— Я экспонаааат ты мой фанааааат. На тысячу караааат.

Музыка в новенькой белой БМВ играла так громко, что мелко дрожало зеркало заднего вида, но Варя всё равно перекрикивала певицу. Она пела про карат и фанатов, про то, что она редкий экспонат, на который можно только смотреть, и на светофоре у Садового на секунду прикрыла глаза, постукивая длинными ногтями цвета молочного шоколада по кожаной оплётке руля. Сентябрь в Москве выдался тёплым, в открытое окно тянуло нагретым асфальтом, кофе из киоска на углу и сладковатой гнилью первых листьев, которые дворник в оранжевом жилете сгребал к бордюру. Мужчина с залысинами в соседней «Тойоте» повернулся к ней всем корпусом. Варя не посмотрела на него, но почувствовала взгляд кожей открытого плеча и чуть громче выдала припев.

Ей было двадцать четыре, и три из них она прожила в Москве. Этого хватило, чтобы город перестал её пугать и начал ей подчиняться, хотя бы на тех улицах, где она бывала. Губы были большими, глянцевыми, с чётким контуром, сделанными в лучших традициях сосисочной фабрики, как однажды зло пошутила соседка по общежитию, которая носила растянутые свитера и теперь, кажется, работала бухгалтером в Подольске. Варя улыбнулась своему отражению в боковом стекле. Губы были не про красоту, губы были про вложения, и это понимание пришло к ней раньше, чем к большинству ровесниц.

Всё в ней было вложением: грудь, сделанная полтора года назад в клинике на, где на ресепшене стояли живые орхидеи, а администратор говорила шёпотом, едва подправленный нос, которого не заметила даже мама, ресницы, ногти, ровный загар и тонкая талия, за которую она платила отказом от хлеба и сладкого, хотя иногда ночью ей снились бабушкины пирожки с картошкой. Она смотрела на известных людей так, как в детстве смотрела на витрину кондитерской в родном городе, прижимаясь носом к стеклу, и очень хотела с ними дружить. Однажды на закрытой вечеринке в лофте она полчаса держала в туалете волосы плачущей певице и подавала ей салфетки. Певица потом добавила её в друзья, лайкнула две фотографии и пропала, а Варя ещё долго прокручивала тот вечер в памяти, придумывая, что могла сказать умнее и смешнее.

Своего мужчину она когда-то мечтала найти не для секса и не для семьи с дачей и воскресными пельменями, как рисовала мама. Ей нужен был мужчина-дверь, через которого сбудется всё, чего она хотела, а хотела она очень много: квартиру с видом на реку, поездки куда захочется, своё дело, уважение тех, кто сейчас смотрел сквозь неё, и дом для мамы, чтобы та перестала мыть полы в поликлинике и отвечать на звонки потухшим голосом.

За три года её тело изрядно потрудилось, и Варя относилась к этому без сентиментальности. Секс был формой оплаты, когда не хватало на взнос за машину, и формой манипуляции, когда мужчина должен был сделать то, чего не собирался. Был пропуском на экзаменах, и она до сих пор с брезгливостью вспоминала узкий кабинет на третьем этаже, пыльные жалюзи и запах старого пиджака преподавателя по эконометрике, а потом долгое полоскание рта ржавой водой из-под крана в институтском туалете. Иногда секс был попыткой отвлечься от тоски по дому, иногда просто развлечением. Про себя Варя называла это уникальной многофункциональной платёжной системой, всегда при себе, и смеялась над этой шуткой, никому её не рассказывая.

Девушек, которые не пользовались тем, что им дала природа, она не понимала. Однокурсница Лена с длинными ногами и густыми русыми волосами работала в колл-центре и ездила домой в Пушкино на электричке. Когда Варя однажды осторожно завела с ней разговор в буфете, где пахло пережаренным маслом, Лена посмотрела на неё так, что у Вари загорелись уши, и потом в машине она долго злилась, сама не понимая на кого. Мужики с ресурсами падки на молодых и красивых, это закон, простой, как то, что вода течёт вниз, и глупо стоять под водопадом, не подставляя ладоней.

Но Варя была не глупой и понимала, что время работает против неё. Каждый год в Москву приезжают новые, восемнадцатилетние, с натуральными губами и голодными глазами. Нужно было скорее выйти замуж, родить ребёночка и якорить себя рядом с богатым и успешным так, чтобы никто уже не смог её выдернуть. Иногда, засыпая, она пыталась представить себе этого ребёнка, запах его макушки, но вместо него всплывала детская из журнала, белое дерево и мягкий серый текстиль.

