Часть 4. Вы не знали? (ч.1)

Кирилл ждал у служебного входа, как обещал.

Он стоял у кирпичной стены в тёмном пальто и курил, а увидев её, бросил сигарету и долго ничего не говорил, просто смотрел, и Лена в распахнутом старом пальто поверх тёмно-синего платья чувствовала себя голой, и не от выреза, а от его взгляда.

— Привет, — сказал он наконец тихо.

— Привет.

— Ты пришла.

— Пришла.

Он протянул ей руку и не отпустил, когда она спустилась со ступенек. Так они и пошли по пустому переулку, рука в руке, как подростки. Небо было уже густо-синим, в нём проступали первые звёзды, лужи хрустели под ногами. Кирилл рассказывал, как заказчик из «Северного» требовал сделать логотип «более радостным, но серьёзным», Лена смеялась и не слышала ни слова. Она слышала только свою руку в его руке.

Вечером «Мимино» был другим, чем днём: свечи горели по-настоящему, пары сидели близко, наклонившись друг к другу. Гиви, пожилой официант с седыми усами, узнал Кирилла и провёл их к тому же столику в нише, почти отдельно.

Кирилл помог ей снять пальто и замер у неё за спиной, и она знала, что он видит: вырез, голую спину, лопатки и синяк. Он ничего не сказал, только его пальцы на секунду, едва касаясь, прошлись по её позвоночнику, сверху вниз, от шеи до самого края выреза, и у Лены подогнулись колени, так что она села, почти упала, на стул.

— Что у тебя с лопаткой? — спросил он, садясь напротив.

— С табурета упала, — сказала она и засмеялась. — Правда. Не смейся.

— Не буду, — сказал он и тоже засмеялся.

Он не стал спрашивать меню и сказал официанту: «Нам так: хинкали с бараниной, пхали, маленький хачапури по-мегрельски и бутылку „Саперави“». Тот кивнул и ушёл.

— Ты даже не спросил, чего я хочу, — сказала Лена.

— А чего ты хочешь?

Она открыла рот и закрыла: она не знала. Все эти годы она готовила то, что любят дети и Артём, и доедала за Катей кашу, и ей одновременно нравилось и не нравилось, что он решил за неё.

— Не знаю, — честно сказала она.

— Вот поэтому я и не спросил, — сказал Кирилл.

Вино было тёмное, почти чёрное в свете свечи, терпкое, с привкусом вишни и чего-то горького. Лена выпила первый бокал слишком быстро, и Кирилл налил второй.

— Слушай, — сказал он, глядя на неё поверх бокала. — Давай уже на «ты». По-настоящему. Мы же... Я тебе уже пишу «ты». И мне всё время кажется, что ты сейчас скажешь «Кирилл Андреевич» и уйдёшь подписывать акты.

— Хорошо, — сказала она. — Давай.

— Скажи что-нибудь.

— Что?

— Что-нибудь. На «ты».

Лена посмотрела ему в тёмные глаза, в которых плясала свеча.

— Ты мне нравишься, — сказала она.

Слова вылетели раньше, чем она успела подумать.

Кирилл не улыбнулся, а посмотрел на неё очень серьёзно.

— Ты мне тоже, — сказал он. — Очень. Ты даже не представляешь.

Он рассказывал ей про Тбилиси, про то, как стоял ночью на мосту и смотрел на Куру, и рассказывал так, что она видела и мост, и чёрную воду, и огни на том берегу, а потом, как тогда, в первый раз, вдруг вернулся к ней самой:

— А Париж? Ты так и не была?

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу. Я вообще за границей была один раз. В Турции, с девочками. Отель, всё включено, аквапарк. Катя три дня не вылезала из бассейна.

— А сейчас?

— А сейчас... — Лена пожала плечами. — Сейчас машина моя сыплется на ходу. Ане брекеты. Кате кружки. Папе лекарства.

Она сама услышала, как это прозвучало: не список расходов, а приговор, пожизненный, без права на Париж.

Кирилл покачал головой, взял её руку через стол и перевернул ладонью вверх, как в тот раз.

— Знаешь, почему ты до сих пор там не была? — сказал он. — Не из-за денег. Деньги есть у всех, на неделю в Париже. Ты просто всю жизнь ставишь себя в конец списка. После машины. После брекетов. После лекарств. После всех.

— А куда мне себя ставить?

— Хотя бы иногда, — сказал он, — в начало.

Принесли хинкали, горячие, пухлые, с хвостиками, на большом блюде. Кирилл показал, как правильно: взять за хвостик, перевернуть, надкусить сбоку, выпить бульон, не обжечься.

