ней по самые яйца, а она меня гладит. Вот этого я не понимаю до сих пор.

Я видел это. Не хотел, а видел. Её ладонь на чужой мокрой спине, медленно, от лопаток к пояснице, как она гладит меня, когда я засыпаю. Его жопу, ходящую между её коленей, и толстый член, который входит в неё до конца и выходит блестящий от её смазки, и как она ему подмахивает. И её лицо — не то, которое было у неё со мной, а другое, незнакомое.

Я не знал, куда деть руки. Взял пирожок из его конверта и стал отрывать от него кусочки, мелко, на крошки.

— Кончила? — спросил я.

— Нет. — Денис сказал это честно, без обиды. — В первый раз — нет. Я ж не дурак, вижу. Я в резинку кончил, лежу, а она мне: «Ничего, зайчик. В следующий раз». И пошла пирожки греть. Голая. На мою кухню. Принесла мне на тарелке и смотрит, как я ем.

Он хохотнул и осёкся.

— В июле — кончила. В июле я уже знал, как надо. Её надо держать. Вот она под тобой, а ты её прижал, чтоб не шевелилась, — и она тогда сама. Руки ей вверх, и держишь, и ебёшь, и она под тобой кончает, Кирюха, стонет, сжимает тебе член внутри... Она тогда не «мой хороший». Она тогда матом. Тихо так. Сквозь зубы. Я в первый раз чуть не охуел: такая вся ласковая, а тут «еби, еби меня, сука», и глаза закатывает.

Даша не материлась. Никогда. Когда она роняла на ногу утюг, она говорила «ой-ой-ой» и садилась на пол. Восемь лет. Я сидел и пытался представить, как она говорит «еби меня». Не получалось. А потом представил — её голосом, тихо, сквозь зубы, — и сжал недоеденный пирожок так, что капуста полезла между пальцами.

— А в августе, — сказал Денис и понизил голос, хотя в купе, кроме нас, никого не было, — она меня к себе на работу пустила. Вечером. После закрытия.

Я поставил банку.

— Там все ушли, а у неё ключи, она последняя закрывает. Я стучу в стекло, она открывает, свет не включает. Берёт со стойки связку и ведёт меня по коридору. Кабинета-то своего у неё нет, она ж на стойке. Открывает врачихин, Тамары Ивановны какой-то, и говорит: «Тут кресло удобное». Специально выбрала, понимаешь? Заводит и говорит: «Садитесь, пожалуйста». На «вы»! Как пациенту. Я сажусь в кресло это, а она лампу надо мной включила, большую, круглую, и стоит в халате. И халат расстёгивает. А под халатом ничего. Вообще ничего, Кирюха.

Кабинет я знал. Второй слева по коридору, синее кресло, на стене плакат с зубами в разрезе. Весной мне там ставили пломбу, и я полчаса сидел перед этим кабинетом на банкетке, ждал, пока позовут, и смотрел в открытую дверь.

— Она мне ширинку расстегнула, член достала, подержала в кулаке, посмотрела на него под этой лампой и сама насадилась. До конца, до яиц, и поехала. Прям в кресле. Кресло под нами гудит, она ногой на педаль нажала, и оно поехало назад, и мы с ней почти лёжа. Я её за жопу мну, а она на мне скачет, на члене, сиськи прыгают, стонет на весь кабинет, а лампа ей в спину светит, лица не видно, только волосы горят. А она смеётся и говорит: «Не дёргайтесь, пациент, а то больно будет».

Я видел и это. Свет в спину, тёмный силуэт, светлый пучок, растрёпанный, и её смех, и синее кресло, которое едет назад. Я видел даже больше, чем он из кресла. Вид из коридора, через открытую дверь, с той самой банкетки.

— С июля без резинки, — сказал Денис, уже между делом. — Она на таблетках. Говорит, с мужем всё равно таблетки, так чего уж.

Таблетки Даша пила третий год. Пачки лежали на полке в ванной, за моими лезвиями.

— А сегодня, — сказал Денис и посмотрел в окно, где ничего не было. — Сегодня она в семь утра пришла. Перед работой. У неё смена в восемь, а она в семь — ко мне. Пять минут, говорит, у меня, на одну минуточку, пирожков тебе в дорогу.

Сегодня Даша ушла из дома без десяти семь. Я как раз брился. Она заглянула в ванную, ткнулась губами мне в плечо, мокрым пальцем сняла пену с уха и сказала: «Сегодня пораньше надо, у нас там инвентаризация». Я кивнул ей в зеркало.