Парковка перед жёлтым кирпичным корпусом института была забита. Варя медленно ползла вдоль рядов, опаздывая на семинар, и вдруг увидела у самого входа, там, где стоять было нельзя, чёрный «Мерседес», который среди потрёпанных «Солярисов» смотрелся как кит среди мелкой рыбы. Водитель в тёмном костюме обошёл машину, но задняя дверь открылась раньше. Из неё выбрался обычный худощавый парень в серой толстовке, с рюкзаком на одном плече и чуть отросшими тёмными волосами. Он что-то коротко сказал водителю и пошёл к дверям, глядя под ноги и аккуратно обходя курящих.

Варя затормозила посреди проезда. Сзади нервно посигналили, но она не обернулась и только убавила музыку, глядя ему в спину, пока тяжёлая дверь за ним не закрылась. Таких парней в серых толстовках в институте было несколько сотен, и все они смотрели на неё одинаково, с жадным смущением, но этот вышел из машины с водителем.

Узнать оказалось несложно. На большой перемене она подсела в буфете к двум второкурсницам, угостила их кофе, похвалила сумку, которая была откровенной подделкой с рынка, и между делом спросила про парня на «Мерседесе». Его звали Виктор, он учился на курс младше Вари, сидел у окна и что-то рисовал в блокноте, а отец его владел одной из крупных строительных компаний, той самой, чьи жилые комплексы с фотографиями счастливых семей висели на билбордах вдоль Ленинградки. Девочки шёпотом добавили, что Витя ни с кем не встречается и будто не понимает, когда с ним флиртуют. Варя кивала, допивала капучино без сахара, и под столом у неё мелко дрожало колено.

Ночью она не спала. В однокомнатной квартире у МКАДа, где она развесила светлые шторы, поставила зеркало в золотой раме и белые орхидеи на подоконник, по потолку ползли полосы света от фар. Варя представляла загородный дом с бассейном, его мать в кашемире, которая называет её дочкой, суровое лицо отца, смягчающееся за ужином, свадьбу в замке под Москвой и лица блогерш в первом ряду. В одночасье она станет из Золушки принцессой, и никогда больше ей не придётся раздеваться в пыльном кабинете. Она обняла подушку, и сердце стучало в горле и в кончиках пальцев. Нужно было только познакомиться и понравиться ему, и этот робкий мальчик казался ей задачей на десять минут, но под рёбрами шевелилось беспокойство, знакомое ещё с восьмого класса, потому что слишком многое стояло на кону. Уснула она под утро, когда во дворе залаяла собака.

Виктор в это время спал в большом доме в элитном поселке, где по ночам было слышно, как ветер шевелит верхушки сосен. Перед сном он три часа рисовал карту несуществующего острова со скалистыми берегами и руинами крепости на холме. Он был противоположностью отца и знал это с детства. Сергей Викторович, громкий и широкий, построивший компанию с одной бригады шабашников в девяностых, говорил по телефону так, что в серванте звенели бокалы, и когда маленький Витя приносил ему рисунки драконов, гладил его по голове, глядя куда-то в свои сметы. В четырнадцать отец взял его на двадцатый этаж недостроенной башни, и Витя помнил ветер, мат рабочих и то, как тряслись колени у края перекрытия без ограждения, пока отец хлопал его по спине и смеялся.

Бизнес и переговоры с партнёрами были не для него. Он мечтал создавать игры, свой мир, где можно быть смелым и не бояться чужого взгляда. В экономический он поступил по настоянию отца, а всё свободное время отдавал своим проектам. Он привык, что люди тянутся к нему из-за денег, и видел, как у девушек, узнавших, чей он сын, становятся шире улыбки, и от этого ему делалось неловко, точно его застали голым. Тогда он отворачивался и шёл к своему окну и блокноту.

Через три дня Варя ждала его на лестнице между вторым и третьим этажами, со стёртыми ступенями и перилами, отполированными тысячами ладоней. Одета она была продуманно: светлое платье до колена, бежевый кардиган, небрежный пучок и почти никакой косметики, только губы спрятать было невозможно, и она покрыла их бледным блеском. Услышав снизу его шаги, она вытерла вспотевшие ладони о кардиган, шагнула навстречу, глядя в телефон, и подвернула ногу на краю ступеньки. Тетради, взятые специально, разлетелись веером по пыльному кафелю.

— Ой, как больно.