— А ты сам? — спросила Лена. — Ты всё про меня. Про тебя я ничего не знаю. Почему ты уехал из Москвы?

Он помолчал, покрутил в пальцах хвостик от хинкали.

— Я был женат, — сказал он. — Четыре года. Её звали Вера. Я много ездил. Командировки, заказчики, съёмки. Неделю дома, две нет. Ей было скучно, наверное. Я тогда не думал. Я думал, у нас всё хорошо. — Он усмехнулся, криво. — Однажды я вернулся из Питера на день раньше. Хотел сделать сюрприз. Купил ей сыр, который она любит, французский, с плесенью. Поднимаюсь. Открываю дверь своим ключом. А в прихожей, на тумбочке, стоят цветы. Розы. Красные. Целая охапка. Я ей таких никогда не дарил, я вообще забывал про цветы. А рядом, возле её ключей, лежат ключи от машины. Не моей. С брелоком «Спартак».

Он замолчал.

— Я знал этот брелок, — сказал он тихо. — Это был брелок Лёхи. Мы с ним с первого курса. Он у меня на свадьбе свидетелем был.

— Господи, — прошептала Лена.

— Я не стал заходить. Закрыл дверь. Тихо, чтобы не услышали. Спустился. Сел в машину у подъезда. И сидел там до утра. Смотрел на окна. В пять утра он вышел. Сел в свою машину. Уехал. А я всё сидел. С этим сыром на коленях.

Кирилл покрутил бокал, и тёмное вино качнулось.

— Самое мерзкое даже не она, — сказал он. — Она... ладно. Её я понять могу, наверное. Ей было одиноко. А он. Он же знал, что я есть. Он ко мне на дни рождения приходил. Ел мою еду, пил моё вино, обнимал меня. «Братан». И знал. А я был так уверен, что у нас всё хорошо, что даже не смотрел.

Пальцы на скатерти медленно сжались, комкая лён, и так же медленно разжались, будто он заставил их, и Лена смотрела на эти пальцы и думала, что такое не рассказывают просто так, первой встречной, что это ей, ей одной он сейчас показывает, где у него болит.

И вдруг сама не поняла, как сказала:

— У меня тоже всё плохо. С мужем.

Кирилл поднял глаза.

— Давно, — сказала она, и слова пошли легко, слишком легко, как по накатанному. — Мы как соседи. Он меня не видит. Я, наверное... я, наверное, буду разводиться.

Она услышала себя будто издалека. Утром он варил ей кофе и говорил «я научусь». Но сейчас, при свече, рядом с этим человеком и его болью, это казалось правдой. Или ей очень хотелось, чтобы казалось. Кирилл накрыл её руку своей, прямо на скатерти, на виду у всего зала, и она не убрала руку.

— После этого я уехал из Москвы, — сказал он наконец. — Не сразу. Через год. Развёлся, продал квартиру, пожил в Лиссабоне, в Тбилиси. Думал, убегу. Не убежал, конечно. Но научился одному. — Он посмотрел ей в глаза. — Я никогда не буду тем, кем был Лёха. Никогда. Я не лезу в чужие семьи. Если бы ты сказала, что у тебя всё хорошо, я бы до сих пор носил тебе кофе и ничего больше. Слышишь?

— Слышу, — сказала Лена.

Внутри что-то кольнуло, тонко, как иголка. Она не стала разбираться, что это, взяла хинкали за хвостик, надкусила сбоку и обожглась. Бульон потёк по подбородку, она ахнула, а Кирилл засмеялся, протянул руку через стол и вытер ей подбородок большим пальцем, медленно.

И не убрал руку. Его палец полежал на её подбородке и скользнул к губам, по нижней губе, едва касаясь, и винная помада осталась у него на коже тёмным пятном, а Лена перестала дышать.

— Лена, — сказал Кирилл тихо. — Я живу в десяти минутах отсюда.

Где-то далеко, на самом краю сознания, Артём варил кофе в турке и говорил: «Удачи с отчётом». Где-то Катя спала с рыжим Пончиком из снов. Где-то на полке в ванной стояла пустая фарфоровая ракушка.

А здесь, под кирпичным сводом, на ней было тёмно-зелёное кружево, которое никто ещё не видел.

— Я знаю, — сказала Лена.

Он ждал терпеливо, как тогда, в кабинете у двери, и давал ей возможность уйти.

Она взяла салфетку и аккуратно вытерла с его пальца помаду, потом медленно сложила салфетку вчетверо и положила на край тарелки.

— Попроси счёт, — сказала она.

Он поднял руку, и Гиви кивнул издалека.