— Я на кухне сижу, на табуретке, в трусах, сплю ещё. А она пакет на стол — и на колени. Прям там, на линолеум. Трусы с меня стянула и хуй в рот взяла. Молча. Пять минут у неё, понимаешь? Сосала на время. Быстро, глубоко, до горла, слюни по подбородку, я её за голову взял и думаю — сейчас сдохну. И кончил ей в рот, прям в горло. Всю сперму, что была. А она проглотила. Глаза на меня подняла и проглотила. Встала, губы вытерла пальцем, вот так. — Он показал, как: сгибом указательного, слева направо. — Поправила мне ворот у футболки. И пошла на работу.

Губы она вытирала именно так. Сгибом пальца, слева направо, после супа, после кофе. Пять лет за ужином.

Она пришла на работу в восемь, весь день сидела в голубом халате за стойкой и улыбалась пациентам, и родинка у неё уходила вверх. И во рту у неё был вкус его спермы, пока она не выпила первый чай. А я в это время сидел у себя в отделе снабжения и думал, что взять в поезд почитать.

— Кирюха, ты чего? — спросил Денис.

— Ничего. Пирожок раздавил.

— Ну ты даёшь. — Он протянул мне салфетку.

Я вытер руку. Потом взял телефон, сказал, что напишу жене, что сел нормально, и, пока Денис доставал следующую банку, открыл свой профиль. На аватарке стояла фотография с прошлого лета, с озера. Я с бородой, Даша у меня под рукой, мокрая, смеётся. Я удалил её. Поставил ничего. Потом открыл чат с Дашей. Последнее сообщение было от неё, в девять двенадцать: «Поел?»

Я смотрел на это слово, пока не погас экран. Потом написал: «Поел». Она ответила через секунду: «Молодец. Спокойной ночи, зайчик».

— Жена? — спросил Денис.

— Жена.

— Правильно, — кивнул Денис. — Когда ждут.

Он посидел, покрутил банку и вдруг заговорил о другом, глядя в стакан, где давно остыл чай:

— У меня напарник есть. Валерка. Молодой, двадцать четыре. Со мной ездит, профиль режет, провода тянет. Он её видел раз, в сентябре — она мне на объект обед принесла, в банке. Так он потом неделю: «Познакомь, Дэн, познакомь, у неё подружки есть?» Я ему чуть в морду не дал.

— За что?

— А чтоб не смотрел. — Он подумал. — Хотя пусть смотрит. Мне-то что. Она ж не моя.

Сказал и сам удивился, как это прозвучало. Помолчал и добавил тише:

— Не моя, а как будто моя. Понимаешь?

Я его понимал. Напротив меня сидел человек, который хотел дать в морду за взгляд на мою жену, и я понимал его лучше, чем кого-либо в жизни.

Около двух он стал засыпать сидя. Перед этим он ещё раз рассказал про май, про бульон, перепутал, что было в июне, а что в июле, и сказал, что у неё на внутренней стороне бедра есть синяк — «это я, прикинь, это я в понедельник», — и что муж не заметит, потому что «они уже давно так, без света, по-семейному». Потом он пошарил по столу, нашёл свой телефон и протянул мне.

— Забей номер. Ты нормальный мужик, Кирюх. Слушаешь. Будешь в Москве — пиво. Будешь там, у нас, — тоже пиши, я ж там каждый месяц.

Я набрал свой номер. Он нажал вызов, у меня в кармане дрогнуло, и он записал меня как «Кирюха поезд». Глянул на пустую аватарку и одобрил:

— Правильно. Нечего светиться.

Потом лёг, не раздеваясь, носом к стенке, и уже оттуда сказал:

— Дашка мне говорит: ты в поезде не болтай. Знает меня. А я болтаю. — Он помолчал. — Ты ж никому, Кирюх?

— Никому, — сказал я.

Он захрапел почти сразу. Я выключил верхний свет. На столике лежали два конверта фольги, развёрнутые, рядом, и в обоих по одному последнему пирожку. Свой я завернул обратно, подвернул края дважды, как она, и убрал в сумку.

Глава 3. Храпел

На Казанском Денис обнял меня на перроне, по-медвежьи, с похлопыванием, и от него пахло вчерашним пивом и её пирожками.

