Часть 3. Зелёное кружево.

Инна стояла у кухни с распечаткой сверки в руках и смотрела в эту щель.

Она не собиралась подглядывать. Она шла к Кириллу Андреевичу с бумагами и задержалась, потому что у кулера Марина рассказывала, как её парень сделал ей предложение в аквапарке, на горке, и все визжали и смеялись, а Инна стояла и улыбалась своими накрашенными губами и думала: «Только не спрашивайте меня. Только не спрашивайте, когда моя свадьба».

Никто не спросил. Все и так знали.

Потом она пошла дальше, к старой бежевой двери, подняла руку постучать и увидела.

В щель шириной в два пальца было видно немного: край стола, его спину в серой рубашке и её руку, женскую, тонкую, с коротко остриженными ногтями без лака и красной полосой на безымянном пальце, которая сжимала ткань у него на плече.

Инна знала эту руку. Каждый день видела, как она перекладывает папки и держит кружку с чаем из пакетика.

Она тихо отступила. Каблуки на старом паркете не стукнули, она умела ходить тихо, научилась ещё в детстве, когда отец приходил пьяный и надо было проскользнуть в свою комнату так, чтобы он не заметил.

Дошла до туалета, закрылась в кабинке и села на крышку унитаза со сверкой на коленях.

Ей было двадцать шесть лет. Все думали про неё одно и то же, и она это знала: красивая, ухоженная, с ресницами, с губами, с маникюром, смотрит так, будто прикидывает, сколько ты стоишь, стерва, наверное, такие всегда устраиваются.

Никто не знал, что ресницы она нарастила через неделю после того, как Стас ушёл, за месяц до свадьбы. Платье уже висело в шкафу, белое, в чехле, ресторан был оплачен, мама обзвонила всю родню в Сызрани. А он пришёл однажды вечером, сел на край кровати, не снимая куртки, и сказал: «Инн, я не могу. Прости. Я не готов», и ушёл. А через полгода она увидела в соцсетях его фото с какой-то рыжей девочкой, с животом, на фоне моря.

После этого она и стала смотреть на людей, прикидывая: если заранее знаешь цену человека, он не может сделать тебе больно. Ресницы, губы, взгляд, броня. Под ней жила девочка, которая прошмыгивала мимо пьяного отца и боялась, что её заметят. И боялась, что не заметят никогда.

Кирилл Андреевич пришёл в агентство, и в первый же день она принесла ему кофе. Американо без сахара, с капелькой холодного молока, она подсмотрела, какой он берёт в кофейне на углу. Она поставила стакан на стол, он поднял глаза, улыбнулся этой своей улыбкой, одним уголком рта, и сказал:

— Спасибо, Ира.

Он назвал её Ирой, легко, не задумавшись, и Инна весь день проходила с этим чужим именем, как в чужой куртке.

Потом она приносила ему кофе ещё, «случайно», «шла мимо». Он говорил «спасибо», не поднимая глаз, и имя её выучил только через неделю.

А Лене он носил латте с корицей, каждый день, и сам. Лене, которой тридцать шесть, которая ходит в одних и тех же брюках, у которой муж, двое детей и вечно усталое лицо и которой и так уже всё досталось.

Почему ей?

Инна не плакала с того вечера, когда Стас сидел на краю кровати в куртке. Она сидела в кабинке и чувствовала, как к горлу поднимается что-то кислое, тяжёлое, как изжога. Обида, которой некуда деться. Потом она всё-таки заплакала, беззвучно, и потекла тушь. Через двадцать минут она умылась и нарисовала себе лицо заново.

Сверку она отнесла через час, и не Кириллу, а Лене.

— Елена Григорьевна, вот. Кирилл Андреевич просил, но вы же всё равно будете смотреть.

— Спасибо, Инна, — Лена подняла голову; щёки у неё горели, глаза блестели, и выглядела она лет на десять моложе. — Ой. У тебя глаза красные. Ты не заболела?

— Аллергия, — сказала Инна. — На что-то.

— Бедная, — сказала Лена, снова уткнулась в таблицу и улыбнулась чему-то своему.

Инна вернулась за свою перегородку и впервые за день посмотрела на Лену так, как все думали, что она смотрит на людей всегда: прикидывая, сколько та стоит.

Домой Лена ехала, будто пьяная.

Губы горели, она включила радио и тут же выключила: любая песня казалась про неё. Она смеялась вслух, одна, на светофоре, а через квартал почувствовала, как по щеке течёт слеза. Она поцеловала его сама. Не он её, а она. «Я имею право», — повторяла она, как заклинание, но сегодня сквозь заклинание, как сквозь мокрую бумагу, проступало другое: одна чашка на столе, шнурок двойным узлом, «слушайтесь маму», Аня, которая ткнулась лбом в отцовское плечо.

Светофор на перекрёстке перед поворотом к дому был самым долгим в городе, девяносто секунд. Лена достала из кармашка кольцо и подержала на ладони.