Лена встала первой. Кармашек сумки она не открыла. На улице было холодно и ясно, изо рта шёл пар. Кирилл набросил ей на плечи своё пальто, поверх её собственного, обнял за талию, и они пошли.

Её машина осталась стоять у офиса, под фонарём, там, где ещё недавно стояла Инна с зонтом.

Десять минут от «Мимино» они шли молча. Улицы были пустыми, только у круглосуточного магазина курили двое таксистов и проводили их глазами.

На каждом перекрёстке Лена думала: «Вот здесь можно остановиться. Сказать: „Прости, я не могу“, развернуться, дойти до машины, надеть кольцо на светофоре у „Берёзок“, приехать домой в половине одиннадцатого и сказать: „Отчёт сдала“. Лечь на свою половину кровати и смотреть в потолок, на трещину».

Она доходила до перекрёстка и шла дальше.

На втором перекрёстке ей вдруг вспомнилась Аня, не сегодняшняя, а маленькая, года в четыре. Аня тогда боялась переходить дорогу и всегда хватала за руку не маму, а его, его большую тёплую ладонь: «Папа, держи крепко». Она сама, без подсказки, назвала его папой раньше, чем научилась выговаривать «р». Он взял её на руки, когда ей было пять месяцев, и с тех пор она держалась за эту руку.

Лена тряхнула головой: «Не сейчас».

Кирилл почувствовал и сжал её талию крепче.

— Лен, всё хорошо, — сказал он тихо, ей в волосы.

И она поверила, потому что очень хотелось.

Подъезд у него был новый, чистый, пахнущий свежей краской и чужой жизнью: ни колясок у лифта, ни надписей маркером на стене. В зеркале лифта стояли двое, высокий мужчина в свитере и женщина в двух пальто сразу, с распущенными волосами и тёмными губами, и Лена не могла поверить, что женщина это она. Кирилл стоял рядом, не касаясь её, руки в карманах, и смотрел в зеркале на её шею, и это было почти невыносимо, а потом, уже на девятом, его взгляд на секунду ушёл с её шеи на собственное отражение, и он вынул руку из кармана и коротким, привычным движением пальца поправил прядь на виске, точно так же, как тогда в «Мимино», и Лена это увидела, и ей стало вдруг смешно и почему-то холодно, но двери уже разъехались на одиннадцатом этаже.

Он открыл квартиру, пропустил её вперёд и включил в прихожей неяркий тёплый свет.

Лена остановилась на пороге.

Квартира была почти пустой: высокие окна без штор, за которыми горел ночной город, белые стены, серый диван, книги ровными рядами, кофемашина, блестящая, как в журнале. Ни одного магнитика на холодильнике, ни одного детского рисунка. Она поймала себя на том, что машинально ищет глазами на полу пупса без руки или фломастер без колпачка. Здесь нечего было подбирать.

Ей стало легко и сразу же страшно, как будто она вышла из тёплого, тесного, душного дома в открытое поле, где дышится свободно, но не за что держаться.

— Проходи, — сказал Кирилл тихо, у неё за спиной.

Он снял с её плеч своё пальто, потом её, медленно, и Лена почувствовала, как холодный воздух касается открытой спины, и как на синяк под лопаткой вдруг легли его губы.

Она вздрогнула всем телом.

Было чуть-чуть больно, и от этой боли, смешанной с теплом его губ, по позвоночнику прошёл разряд, вниз, до самых пяток, и обратно, к затылку. Она закрыла глаза.

Пальто упало на пол, и он не стал его поднимать.

Его губы медленно двигались вверх по позвоночнику, по каждому позвонку, как по клавишам, к шее, к затылку. Он отвёл ладонью её волосы, перекинул на одно плечо, и поцеловал её в шею сзади, туда, где начинается линия волос, туда, где её никто и никогда не целовал.

Артём целовал её в шею спереди, под ухом. Он знал её тело наизусть, как знают дорогу на работу, и никогда не сворачивал.

А Кирилл свернул.

Он медленно развернул её к себе лицом. В его глазах был голод, простой, честный, мужской, и у неё ослабели колени. Её давно никто так не хотел.

— Ты красивая, — сказал он. — Ты даже не знаешь, какая ты красивая.

Он поцеловал её в губы, медленно, глубоко и долго, совсем не так, как в кабинете, когда она схватила его за ворот и они стукнулись зубами. Сейчас вёл он и никуда не торопился, и она чувствовала его язык, вкус вина и табака и знала, что её помада размазалась у него по губам, и ей было всё равно.