— Пиши, Кирюх. Я серьёзно. Мужик ты правильный.

Он ушёл к метро, большой, с сумкой через плечо, и ни разу не обернулся. Я смотрел ему в спину, пока его не закрыли чужие люди, и только тогда заметил, что стою посреди перрона и меня обходят.

В Москве мне дали три дня на четырёх поставщиков. Я ездил по складам в Люберцах и на Варшавке, сидел в переговорках с пластиковыми растениями, подписывал протоколы и улыбался, когда улыбались мне. Один менеджер, молодой, в узких брюках, весь первый час рассказывал про логистику и вдруг сказал:

— Вы так внимательно слушаете. Редко кто так.

Я кивнул. После поезда я всех так слушал: один чужой человек уже рассказал мне про мою жену.

Гостиница была на Таганке, в переулке, номер с окном в стену соседнего дома. Я лёг на покрывало в ботинках. На потолке висела пожарная пищалка с красным огоньком.

В девять позвонила Даша. Она всегда звонила в девять, когда я в командировке, и я всегда знал, что первым будет.

— Поел?

— Поел.

— Что поел?

— Шаурму.

— Миша! — Она так возмутилась, что передо мной встала наша кухня и она на табуретке, нога под себя. — Я тебе зачем пирожки клала? Ты их куда дел?

— Съел в поезде.

— Все шесть?

— Соседа угостил.

— А, ну правильно, правильно. — Она успокоилась. — Сосед-то хоть нормальный попался?

— Храпел, — сказал я.

Она прыснула. Голос обычный, тёплый, к вечеру чуть хриплый, как всегда после работы. Я вслушивался и ничего нового в нём не слышал.

— А у нас сегодня, — сказала она, — женщина в кресле в обморок упала. Прям перед уколом. Ирина Петровна ей ватку с нашатырём, а она очнулась и говорит: «А можно я сначала поем?» Представляешь? Я ей бутерброд свой отдала, она съела, и потом ей удалили спокойно, даже не пискнула.

— Знаю, — сказал я.

— Что ты знаешь! — Она обиделась так же, как обижалась всегда, весело, привычно. — Ничего ты не знаешь, Мишенька, ты ж там не был.

— Не был. Расскажи ещё.

Она замолчала. Я слышал, как у неё на кухне гудит холодильник.

— Чего рассказать?

— Как день прошёл. Всё рассказывай.

— Ты чего это? — В голосе у неё появилось осторожное, так она трогает утюг пальцем, проверяя, горячий ли. — Ты никогда не просишь.

— Скучно тут. Окно в стену.

— Бедный. — Осторожное ушло, вернулось ласковое. — Ну слушай тогда.

И она стала рассказывать. Как утром не завелась маршрутка и все стояли на остановке, а водитель ругался под капотом. Как Ленка из соседнего кабинета опять пришла в новых сапогах и сказала, что это подарок, а все знают, от кого. Как пациент из ортопедии хотел заплатить пирожными. Я лежал в ботинках на гостиничном покрывале, с телефоном у уха, слушал её голос, а перед глазами было другое. Линолеум в чужой кухне, табуретка, её коленки на этом линолеуме, её затылок, который ходит вперёд-назад, и его пятерня у неё на затылке. Его толстый член у неё во рту, до горла, слюна на подбородке, и как она сглатывает, когда он кончает, и не отстраняется.

Джинсы я расстегнул, не решая этого. Рука уже была там, и член уже стоял, и мне было стыдно, а Даша говорила про сапоги.

—. ..а она говорит: «Это я сама себе купила». Сама! Ну конечно, сама. С её-то зарплатой.

— А ты бы себе такие хотела? — Голос у меня вышел нормальный.

— Я? — Она фыркнула. — Мне куда на каблуке, я с моими ногами... Не, Миш. Мне бы ботинки нормальные на зиму, мои текут.

Я дрочил медленно, чтобы не было слышно, и головка блестела от смазки. Слушал, как она переставляет на кухне что-то тяжёлое, наверное кастрюлю. Думал о том, что позавчера у неё на бедре появился синяк, и я об этом не знаю. Думал, как она проглотила, подняла на него глаза и проглотила. Как вытерла губы сгибом пальца. Этот жест я видел каждый вечер, и сейчас, в Москве, в номере с окном в стену, я впервые увидел его со стороны, глазами того, перед кем она только что стояла на коленях.

— Миш? Ты спишь?