Билборд над перекрёстком светился в темноте: счастливая пара пожилых людей на крыльце деревянного дома, вокруг внуки и рыжая собака. «Берёзки. Дом, в котором вы встретите старость». Она видела этот билборд каждый день уже полгода и каждый раз думала: «Вот бы маме с папой туда», — и отворачивалась: откуда такие деньги.

И рыжая собака была точь-в-точь Пончик из Катиного сна.

Лена надела кольцо. Оно скользнуло легко, будто и не сопротивлялось утром.

А потом она заплакала.

Тихо, не всхлипывая, глядя на пожилую пару на крыльце и тёплое нарисованное окно, и не понимала, о чём: о папе, которому никогда не будет крыльца, о себе, о той женщине в кабинете Кирилла, которая схватила мужчину за ворот рубашки. Она не знала эту женщину и боялась её, и ей хотелось быть ею снова, прямо сейчас.

Сзади посигналили, Лена вытерла лицо ладонью и поехала домой.

Его машина стояла у подъезда.

Лена увидела её и замедлила шаг. Семь вечера, среда. По средам он принимает до восьми, потом «поздний пациент», потом «Лен, не жди»: она выучила эти слова, как расписание электричек. Она поднималась по лестнице, и сердце колотилось в горле. «Он знает, — думала она. — Каким-то образом знает. Кто-то сказал. Кто-то видел. Он сидит там, на кухне, в темноте, и ждёт меня».

Она открыла дверь своим ключом.

Из зала доносился смех.

Катин, визгливый, Анин, редкий и хрипловатый, которого Лена не слышала, кажется, с лета, и низкий, раскатистый смех Артёма, и пахло пиццей. Лена, не снимая пальто, остановилась в дверях зала.

Артём, в домашней футболке, с подвёрнутыми штанинами, сидел на полу, скрестив ноги по-турецки. Перед ним на ковре стояла Катина пластиковая шкатулка «Салон красоты для принцесс», раскрытая, вся в пузырьках и кисточках. Катя, высунув язык от усердия, красила ему ногти розовым лаком с блёстками. Левая рука была уже готова, и ногти на ней сверкали, как у куклы.

— Папа, не дёргайся! — командовала Катя. — Ты всё испортишь!

— Я не дёргаюсь, — говорил Артём серьёзно. — Я дышу.

— Не дыши!

— Совсем?

— Совсем! Пока не высохнет!

Артём набрал полную грудь воздуха, раздул щёки и замер, выпучив глаза. Катя завизжала от восторга, а Аня, которая сидела у него за спиной на диване и заплетала ему на макушке из жёстких коротких волос крошечную косичку с розовой резинкой, засмеялась по-настоящему, запрокинув голову, как маленькая.

На журнальном столике стояла сковорода с остатками пиццы, домашней, кривой, Артёмовой: кружки колбасы вместо глаз, кетчуп вместо улыбки, смайлик. Он пёк такую девочкам, когда они болели или когда было грустно.

Лена не могла сделать шаг. Это была её семья: её муж на полу, с розовыми ногтями и косичкой, её дочери, которые смеются. Она сама не заметила, как правой рукой накрыла левую и стала крутить на безымянном пальце кольцо, надетое на светофоре и ещё холодное, туда и обратно, туда и обратно, будто проверяла, на месте ли оно, и, спохватившись, отдёрнула руку, как пойманная, хотя на неё ещё никто не смотрел.

«Может, я ошиблась? — подумала она, и мысль эта была страшнее всего, что случилось сегодня. — Может, ничего не было?» Нет. Каблуки были, духи были, и «я был не в клинике» тоже было. «Может, он просто чувствует себя виноватым, — сказал холодный голос внутри. — Денис тоже приносил цветы. Перед тем как уйти». Голос звучал слабо, как оправдание, в которое сам не веришь.

Катя первая её заметила.

— Мама пришла! Мама, смотри, у папы ногти! Мама, у нас салон красоты! Папа король! Иди к нам!

Артём обернулся.

И Лена увидела, как это происходит: как у него на лице, медленно, кусочек за кусочком, гаснет то, что было там секунду назад, улыбка, морщинки у глаз, тепло, будто кто-то ходит по комнате и выключает свет, лампу за лампой.

Через секунду на неё смотрело вежливое, спокойное лицо, лицо соседа у лифта.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Ужин в духовке. Пицца. Мы тебе оставили.

Оставили, опять.

— Спасибо, — сказала Лена.

— Мам, ну иди к нам! — тянула Катя. — Я тебе тоже ногти накрашу!

— Сейчас, зайка. Я... переоденусь только.

Аня на неё не посмотрела, но смеяться перестала. С её приходом смех в комнате стал тише у всех.

Она пошла в ванную, включила воду в раковине на полную, чтобы шумело, и села на край ванны, прямо в пальто.

На полочке у зеркала стояло фарфоровое блюдце-ракушка, кривое, розовое, с синими точками, пустое.

Кольцо было на месте, всё как всегда, только ей казалось, что оно сидит на пальце чужой женщины. За дверью снова засмеялась Катя, и Аня сказала: «Пап, ну ты вообще!» Они были счастливы прямо сейчас, за этой стенкой, без неё.