Голос дрогнул по-настоящему, потому что ударилась она сильнее, чем рассчитывала, и бедро сразу заныло горячей тупой болью.

Виктор присел рядом на корточки.

— Вы как? Встать можете?

— Не знаю. Кажется, ногу подвернула.

Он поднял её, держа под локоть, и Варя почувствовала, что его пальцы дрожат.Он собрал тетради, отряхнул каждую и подал телефон с треснувшим в углу экраном. Варя ахнула, потом махнула рукой и улыбнулась ему растерянно и благодарно, как героини старых советских фильмов, которые любила бабушка.

— Спасибо вам огромное. Я такая неуклюжая, вечно падаю.

— Ничего. Бывает.

Он проводил её до аудитории и опоздал на свою пару, и это знание грело её весь следующий час.

Дальше она попадалась ему на глаза, спрашивала про расписание, рассказывала про родной город и маму, она ни разу не упомянула машину, которую теперь оставляла в соседнем дворе. Роль растерянной провинциалки давалась ей легко, ведь три года назад она такой и была, и стоило покопаться в памяти, как возвращались робость, и привычка теребить рукав. Труднее всего было выдерживать его долгие паузы, не заполняя их болтовнёй. Однажды он показал ей блокнот с картами, замками и крылатыми существами. Варя ахала и думала, что наследник целых кварталов тратит время на детские картинки, но, подняв глаза, увидела, как он смотрит на неё, затаив дыхание, и ей вдруг стало неловко, так что она закрыла блокнот и вернула его очень бережно.

Через две недели у выхода из института он позвал её на свидание, глядя ей в плечо, и голос у него сел на середине фразы. Варя опустила ресницы и согласилась, а потом шла к машине спокойно, хотя хотелось бежать и визжать.

В пятницу она отмыла квартиру так, как не мыла никогда, даже окна, по которым тут же поползли мутные дорожки дождя. Постелила новое шёлковое бельё цвета шампанского, неприятно холодившее руки, купила хороший чай и конфеты, а вино спрятала в шкаф, потому что скромные девочки из провинции не держат дома вина. Туда же отправились половина косметики и коробка с подарками от мужчин, золотой браслет и серьги с бриллиантами. Потом она долго стояла под душем, выбрила всё до гладкости, намазалась кремом с запахом кокоса.

Ресторан на Патриарших был маленьким и тихим, с белыми скатертями и бесшумными официантами. Варя бывала в таких местах с мужчинами на тридцать лет старше, которые смотрели на неё как на десерт, а сейчас напротив сидел Виктор в непривычной белой рубашке и всё время поправлял воротник. Она ахала от цен, переспрашивала, что такое тартар, и он объяснял без снисхождения, по-доброму. Про отца он рассказал коротко, без жалоб, но челюсть у него напряглась, и взгляд ушёл к мокрому окну. Варя протянула руку через стол и коснулась его пальцев. Он вздрогнул, но руку не убрал.

Водитель повёз их через вечернюю Москву, мимо витрин Тверской и тёмных сталинок к бесконечным многоэтажкам окраины, и город из этой машины казался тише и мягче, как аквариум за толстым стеклом. Однажды на повороте их колени соприкоснулись, и Виктор сразу отодвинулся, извинившись шёпотом.

У подъезда не горел фонарь, у мусорки копошилась рыжая кошка, на лавке валялась пустая бутылка, и Варе стало стыдно за этот двор и обшарпанную дверь. Виктор как джентльмен обошёл машину и открыл ей дверь. Они ещё немного поговорили о погоде и о кошке, и Варя чувствовала, что сейчас он скажет «пока». Она опустила глаза в асфальт, на трещину с застрявшим кленовым листом.

— Может, зайдёшь на чай? У меня есть очень вкусный.

Он сглотнул, под ногой у него скрипнула щебёнка, и даже в темноте было видно, как он покраснел до ушей.

— Да. Если можно.

В квартире пахло кокосом, свежим бельём и корицей от догоревшей палочки. Варя включила чайник и потянулась за жестяной банкой на верхнюю полку, нарочно встав на цыпочки, чтобы платье натянулось на бёдрах. В тёмном стекле шкафчика она увидела, что Виктор смотрит на её попу, беспомощно и голодно, а заметив, что она может это видеть, резко отворачивается к орхидее.