— Нет.

— Ты как-то дышишь.

— Отжимаюсь. Делать-то нечего.

— Сколько уже?

— Тридцать.

Я кончил себе в кулак на «тридцать», сперма потекла между пальцами, и я смотрел на красный огонёк пищалки. Она что-то говорила про ботинки. Я сказал «ага». Потом сказал «ага, давай». Потом она сказала: «Ну всё, спи, зайчик», — и отключилась, а я лежал с липкой рукой и не мог встать.

Ночью я пошёл на Казанский.

Объяснить это было бы трудно, и я не объяснял, даже себе. Оделся, вышел, доехал на метро три остановки и долго стоял в зале под табло.

— Вам на какой? — спросила уборщица, объезжая меня машиной для пола. — Посадку не объявляли.

— Ни на какой, — сказал я.

Наш вечерний на сегодня уже ушёл. Следующий завтра. Я стоял и считал. Если сесть завтра, утром я дома, а у неё как раз выходной. Денис в Электростали, застать там некого. Но через месяц он приедет снова, он каждый месяц приезжает. Квартира посуточно у рынка. Я представлял себе это место: серая пятиэтажка за рынком, напротив её клиники. Я мог найти, какая квартира. Мог дождаться. Мог.

Я видел это по шагам. Как через месяц прихожу туда, как поднимаюсь, как он открывает, сто килограммов, в трусах, и я бью первым, потому что на второй раз меня не хватит. Как она выходит из комнаты, в чём-нибудь. Как кричит.

И как потом всё. Как она собирает вещи, складывает их, юбку к юбке, по-другому она не умеет. Как мы делим тетрадку, в которой она пять лет записывает расходы. Как я никогда больше не узнаю, что она говорила в июле. Как вот это, что у меня сейчас в груди, пустое и горячее, кончается навсегда, и остаётся только «знаю», которое я ей говорю за ужином.

Я поехал обратно в гостиницу.

Наутро, когда я стоял в очереди к кофейному автомату на очередном складе, телефон дрогнул. «Кирюха поезд», — подумал я. Так он и был у меня записан в голове, хотя в телефоне я сохранил его как «Денис».

«Доехал? Голова раскалывается бля. Ты как?»

Я смотрел на это сообщение, пока из кабинета не высунулся менеджер склада.

— Михаил Сергеевич! Протоколы готовы, подписывайте.

Между двумя подписями я ответил: «Доехал. Тоже».

«Ты извини если чё лишнее наговорил, — написал он через минуту. — Я когда выпью меня несёт. Ты ж это. Никому».

«Никому», — написал я.

«Нормальный ты мужик Кирюх», — написал он и поставил смайлик с пивом.

На том же складе в Люберцах я стоял потом с грузчиками в курилке под навесом, ждал, пока оформят накладные. Курить я не курю, просто стоял. Грузчики обсуждали какого-то Гришу, водителя, который вернулся из рейса на день раньше. Рассказывал один, остальные ржали, и пожилой, с усами, всё повторял:

— Рога ему ветром сдуло, рога!

Я стоял с ними и улыбался. Когда засмеялись в очередной раз, я засмеялся тоже. Потом пришла девочка из бухгалтерии с накладными, и я пошёл подписывать.

Вечером Даша не позвонила в девять. Я знал, что Денис в Электростали. Знал точно, в обед он прислал мне фотографию своей кухни с пустым холодильником и подписью «вот так живу». И всё равно в девять десять я позвонил сам. Она не взяла. Я сидел на краю кровати с телефоном на колене и считал минуты. Она перезвонила в девять тридцать две.

— Миш, я у Ленки была, не слышала. Сапоги смотрели.

— Купила?

— Ленка купила. Я так, мерила. А у Ленки кошка родила, пятерых. Пятерых, Миш!

Ночью я открыл сайт её клиники. Там была страница «Наши сотрудники»: врачи в масках, сдвинутых на подбородок, медсёстры, а в самом низу администраторы. «Дарья, администратор». Голубой халат, пучок, улыбка, родинка над губой. Её снимали весной, я помнил, как она волновалась и спрашивала, не надеть ли серёжки. Я увеличил снимок и разглядывал её, как разглядывал бы незнакомую женщину в метро, пока она не видит, и думал: вот такую он увидел в феврале. Такую, а не мою. И мне эта, чужая, нравилась так, что я закрыл ноутбук. Лежал без света с открытыми глазами, ничего с собой не делая: это было бы нечестно — по отношению к кому, я не понимал.