Потом в коридоре зазвонил его телефон.

Лена услышала, как смех в зале оборвался, как Артём сказал девочкам «я сейчас» и прошёл мимо ванной, быстро, почти бегом, к балкону. Она закрутила кран, и в тишине стало слышно всё. Как скрипнула балконная дверь. Как он сказал в трубку тихо, совсем не тем голосом, каким говорил с ней: «Да. Да, слушаю». И как в ответ из телефона, звонко, на весь коридор, потому что человек на том конце явно не умел говорить тихо, зазвучал женский голос. Слов Лена не разобрала, только высокий, радостный, взволнованный тон и смех, а потом, отчётливо, будто женщина стояла здесь, за дверью ванной: «...в пятницу! У меня всё получается, слышишь? В пятницу!»

— Тише, тише, — сказал Артём, и Лена услышала, что он улыбается. — Понял. Да, в пятницу подпишем, я приеду. Спасибо. Моя как раз на работе будет с утра, время будет. Потом, ладно? Она дома.

Балконная дверь закрылась, и дальше ничего не было слышно.

«В пятницу». Значит, у него тоже была пятница. Какая-то весёлая, громкая женщина звонила ему прямо сюда, в их дом, пока дочери красили ему ногти, а он просил её говорить тише, потому что «она дома». «Подпишем». Что подписывают в пятницу, шёпотом, на балконе, пряча улыбку от жены? Моя как как раз на работе... Договор на съёмную квартиру, где будет стоять её зубная щётка? Или заявление, которое потом молча положат перед Леной на кухонный стол, рядом с чашкой? Лена ждала, что ей станет больно. Внутри было холодно и ясно, как морозным утром.

«Вот и хорошо, — подумала Лена. — Значит, у нас обоих пятница».

И тут же подумала, что ей нечего надеть, и возненавидела себя за то, что думает именно об этом.

Ночью, когда в квартире наконец стало тихо, Лена открыла нижний ящик комода.

Артём спал, отвернувшись к стене. Лена стояла на коленях на холодном полу в полутьме и перебирала своё бельё на ощупь: хлопок, бесшовное телесное «для офиса», спортивный топ для фитнеса, на который она сходила два раза, всё, что можно постирать при сорока градусах с детскими вещами.

Бельё женщины, которую никто не раздевает. Которая раздевается сама, быстро, в темноте, и сразу под одеяло.

На самом дне, под стопкой старых колготок, пальцы наткнулись на что-то скользкое и прохладное.

Она вытащила маленький пакет, бумажный, с верёвочными ручками, смятый, выцветший. Внутри, завёрнутый в папиросную бумагу, лежал чёрный комплект белья: кружево, тонкие бретели, крошечный бантик между чашечками. Бирка до сих пор болталась на нитке.

Пять лет назад, на седьмую годовщину. Она тогда краснела в примерочной, отдала почти половину зарплаты, хотела устроить Артёму сюрприз: девочек к маме, свечи, вино. А днём у Кати подскочила температура, тридцать девять и восемь, и вечер они провели в приёмном покое детской больницы. Потом был ремонт, потом его переход в «Дентал-Плюс», и комплект так и лёг на дно ящика.

Сначала было некогда, потом не для кого, потом стыдно: тётка в кружевах, с растяжками после двух родов, и страшно, что Артём засмеётся или, что хуже всего, не заметит.

Она могла бы надеть его в пятницу. Бирка была на месте, комплект был новый, и всё-таки она не могла. Она поняла это сразу, всем телом: этот комплект был куплен для Артёма. Она стояла в той примерочной пять лет назад и представляла его лицо. Как он войдёт в спальню, увидит её при свечах и замрёт. Как скажет «Лен...» своим низким голосом, растерянно и восхищённо. Это было его. Даже не надетое, даже забытое на дне ящика, это было его.

Надеть это для другого было бы как отдать чужому человеку письмо, которое писала мужу. Она понимала, как это глупо: собиралась к другому мужчине, а переживала из-за белья, будто измену можно сделать чище, если надеть на неё правильные трусы. Но это было так.

Она завернула комплект по старым сгибам, задвинула на самое дно и легла на свою половину. Полоса пустоты была холодной. Завтра, подумала она. Завтра в обед.