Всё шло так, как она планировала, но, глядя, как распускаются в кипятке чайные листья, Варя вдруг засомневалась. Те мужчины, которых она знала, становились щедрее, чем быстрее она сдавалась, а этот смотрел на неё как на что-то хрупкое, на что страшно дышать. Не спугнёт ли она его быстрым переходом в горизонтальное положение и не увидит ли он в ней ту самую девушку, которая улыбается шире, узнав, чей он сын? Она поставила перед ним чашку и держала свою.

За стеной бубнил соседский телевизор, по подоконнику стучали капли. Виктор поставил чашку и долго смотрел на неё. Кто первым наклонился через стол, Варя потом не могла вспомнить. Поцелуй вышел лёгким и почти детским, с привкусом чая и мятной конфеты, и Варя, привыкшая к другим поцелуям, на мгновение не знала, куда деть руки. Потом его тёплые пальцы легли ей на талию и скользнули к рёбрам, дыхание у него сбилось, локтем он задел чашку, и тогда она мягко положила ладонь поверх его руки и отстранилась.

— Виктор, я не могу так быстро. Извини.

Он отдёрнул руку, точно обжёгся.

— Нет, это ты меня извини. Я зря полез к тебе. Просто всё так складывалось...

— Да я понимаю.

Она коснулась его пальцев кончиками ногтей и опустила глаза.

— Ты мне очень нравишься, правда. Только мне нужно время.

Он закивал, не поднимая головы, допил остывший чай одним глотком и встал, чуть не опрокинув стул. В прихожей он неловко помялся, не зная, можно ли её обнять, и только сжал ей руку.

— Спасибо. За вечер.

— Тебе спасибо. Напиши, как доедешь.

Варя подошла к окну, не включая свет, и отодвинула край шторы. Виктор стоял внизу без зонта, засунув руки в карманы, и смотрел на её окно. Потом опустил голову и долго стоял так, думая о чём-то. Виктор сел в машину, и «Мерседес» выкатил со двора, мазнув фарами по стене. Он попался на её крючок, и Варя знала это так же ясно, как то, что завтра пойдёт дождь.

На кухне она вдруг рассмеялась и тонким жалобным голоском сказала своему отражению в тёмном окне, что ей нужно время, а потом, хлопая ресницами, что она не может так быстро. Слова звучали во рту чужими, как реплики из сериала, и она смеялась, пока не выступили слёзы, а потом разом перестала и села на его стул, ещё хранивший тепло. На столе стояли две чашки с размокшими листьями и коробка конфет, из которой он взял одну. Вся подготовка пошла коту под хвост, вымытые окна, шёлковое бельё, кокосовый крем, и разогретое ожиданием тело ныло и не давало сидеть спокойно. Она сполоснула чашки так резко, что одна звякнула о край мойки.

Телефон пиликнул. На секунду она подумала, что это Виктор, и почему-то обрадовалась, но в телеграме писал её фитнес-тренер Стас: «Что делаешь красотка?» Варя посмотрела на трещину в углу экрана, оставшуюся после лестницы, напечатала «ничего, приезжай» и бросила телефон на стол экраном вниз.

Стасу было тридцать пять. Он тоже когда-то приехал покорять столицу, из северного городка. Столицу так и не покорил, зато покорил несколько сотен женщин из фитнес-клуба. Варю он заприметил в первый же день, подошёл поправить технику приседаний и положил ладонь ей на поясницу так уверенно, что у неё перехватило дыхание.

Это была их третья встреча. Денег и связей у него не было, и Стас был единственным, кому Варя давала просто для удовольствия, не рассчитывая и не вкладываясь. С ним не нужно было изображать удовольствие, в отличие от пузатых мужчин, пахнущих коньяком и одышкой.

Пока она ждала, она сняла скромное платье, надела короткий шёлковый халат, распустила волосы, накрасила губы яркой помадой и узнала в зеркале наконец ту, к которой привыкла. Зажгла свечи, которые не стала зажигать для Виктора, и выпила у окна бокал спрятанного вина, глядя туда, где час назад стояла чёрная машина.

Стас вошёл и заполнил собой всю тесную прихожую.

— Ого, такая красивая. И пахнешь классно.

— Спасибо, идём. Я так долго тебя ждала.