На следующий вечер она позвонила в девять, как всегда.

— Поел?

— Поел.

— Знаю я, как ты поел. — И сама же над этим «знаю» хихикнула. — Завтра приедешь, котлет нажарю.

Потом, уже в обратном поезде, когда я лежал на верхней полке, телефон снова дрогнул. Денис прислал фотографию. Без подписи, а следом, через минуту, подпись.

«Смотри чё она мне в куртку сунула. Нашёл только щас. В кармане».

На фотографии был тетрадный листок, сложенный вчетверо и развёрнутый, мятый на сгибах, на фоне чьей-то джинсовой коленки. Круглыми буквами, синей ручкой, с наклоном влево, как она пишет в тетрадке расходов: «Шапку надень. Не болтай в поезде. Д.»

Я увеличил фотографию и разглядывал эту «Д.», хвостик, который у неё всегда загибается вбок, как на пирожке.

— Не болтай, — сказал я вслух, в потолок.

Снизу заворочались, и проводница погасила в вагоне свет.

Глава 4. При свете

Дома никого не было. Поезд пришёл в начале восьмого, а у Даши смена с восьми, и мы разминулись на полчаса. У двери ещё пахло её дезодорантом, на крючке не было её куртки, а на зеркале висела бумажка, прилепленная скотчем. Круглые буквы, синяя ручка, наклон влево.

«Котлеты в сковородке. Разогрей, холодные не ешь. Д.»

Я снял бумажку и положил на тумбочку рядом с телефоном, на котором открыл фотографию Дениса. «Д.» с хвостиком вбок. Одна рука, одна ручка, может быть, одна и та же. У нас в ящике под телевизором их лежало штук десять, синих, из клиники, с названием на боку.

Котлеты я разогрел. Съел четыре, стоя у плиты, вилкой из сковородки, и подумал, что она бы сказала «ну как ты так живёшь, Мишенька».

Потом я ходил по квартире. Не искал, просто ходил. Постоял в ванной перед полкой: её крема, её резинки для волос, пачка таблеток за моими лезвиями. Я вытащил блистер и посмотрел. Выпито всё по дням, до субботы, ни одной пропущенной. Положил обратно, лезвия поставил как стояли. Корзину с бельём под раковиной я не открыл. Мне нечего было там искать. Я знал больше, чем там могло лежать.

На лестнице меня поймала тётя Валя с третьего, в халате и с ведром.

— Мишенька, с приездом! Дашка твоя мне вчера пирожков занесла. С капустой. Золото, а не жена.

— Знаю, — сказал я.

— Знает он! — Она махнула на меня тряпкой. — Береги, говорю. Таких щас не делают.

В двенадцать я оделся и пошёл к рынку. Пошёл нарочно и себе в этом не врал, просто хотел посмотреть. Серая пятиэтажка стояла за рынком, через дорогу от Дашиной клиники, наискосок. Из окна её стойки, если отодвинуть жалюзи, был виден угол этого дома. Внизу аптека, вывеска с зелёным крестом. У подъезда на двери висел листок в файле, «Квартиры посуточно. Чисто, уютно, всё есть», и телефон.

Я сфотографировал листок. Потом стоял на той стороне улицы, у ларька с шаурмой, и смотрел на окна. Их было двадцать, и за каким из них тот раскладной диван, я не знал. На втором этаже на подоконнике стоял кактус в банке из-под кофе. На четвёртом висела тюль с дыркой. Из подъезда вышла женщина с пакетами, за ней парень-курьер, потом долго никого.

Отсюда до её работы было сто шагов. В семь утра, перед сменой, она переходила эту улицу с пакетом пирожков, поднималась, стояла пять минут на коленях на чужом линолеуме, потом спускалась, переходила обратно и в восемь открывала клинику. Я посчитал. На всё у неё было минут сорок. Я бы не успел и побриться.

— Брать будешь? — спросил из ларька продавец. — Или так стоишь?

— Буду.

Я съел шаурму по дороге домой и думал, что сказала бы Даша, если бы видела.

Потом я спал. Проснулся в пятом часу, когда за окном уже темнело, и лежал, пока полосы от фар не стали ходить по потолку чаще. Думал, что скажу. Ничего не придумал. Что тут скажешь? «Я ехал в одном купе с твоим...» С кем? У меня не было для него слова. Любовник — так говорили в кино. Хахаль — так говорила тёща про чужих жён. Денис. Кирюха поезд. Сто килограммов.