На следующий день, в обед, она стояла на светофоре у торгового центра и смотрела на поток машин просто так, чтобы не думать, и сначала увидела машину на другой стороне широкой улицы, через шесть полос и трамвайные пути, а уже потом поняла, что это их машина: она узнала тёмно-серый «Солярис» по вмятине на заднем крыле, которую Артём третий год собирался выправить, и по Катиной розовой резинке для волос, болтавшейся на зеркале. Он должен был быть в клинике, у него в четверг приём до двух, она знала его расписание лучше своего. «Солярис» стоял у кафе с полосатым тентом, с работающим мотором, и на пассажирском сиденье, там, где обычно сидела она, сидела женщина. Лена видела её через два стекла и шесть полос машин, сквозь солнечный блик на лобовом: светлые волосы под беретом, тёмные очки, яркий шарф, рука в перчатке, которая лежала у Артёма на рукаве, и голова, запрокинутая от смеха. Сколько ей было лет, Лена не могла понять никак: то ей казалось, что это девочка, ровесница Инны, то, когда женщина повернулась и поправила очки, что ей хорошо за сорок, а то и больше, и от этого незнания было даже хуже, потому что ревновать можно к лицу, а тут лица не было, был только берет, перчатка на его рукаве и его смех, который она слышала сквозь шесть полос, хотя слышать не могла. Загорелся зелёный, люди пошли мимо неё через дорогу, задевая плечами, а Лена стояла, пока «Солярис» не мигнул поворотником и не уехал в сторону Советской, и только тогда пошла, на мигающий, не чувствуя ног. Значит, вот как выглядит его пятница. Значит, можно и ей.

Двадцать тысяч она сняла наличными в банкомате торгового центра через дорогу, как шпионка: в их общем с Артёмом приложении высвечивалась каждая её «Пятёрочка», и «Дикая орхидея, 14 500 р.» высветиться там не могла. Деньги были с карты, куда капала квартальная премия, отложенная на Анины брекеты и на какое-то неопределённое «когда-нибудь», а у Артёма был свой отдельный счёт, «это тебе на новую машину, Лен, не заглядывай, сюрприз будет», и она туда ни разу не заглядывала. На третьем этаже она почти не глядя купила за пять тысяч тёмно-синее, почти чернильное платье, строгое спереди, с высоким воротом, а сзади с вырезом до самой поясницы, под который придётся без лифчика, и, покраснев одна в примерочной, подумала: «Ну и пусть».

Магазин белья на втором этаже пах ванилью и новыми тканями, на манекенах в витрине висело что-то прозрачное, с поясами и подвязками. Лена прошла мимо два раза, прежде чем решилась войти.

— Здравствуйте! Вам что-то подсказать? — продавщица, девочка лет двадцати, с кольцом в носу и короткой стрижкой, вынырнула из-за прилавка.

— Я посмотрю, — сказала Лена.

— Конечно! Если что, я тут.

Она перебирала кружево на вешалках. Чёрное у неё уже было, и не для этого. Красное было как из дешёвого фильма, белое годилось для невест.

А потом увидела его.

Тёмно-зелёное, цвета бутылочного стекла, цвета мокрого мха, цвета глубокой воды в лесном озере. Кружево было тонкое, почти паутинка, с крошечным узором из листьев, чашечки без поролона, полупрозрачные, бретели тонкие, как нитки, а трусики высокие, на бёдрах, с узкой полоской кружева сзади.

Лена никогда в жизни не носила зелёного. Мама говорила: «Тебе не идёт, Леночка, ты в нём бледная», и она верила.

— Можно примерить? — спросила она.

— Конечно! Какой размер?

Она назвала.

В примерочной было тесно и слишком светло. Лена задёрнула шторку, дважды проверила щель, разделась и посмотрела на себя при безжалостном свете: белая полоска растяжек внизу живота, после Ани, мягкость на боках, которой не было до Кати, грудь, которая когда-то кормила двоих и теперь стала другой, тяжелее, ниже, и колени с синими венами, мамины, наследственные.

Это было тело, которое давно никто не рассматривал. Она надела зелёное, кружево легло на кожу прохладно, почти невесомо, и она не узнала себя.

Нет, это была она. Те же растяжки, те же бока, те же колени. Но всё вместе было другим. Мама ошибалась: зелёный сделал её кожу не бледной, а светлой, почти светящейся, как фарфор. Грудь в полупрозрачных чашечках казалась не тяжёлой, а полной, бёдра не широкими, а мягкими. Кружево на животе прикрыло растяжки ровно настолько, чтобы их нельзя было рассмотреть, но можно было угадать.

Женщина в зеркале выглядела спокойной, немного насмешливой и уверенной, женщиной, которая знает, чего хочет, и не стыдится этого.

Лена медленно провела ладонью по своему боку, от рёбер к бедру, по кружеву, как будто это была не её рука.

«Вот так он будет смотреть», — подумала она.

И внутри всё сжалось, сладко и горячо, как тогда на кухне, у чёрного окна.

— Вам подходит? — спросила продавщица из-за шторки.

Лена вздрогнула и отдёрнула руку.

— Да. Подходит.

— Хотите, я принесу ещё пояс к нему? У нас есть в комплекте, с подвязками. И чулки.

— Нет, — слишком быстро сказала Лена и, подумав, повторила: — Нет. Этого хватит.

Пояс с подвязками был бы уже не она, а женщина из витрины с пластмассовыми глазами. А зелёное кружево было почти она, та, которой она могла бы быть.

— Четырнадцать пятьсот, — сказала продавщица. — Картой?

— Наличными.