Разговаривать ей не хотелось. Хотелось, чтобы её взяли грубо и по-настоящему, так, чтобы не осталось ни одной мысли, и так умел только Стас. Она опустилась перед ним на колени прямо на жёсткий коврик в прихожей и стянула с него спортивные брюки. Запах геля и его члена кружил ей голову, а над ней были рельефный живот, широкая грудь и огромные руки со вздутыми венами, которые легли ей на волосы. Член Стаса был достойным его продолжением. Казалось он тоже качался в зале как и его владелец. Толстый, большой с задранной головкой приблизился к раздутым губам Вари и легко проник во внутрь. Губы обвили его вокруг и аккуратно содрогались. Всё это было так просто и честно в своём желании, что Варя почти задохнулась от облегчения, закрыла глаза и отдалась тому, что умела лучше многих, жадно и сосредоточенно, будто вытягивая из него всё, что не получилось с мальчиком, который даже поцеловать её толком не смог. Стас тяжело дышал, придерживая её за волосы. Он давно научился по одному стону понимать, чего хочет женщина, но эта девочка удивляла его каждый раз, потому что в ней было что-то злое и голодное.

В комнате дрожали от сквозняка свечи, по стенам плясали тени. Они упали на простыни цвета шампанского, постеленные для другого человека, прохладные и пахнущие магазином. Варя встала в свою любимую позу, выгнула спину и уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как горит всё тело. Стас вошёл в неё медленно, почти дразня, и она глухо застонала, вцепившись пальцами в скользкий шёлк.

— Мммм.

Скоро он наберёт скорость и перестанет её жалеть, и не нужно будет следить ни за ресницами, ни за голосом. Его огромное орудие будет с бешенной скоростью трахать ей нутро и она будет с силой толкать себя на него. Словно наказывая себя и при этом получая огромное удовольствие.

Чёрный «Мерседес» в это время свернул с шоссе на узкую дорогу между соснами, и фары выхватывали мокрые стволы и белый указатель посёлка. Виктор всю дорогу улыбался, сам того не замечая. Дом из светлого камня с панорамными окнами светился в глубине участка, под ногами шуршал гравий, пахло хвоей и дымом чьей-то бани.

— Дорогой, ты где был?

Елена Анатольевна стояла на лестнице в длинном халате и щурилась от света сонными глазами. Отец снова улетел в Казань на переговоры.

— Мам, ты не поверишь. Я был на свидании, и, кажется, она та самая.

Сон у неё прошёл. Она села прямо на ступеньку, а Виктор устроился ступенькой ниже, как в детстве, и долго, сбивчиво рассказывал про Варю: как она упала на лестнице, как учится сама и подрабатывает, как бережно закрыла его блокнот, как смущалась из-за цен в ресторане и какая она скромная, совсем не такая, как те, что липнут к нему из-за отца.

— Мы поцеловались, и между нами прямо искра проскочила. А потом я полез, как дурак, а она остановила и сказала, что ей нужно время. Мне сначала так стыдно стало, а потом я подумал, что это же хорошо. Она настоящая.

Он помолчал, глядя на сцепленные руки.

— Мам, я, кажется, влюбился. Представляешь?

— Это так радостно, сынок. Я так счастлива.

Она прижала к себе его голову, и он впервые за долгое время не стал вырываться. Наверху тикали старые бабушкины часы, и за окном шелестели сосны.

На седьмом этаже девятиэтажки у МКАДа одна свеча погасла, пустив к потолку серую струйку дыма. Варя уже не стонала, а коротко вскрикивала в мокрую от дыхания подушку и не помнила ни о свадьбе в замке, ни о чёрном «Мерседесе». Когда Стас был близок к финалу, он отстранился, снял презерватив и, намотав её волосы на кулак, притянул к себе её лицо. Варя не сопротивлялась, она знала, как ему нравится, и знала, что в эту секунду умеет сделать то, от чего у него подгибаются колени. Стас застонал низко и глухо, запрокинув голову, и его ладонь в её волосах задрожала. Она умела ласкать язычком его уздечку на члене в момент оргазма, её язык блуждал по головке и от этого оргазм становился в тысячи раз ярче.

Потом она подняла на него глаза. Сперма размазалась по подбородку, тушь потекла, и она смотрела снизу хитро и спокойно, как лиса, не торопясь доводя дело до конца, высасывая последние капли из его толстого члена.

На кухонном столе коротко завибрировал телефон, лежащий экраном вниз. Варя этого не услышала.

Там было сообщение от Виктора: «Доехал. Спасибо тебе за этот вечер. Спокойной ночи, ты особенная».

Варя 24 года оживает в моём телеграмме (@kriss_story), подписывайся там она показывает свой язычок и вскоре будут новые видео к рассказу.

Хотите продолжения истории с ней? Ставьте выше оценку мои шалунишки.