Без двадцати девять щёлкнул замок.

— Мишка!

Она кинулась мне на шею, не раздевшись, холодная с улицы, пахнущая морозом и чем-то медицинским, и я поймал её и поднял, и она болтала ногами в ботинках.

— Колючий! Опять колючий! Три дня не брился, да? Ну я ж просила.

— Ты просила для Москвы. Москва кончилась.

— Ой, всё. — Она спрыгнула и стала разуваться, опираясь мне на плечо. — Ты котлеты ел?

— Четыре.

— Все четыре? А мне?

— А тебе две. Было шесть.

— Я же считала! Я на шесть делала, чтоб на два ужина. Ладно. Я чего-нибудь придумаю.

Она придумала макароны с сыром, и мы ели на кухне, она — подогнув ногу под себя, я — напротив. Она рассказывала про Ленкину кошку, про котят, которых некуда девать, и не возьмём ли мы одного. Я сказал, что не возьмём. Она сказала, что так и знала. Посмотрела, как я ем, и сказала: «Вот. А то шаурма».

Потом, когда я уже мыл тарелки, она подошла сзади, обняла меня поперёк живота и прижалась щекой к спине.

— А сосед-то какой был? — спросила она в спину. — Ты говорил — храпел. А так? Откуда хоть?

— Мужик как мужик. Пиво пил.

— Ты хоть не пил с ним?

— Одну.

— Одну, — повторила она и потёрлась щекой. — Ну ладно.

Я поставил тарелку в сушилку. Она не отпускала. Я стоял с мокрыми руками, чувствовал её щёку через футболку и думал, что можно сейчас повернуться и посмотреть ей в лицо. И не повернулся.

В спальне свет мы не включали никогда. Не договаривались, просто так сложилось с общаги, там была соседка, и потом тоже как-то не включали. Раздевались в темноте, она сразу под одеяло, я к ней. «По-семейному», — сказал Денис. Он сказал это в купе с таким пониманием, что я тогда чуть не вышел в коридор.

Я включил лампу у кровати.

Даша уже лежала, под одеялом до подбородка. Зажмурилась от света.

— Ты чего? Выключи.

— Нет.

— Миш. — Она приоткрыла один глаз. — Ты чего?

— Хочу видеть.

Она потянула себя за мочку уха, как тогда в общаге. Глядела поверх одеяла и не знала, засмеяться ей или рассердиться, и что-то искала у меня в лице.

Я стянул одеяло. Медленно, до колен, потом совсем. Она лежала в футболке и трусах, белых, хлопковых, тех, которые она называет «рабочие». Посмотрела на лампу, на меня и повернулась чуть набок, как ей было удобнее.

Я снял с неё футболку. Грудь небольшая, к вечеру всегда тяжелее, чем утром. Я раньше этого не видел. Я трогал её восемь лет и ни разу не видел, какая она к вечеру. Потом взялся за трусы, и она приподняла бёдра, помогая, и шепнула: «Ну ты что...» — а я не ответил и раскрыл ей ноги.

Синяк был там, где сказал Денис. На внутренней стороне левого бедра, высоко, почти у паха. Пять дней, уже не синий, а жёлто-зелёный по краям, с тёмной серединой размером с крупную монету. Как будто кто-то сжимал её там пальцами, сильно, долго, и сам этого не замечал.

Она заметила, куда я смотрю. Ногу не убрала. Ничего не сказала. Ни «это я об угол», ни «у Ленки на табуретке». Ничего. Только взяла меня пальцами за колючий подбородок и потянула моё лицо вверх, от синяка к себе.

Я дал себя потянуть. Лёг на неё, и она сцепила щиколотки у меня на пояснице, привычно, как всегда, и полезла рукой вниз, к моим трусам, тоже как всегда, чтобы быстрее. Я поймал её руку.

— Миш...

Я поймал вторую. Завёл обе ей за голову, на подушку, и прижал одной ладонью, запястья вместе. Они были тонкие, пальцы у меня сошлись вокруг обоих. «Её надо держать». Она дёрнулась — не вырываясь, а от неожиданности, — и замерла.

— Ты чего, — сказала она шёпотом. Уже не спрашивала.