Девочка с кольцом в носу быстро посмотрела на неё, упаковала кружево в пакет с верёвочными ручками, такой же, как тот, на дне ящика, и улыбнулась понимающе, почти сочувственно. «Она видит таких каждый день, — подумала Лена. — Женщин, которые платят наличными». Ей стало так стыдно, что загорелись уши, и тут же дико, по-девечьи весело, как после первой сигареты за школой. На оставшиеся пятьсот она впервые в жизни сама купила себе латте с корицей, а чеки порвала и выбросила. Телефон в кармане пальто коротко дрогнул, и она вытащила его, уверенная, что это К., но это был Артём: «Лен, а в пятницу ты до скольки работаешь?» Она стояла у урны с обрывками чеков, с горячим стаканом в руке, и смотрела на эти шесть слов, и ей впервые за день стало по-настоящему страшно, потому что за все эти годы он ни разу не спросил, до скольки она работает в пятницу.

В офисе было тихо и сонно, как всегда после обеда.

Лене казалось, что каждый, кто поднимает голову от монитора, видит сквозь бумагу зелёное кружево. Она задвинула пакеты ногой под стол. Никто не смотрел, кроме Инны: та подняла глаза, посмотрела на пакеты и ничего не сказала.

Через полчаса Инна взяла с подоконника картонный стакан, американо, судя по крышке, и пошла по коридору к бежевой двери. Через полминуты она вернулась без стакана и со странным лицом, будто проглотила что-то горькое и старается не морщиться.

«Бедная девочка, — подумала Лена с какой-то снисходительной жалостью, за которую ей потом, когда она будет вспоминать, станет стыдно до тошноты. — Старается для начальства, кофе носит, думает, оценят».

Она не знала, что Инна, проходя мимо неё, услышала, как в сумке у Лены завибрировал телефон, как Лена схватила его слишком быстро и как улыбнулась, прочитав.

«Пятница. 19:00. Я буду ждать у служебного входа. Можно не говорить „да“, я пойму, если ты придёшь. — К.»

«Ты». Он впервые написал ей «ты».

Лена прочитала сообщение четыре раза, стёрла его и поставила на телефон пароль из шести цифр, дату, которую Артём никогда не угадает: день, когда она поступила на иняз.

Дома никого не было, только на холодильнике висела записка, написанная его крупным почерком с наклоном влево: «Мы на танцах до 7. Суп на плите. А.».

Без «целую». Раньше всегда было «целую».

У Лены был час.

Она поставила у шкафа-купе в спальне Катин розовый табурет с зайцем и потянулась к антресоли. Там жили вещи, которые доставали раз в год: чемодан с отломанной ручкой, три коробки с ёлочными игрушками, подписанные маминым почерком, «Шары», «Гирлянды», «Хрупкое!!!», а за ними, у самой стенки, пустая коробка от зимних сапог. Туда никто, кроме неё, не лазил. Она положила в коробку платье, аккуратно свёрнутое, чтобы не помялось, сверху свёрток с кружевом в папиросной бумаге, закрыла крышку, поставила коробку обратно к стенке и задвинула ёлочными игрушками: «Шары», «Гирлянды», «Хрупкое!!!».

«Хрупкое», — повторила она про себя и сама не поняла, про что.

Она слезала с табурета, и табурет качнулся. Лена взмахнула руками, схватилась за створку шкафа, но створка поехала в сторону по рельсам, и Лена всем весом ударилась спиной о её острый торцевой край. Под лопаткой вспыхнуло так, что потемнело в глазах.

Она села на кровать, держась за спину. «Вот тебе», — подумала она и засмеялась сквозь слёзы: бухгалтер, мать двоих детей, прячет на антресоли за ёлочными шарами кружевные трусы и падает с детского табурета, как в плохом сериале.

Вечером в ванной, раздеваясь, она посмотрела на спину в зеркале, через плечо. Под левой лопаткой наливалось красное пятно, с багровой полосой посередине. К утру будет синяк.

Он пришёл на кухню в половине одиннадцатого, когда девочки уже спали.

Лена мыла посуду. Он сел за стол у окна и сцепил руки на клеёнке, большой, тихий, с розовыми блёстками на ногтях: лак так и не смылся, Катя взяла с него честное слово не стирать до выходных.

— Лен, — сказал он. — Давай поговорим.

Она не обернулась.

— О чём?

— О нас.

Тарелка в её руках скрипнула под губкой.

Столько лет она ждала этих слов. Сколько раз сама начинала: «Тём, мне кажется, у нас что-то не так», а он отвечал «Лен, ну всё же нормально» и целовал её в висок. А сейчас, когда он пришёл сам, ей не хотелось говорить. Ей хотелось, чтобы он ушёл. Потому что завтра пятница. Потому что в коробке от зимних сапог лежит зелёное кружево. Потому что если сейчас, именно сейчас, он скажет что-то правильное, всё может...

— Я вижу, что тебе плохо, — сказал Артём. — Давно вижу. Ты как будто... не здесь. Ты с нами, а будто не с нами. И я... Я виноват, я знаю. Я мало дома бываю. Я много чего не говорю. Но, Лен, это всё не то, что ты думаешь. Честно. Ещё немного...

— «Ещё немного», — повторила она. — «Потом расскажу». «Потерпи».

— Лен...

— Я терплю, Тёма. — Она выключила воду, повернулась и медленно, палец за пальцем, вытерла руки о полотенце. — Я годами терплю. Ты знаешь, как я живу? Ты хоть раз спросил?

— Я спрашиваю. Сейчас.

— Сейчас, — она усмехнулась. — Сейчас, когда у тебя кто-то... Ладно. Неважно.

— У меня никого нет.

— Неважно.

Он смотрел на неё растерянно, не понимая, за что с ним так. И от этого взгляда в ней поднялась злость.

— Ты хочешь поговорить о нас? — сказала Лена тихо, не повышая голоса, потому что девочки спали. — Хорошо. Давай. Давай поговорим. Ты знаешь, как выглядит моя жизнь? Работа. Дом. Каша, котлеты, уроки. Стирка. Мама с папиным давлением. И всё сама, всё сама. А у тебя? Клиника. Пациенты. Зубы, зубы, зубы. Ты приходишь домой и засыпаешь перед телевизором. Задержки. «Поздний пациент». «Оля поставила». Ты меня видишь, Артём? Ты меня последний раз когда видел? Как женщину?

— Лен, я...

— Ты ни разу не спросил. — Она шагнула к столу. Слова лились, как вода из прорванной трубы, и она уже не могла остановиться, да и не хотела. — Ни разу. Чего я хочу. Как я хочу. Ты же у нас всё знаешь сам. Субботы, Тёма. По субботам, когда девочки уснут, а если не суббота, то никогда. Ночник. Защёлка. Сначала ты меня... — она запнулась, но не остановилась, — сначала ты меня языком, три минуты, как по учебнику, ты же знаешь, куда нажать. Потом пятнадцать минут. Нежно. Бережно. Одно и то же, одно и то же, как зарядка по утрам. Ты меня бережёшь, Тёма, всю жизнь бережёшь, как хрусталь в серванте, а я не хрусталь! А когда я попросила по-другому, на кухне, ты что сказал? «Увидят». «Петровы напротив». «Аня выйдет». На парковке: «Камеры». Всегда кто-то увидит! А я? Меня кто-нибудь увидит когда-нибудь?

Он побелел, даже в жёлтом свете лампы. Надо было остановиться, сказать «прости, я устала» и уйти. Она не остановилась.

— Я смотрю в потолок, Тёма. Каждый раз. На трещину над люстрой. Я её всю наизусть знаю: она похожа на реку на карте, у неё три притока. Тело-то у меня послушное, ты его хорошо выучил, оно делает всё, что ты от него хочешь. А я лежу и считаю притоки. А потом ты спрашиваешь: «Тебе было хорошо?» И я говорю: «Очень. Всё хорошо, Тём». — Голос у неё сорвался. — Я соврала. Слышишь? Каждый раз. Все эти годы. Я соврала.

Слова повисли над клеёнкой с крошками, над его сцепленными руками с розовыми блёстками, и забрать их было нельзя. И часть её, маленькая, холодная, была этим довольна: ей хотелось сделать ему больно, ей нужен был повод, чтобы он закричал, хлопнул дверью, и пятница стала заслуженной.

Он не закричал.

Он сидел за столом, большой и нелепый, с розовыми блёстками на ногтях, и смотрел на неё так, будто она его ударила, и молчал.

А потом сказал совсем тихо:

— Мне было хорошо. С тобой. Все эти годы. Я думал, тебе тоже.

И вот это было хуже любого крика.

Лена отвернулась к раковине, взяла чистую тарелку и начала её мыть трясущимися руками. И, не оборачиваясь, ровным, деловым голосом, голосом бухгалтера, сказала:

— В пятницу я задержусь. Квартальный отчёт. Директор требует к понедельнику, а у меня из-за прошлой недели всё в кофе. Буду поздно. Не жди.

Она ждала, что он спросит: «До скольки?», «Тебя забрать?», что-нибудь, за что можно зацепиться и соврать ещё раз, получше.

— Хорошо, — сказал Артём.

Просто «хорошо».

Он поверил сразу и без вопросов, как верил ей все эти годы, как поверил когда-то, что ей хорошо.

Он тихо вышел из кухни. Лена стояла у раковины, тарелка давно была чистой. Она должна была почувствовать облегчение, а почувствовала только одно: если бы он сейчас вернулся, развернул её к себе, взял за плечи и сказал «Ты врёшь. Никуда ты не пойдёшь», она бы, наверное, разрыдалась у него на груди и никуда бы не пошла.

Он не вернулся.

В ванной она сняла кольцо и положила его в блюдце-ракушку.

Над шкафом-купе в спальне, за ёлочными игрушками, в коробке от зимних сапог, лежало тёмно-зелёное кружево и ждало.

Пятница началась с солнца.

Это было почти оскорбительно. Неделю город тонул в мороси, а сегодня небо вдруг вымыли дочиста, лужи покрылись ледяной корочкой, и последние жёлтые листья на клёне у подъезда были обведены инеем, будто кто-то ночью прошёлся по ним белым карандашом. Такой день бывает, когда должно случиться что-то хорошее.