Свободной рукой я стянул с себя трусы. Член стоял так, что головка упиралась ей в живот, и я провёл им ниже, по лобку, между губ, по клитору. Она была мокрая. Не немного, а вся, по-настоящему, и я замер, потому что за восемь лет без света ни разу не знал, когда она такой становится. Сейчас — в ту секунду, когда я её прижал. Или раньше. Когда я включил свет. Когда смотрел на синяк.

Я вошёл в неё весь, сразу. Она подалась мне навстречу и задохнулась, коротко, ртом. Не отпуская её рук, я двигался, сначала медленно, глубоко, и не сводил глаз с её лица. Она не закрывала глаз. Смотрела вверх, на меня, и я впервые видел, какое у неё лицо, когда в ней мой член: рот приоткрыт, родинка над губой, на виске прилипла светлая прядь, выбившаяся из пучка. Лента, которой был перевязан пучок, развязалась и сползла куда-то под подушку.

— Миша, — сказала она. — Мишенька...

Я пошёл быстрее, член ходил в ней весь, от головки до яиц. Я трахал её так, как никогда не трахал, до упора, с хлюпаньем, со шлепками живота о живот, и её грудь вздрагивала от каждого толчка. Она пыталась подмахивать, но я лёг на неё всем весом и не давал, и тогда она перестала пытаться и только принимала, вздрагивая каждым толчком, и пальцы её прижатых рук то сжимались, то разжимались у меня под рукой.

Потом она сказала: «Держи».

Не «мой хороший». Не мат. Низко, не своим голосом, почти не разжимая губ:

— Держи. Не отпускай. Держи меня.

Я держал. Её хватило на минуту. Она кончила вся, с головы до пяток: выгнулась и осталась так, ногами вцепилась мне в поясницу, внутри у неё всё сжималось и отпускало, сжималось и отпускало, а горлом она издавала звук, незнакомый мне за восемь лет, низкий, долгий, как будто ей больно и она не хочет, чтобы перестало. Я смотрел на это при свете и не мог насмотреться.

Я не дал ей отдышаться. Вышел из неё, перевернул на живот и поставил раком, лицом в подушку. Она ничего не спросила. Сама прогнула спину и сама развела колени шире. Член вошёл в неё сзади легко, так она текла. Я ебал её, вцепившись в бёдра, и смотрел на свой член, который выходил из неё блестящий и снова пропадал, на жопу, вздрагивающую от каждого удара, на кулаки, которыми она мяла наволочку. Она стонала в подушку не своим голосом и подмахивала, сама насаживалась до конца, глубже, чем я её трахал за все пять лет.

Я кончил глубоко в неё и не выходил, пока не вылилось всё. Только тогда разжал руки.

Она упала на бок, и из неё на простыню потекла моя сперма. Так и лежала, мокрая, красная до груди, и глаз с меня не сводила.

Я лёг рядом. Хотел встать, выключить свет — и не стал. Она повернулась ко мне и не стала вытирать. Это была не она. Она всегда сразу вставала. Всегда, восемь лет: «я быстренько», — и в ванную.

— Миш, — сказала она наконец. — Ты в Москве какой-то... другой стал.

— Побрился.

Она начала смеяться и не досмеялась. Протянула руку и потрогала мне подбородок. Колючий.

— Не побрился, — сказала она.

Потом она не спала и не отводила глаз, а я ничего не мог прочитать по её лицу. Восемь лет я читал его в темноте, на ощупь, по голосу, и всё про неё знал. А при свете не знал ничего. Она смотрела, как смотрят на дверь, за которой то ли есть кто-то, то ли нет. Потом закрыла глаза. Дышала ровно, но я не был уверен, что она спит.

Лампу я так и не выключил.

Утром она ушла на смену в половине восьмого. Чмокнула меня куда-то в ухо, крикнула уже от двери, что котлет больше нет, сам выкручивайся, и хлопнула дверью. Я лежал и слушал, как она спускается по лестнице. Походку её я узнавал через три этажа.

Потом нашёл в телефоне чат «Денис». Последним там был его смайлик с пивом.

Я написал: «Как там твоя?»

Он ответил через минуту.

«О! Кирюха! Скучаю бля сил нет. Шестнадцатого еду. Слушай, а можно тебя спросить. Как мужика»

Что Денис спросит у попутчика — и что тот ответит, — читай во второй части в Тайной комнате Leo t.me/leo22_leo. Там и новые рассказы, которых на сайте не будет.