Лена проснулась в пять сорок и больше не уснула.

Артём спал на спине, раскинув руку поперёк полосы пустоты, и пальцы почти касались её бедра: сантиметр, может, два.

«Если он сейчас проснётся и обнимет меня, — подумала она, — я никуда не пойду».

Она загадала это, как в детстве загадывают на падающую звезду, и считала его вдохи.

Он не проснулся.

В шесть двадцать она встала на стул у шкафа, достала из-за ёлочных шаров коробку от зимних сапог и вынула свёрток и платье. Руки были удивительно спокойными, словно делали это уже сто раз. В ванной она заперлась на защёлку и включила воду, чтобы шумело.

Надевать кружево в полутёмной ванной, под гул водонагревателя, рядом с корзиной грязного белья, где лежали Катины колготки с дыркой на коленке и Артёмова домашняя футболка, было странно, как переодеваться в бальное платье в подсобке. Она застегнула крючки, поправила бретели и посмотрела в зеркало.

Женщина из примерочной вернулась, спокойная, немного насмешливая, только теперь с синяком под левой лопаткой, который за ночь налился густой сливовой синевой с жёлтой каймой по краям. Лена повернулась спиной и оглянулась через плечо: синяк был ровно там, где у нового платья кончалась ткань и начиналась кожа.

«Пусть, — подумала она. — Пусть видит. Пусть спросит».

Поверх кружева легли серая блузка, застёгнутая до горла, чёрные брюки, кардиган, и из зеркала снова смотрела Елена Григорьевна, бухгалтер, мама, жена. Она надела кольцо из ракушки, как всегда.

На кухне пахло кофе.

Две чашки стояли на столе на своих местах: её, с молоком, ровно столько, сколько она любит, и его, чёрная.

Лена остановилась в дверях.

Артём стоял у окна, спиной к ней, потом обернулся, и Лена увидела серое лицо с красными веками: он не спал.

— Садись, — сказал он. — Остынет.

Она села, и кофе плеснул на блюдце. Он сел напротив, но телефон не взял, сцепил руки на столе и долго смотрел на розовые блёстки.

— Лен, — сказал он наконец. — Я всю ночь думал. Про то, что ты сказала.

Она не дышала.

— Я не умею про такое, — сказал он. — Дед мой бабушке за сорок лет ни одного ласкового слова не сказал, а когда она болела, ночами сидел у кровати и носил ей клюквенный морс, кружку за кружкой, и я всю жизнь думал, что так и надо. — Он потёр лицо ладонями. — Ты мне только скажи как, Лен. Я научусь.

Лена не могла сказать ни слова. Под блузкой лежало зелёное кружево, в сумке тёмно-синее платье, и через двенадцать часов её будет ждать другой мужчина. А этот сидел напротив, большой, неуклюжий, с розовыми ногтями, и говорил «я научусь». Если бы он сказал это неделю назад, год назад...

«Он врёт, — сказал холодный голос внутри. — Он виноват, и он врёт. Каблуки. Духи. „Я был не в клинике“. Он просто испугался, что ты уйдёшь. Вот и всё. Денис тоже говорил „я изменюсь“».

— Хорошо, — сказала Лена чужим, глухим голосом.

Он кивнул, будто и не ждал большего.

В кухню, шлёпая босыми ногами, ввалилась Катя, с зайцем, с вихрем на голове, в пижаме.

— Пап! Мне опять Пончик снился! Рыжий! Мы с ним в речке купались, и он рыбу поймал!

— Опять Пончик, — улыбнулся Артём. — Ну, значит, где-то он тебя ждёт.

Он подхватил Катю на руки и покрутил. Аня в дверях закатила глаза: «Катька, ты как маленькая», — и, как в среду, на секунду ткнулась лбом отцу в плечо. Потом в прихожей он завязал Кате шнурок двойным узлом, а уже в дверях обернулся к Лене и посмотрел на неё долго, как будто хотел добавить что-то важное, и она видела, как он борется с собой и не находит слов.

— Удачи с отчётом, — сказал он и ушёл.

День тянулся, как резиновый.

Лена сверяла акты, которые не нужно было сверять: квартальный отчёт она отправила директору ещё в среду, с копией в общий ящик. Кружево под блузкой касалось кожи при каждом движении, тайна, которую носят под одеждой, как нательный крестик или нож. Кирилл дважды прошёл мимо бухгалтерии, не зашёл, только посмотрел через стекло, полсекунды, но этого хватило, чтобы она почувствовала его кожей сквозь блузку, сквозь кружево, насквозь.

В три позвонила мама.

— Леночка, ты на работе? Я быстро. Вы в воскресенье приедете? Папа пирог хотел, с капустой. Говорит, сто лет не ел. Я уж поставлю тесто тогда.

— Не знаю, мам. Наверное. Как там папа?

— Да ничего, ничего. Давление опять прыгает, но ничего. Он у меня молодцом. — Мама помолчала, и голос у неё стал какой-то странный, взволнованный, будто она еле сдерживала улыбку. — Лен... А Тёма тебе ничего не говорил?

— Что не говорил?

— Да нет, ничего. Так. Ладно, доченька, работай. Целую. В воскресенье жду.

Мама знает. Это было видно ещё тогда, в кардиоцентре, когда она смотрела на Артёма поверх вязания, а он качнул головой: не сейчас. И на кухне, в тот четверг, он сам сказал «маму свою спроси» и осёкся, будто прикусил язык. Мама знает, что у него кто-то есть, и покрывает своего золотого зятя. От этой мысли стало холоднее, чем от всего остального. «Ну и пусть, — подумала Лена со злой, отчаянной лёгкостью. — Значит, все врут. Тогда и мне можно».

Без пятнадцати шесть к ней заглянула Инна.

— Елена Григорьевна, я пошла? Если ничего не надо?

— Иди, конечно.

Инна не ушла: постояла у перегородки, теребя ремешок сумочки, и посмотрела на Лену внимательно, с этим своим оценивающим прищуром.

— А вы остаётесь?

— Да. Отчёт.

— Квартальный? — Инна чуть приподняла накрашенные брови. — А разве вы его не отправили? Я видела в почте, в среду. Вы же директору ставили в копию общий ящик.

Лена почувствовала, как кровь бросилась в лицо.

— Приложения доделываю, — сказала она ровно. — Расшифровки. Там много.

— А, — сказала Инна. — Понятно. Ну, не засиживайтесь. Хороших выходных.

— И тебе.

Инна ушла, ушли дизайнеры, со смехом, в «Хмель» внизу, ушёл директор, последней из дизайна ушла Марина. В половине седьмого Лена была одна.

Дверь бухгалтерии она закрыла на замок. Эта дверь, в отличие от бежевой, закрывалась хорошо, просто Лена за три года ни разу её не закрывала.

Она опустила жалюзи на стеклянной стене, сняла кардиган, расстегнула блузку, пуговицу за пуговицей, и сняла брюки.

Она стояла посреди кабинета в одном зелёном кружеве, под гудящей лампой дневного света, рядом с кружкой, на которой Катя когда-то нарисовала маркером «Лучшая мама в мире», и буквы почти стёрлись от мытья.

Лена повернула кружку надписью к стене.

Потом расстегнула и сняла лифчик, свернула и положила в сумку, во внутренний карман. Грудь сразу почувствовала прохладу кабинета, соски затвердели, и ей стало стыдно, как будто в кабинете кто-то был.

Платье скользнуло через голову, мягко, прохладно.

Молния заела на середине.

Лена выкрутила руку, задела синяк, зашипела от боли и чуть не заплакала. «Вот, — думала она. — Вот, это знак. Это не надо. Не надо идти. Сними, надень брюки и поезжай домой. Он сварил тебе кофе. Он сказал „я научусь“».

Молния дёрнулась и пошла до конца.

Она накрасила губы тёмно-вишнёвой помадой, распустила волосы и подвела глаза, чего не делала уже года три. В маленьком зеркальце помещались только глаза, тёмные, широко распахнутые. Пальцы сами нащупали в сумке кармашек, где лежало кольцо, снятое утром на светофоре. Вечером, у «Берёзок», его полагалось надеть снова. Лена подержала пальцы на кармашке и убрала руку.

«Пусть лежит, — сказала она себе. — Сегодня пусть лежит».

Это было решение, а не забывчивость.

В дверь постучали.

Лена подскочила так, что уронила зеркальце. Оно стукнулось о пол, но не разбилось.

— Елена Григорьевна? — голос Инны. — Вы тут? Я зонт забыла.

Ручка двери дёрнулась, раз, другой.

— А у вас дверь закрыта, — сказала Инна удивлённо. — Вы же никогда не закрываете.

— Секунду, — сказала Лена, и голос у неё не дрогнул. Она открыла замок.

Инна стояла на пороге в пальто, с сумочкой, и смотрела на Лену: на платье, на распущенные волосы, на тёмно-вишнёвые губы. Взгляд скользнул вниз, к туфлям на каблуке, которые Лена принесла в пакете вместе с платьем, и вернулся обратно, к лицу.

— Ой, — сказала Инна. — Какая вы красивая.

— Спасибо.

— Отчёт, да?

Лена ничего не ответила.

Инна взяла из-под стола длинный чёрный мужской зонт и посмотрела на него, будто удивилась, что он у неё в руках.

— Хороших выходных, Елена Григорьевна, — сказала Инна. — Удачи. С отчётом.

И ушла, стуча каблуками.

Лена подняла одну пластинку жалюзи. Во дворе, у служебной парковки, где стояла её серебристая машина с Катиной наклейкой-единорогом на заднем стекле, под фонарём стояла Инна со сложенным зонтом и смотрела вверх, прямо на Лену. Лена отпустила жалюзи.

Когда через минуту она посмотрела снова, под фонарём никого не было.

Было без тринадцати семь.