Она обняла его за шею и привстала на цыпочки, на этих неудобных каблуках, которые не носила лет пять. Каблук подвернулся, и она покачнулась, и он подхватил её, засмеялся ей в губы, и она засмеялась тоже.

И на секунду было всё хорошо, как будто ей шестнадцать, и у гаражей за школой пахнет яблоками и сигаретами, и жизнь будет огромной.

Его губы снова нашли её шею, ключицу, ямку между ключицами, и Лена слышала свои частые, прерывистые вздохи и не узнавала их. Его руки скользнули ей на спину, нашли молнию, и молния снова заела, как в офисе. Он дёрнул раз, другой и выругался вполголоса сквозь зубы, и Лена засмеялась.

— Я сама, — сказала она.

И сама завела руки за спину, нашла язычок и медленно повела его вниз, глядя ему в глаза.

Никто её не раздевал. Она расстегнула своё платье сама, в прихожей чужого мужчины.

Платье соскользнуло с плеч, с груди, с бёдер и упало к ногам тёмно-синей лужей.

Она стояла перед ним в одном зелёном кружеве на бёдрах, без лифчика, в туфлях на каблуке, под тёплым светом прихожей, рядом с серым диваном и окнами без штор, за которыми горел город. Свет падал сверху, мягко, и она вдруг увидела себя его глазами, как тогда в примерочной: белую кожу, которая почти светилась в полутьме, тяжёлую полную грудь с тёмными, уже затвердевшими сосками, мягкую линию живота, уходящую под край кружева, широкие округлые бёдра, светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Тело женщины, которая родила двоих и которую давно никто не рассматривал, а он рассматривал.

— Господи, Лена, — сказал он наконец хрипло, почти шёпотом.

И она поняла, что ради этих двух слов она покупала кружево за наличные, падала с табурета и врала. Ей не было стыдно. Он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной на земле.

В сумке, брошенной на пол рядом с пальто, зазвонил телефон.

Лена знала, кто это, ещё до того, как достала телефон. На экране горело: «Артём».

Телефон звонил и вибрировал у неё в руке громкой, весёлой, дурацкой мелодией. Кирилл стоял рядом и ничего не говорил, не торопил, давал ей решить.

«Возьми, — сказал голос внутри. — Возьми трубку и скажи: я задержалась, скоро буду. Оденься и уйди. Ещё не поздно, ещё ничего не было. Почти ничего».

Каблуки у двери, женские духи. «В пятницу! Всё получается!» Мама, которая знает и молчит. «Он сейчас тоже где-то, — подумала она, и мысль была холодной и гладкой, как кольцо. — С ней. А мне звонит проверить, сижу ли я за отчётом».

Она нажала кнопку сбоку, и звук пропал. Телефон она положила экраном вниз на тумбочку у двери, рядом с его ключами.

Кирилл посмотрел на телефон, потом на неё и ничего не спросил.

— Ты же сама этого хочешь, — сказал он тихо, и это был не вопрос.

— Да, — сказала Лена.

И это была правда, самая страшная за весь вечер.

Он поднял её на руки. Просто взял и поднял, без всякого усилия, и она ахнула, и обхватила его шею руками, и туфля слетела с ноги и стукнулась о пол. Он донёс её до дивана, опустил на него и сам опустился рядом на колени, на пол.

Его губы нашли её грудь.

Лена выгнулась и закусила губу. Он стоял перед диваном на коленях, а она лежала перед ним, раскинувшись, в одном зелёном кружеве и в одной туфле, и свет из окон без штор ложился на её кожу голубоватыми полосами. Он взял её грудь в ладони, обе сразу, и сжал.

— Какие сиськи, — сказал он хрипло, почти с восхищением, как говорят о хорошей машине или о дорогом вине. — Ты их от меня в своих блузках прятала, да? Весь месяц прятала.

Так ей не говорили вслух восемнадцать лет, с того самого лета, о котором она запретила себе вспоминать, и слово, грубое, дворовое, из чужой жизни, вдруг открыло в ней дверь, которую она считала заколоченной намертво. Ей было восемнадцать, она только что сдала летнюю сессию за первый курс, и Саша Воронцов, тот самый, из-за гаражей, вернулся из Питера на лето, широкий, загорелый, чужой, и в пустой квартире его старшего брата, на продавленном диване, под шум чужого телевизора за стеной, она отдала ему себя в первый раз, сама, потому что сама хотела. Он не был с ней нежным ни одной минуты. Он держал её запястья над головой одной рукой, тянул за волосы, говорил ей в ухо такие слова, от которых у неё горели уши, и брал её так, что диван ездил по полу, а она, вместо того чтобы испугаться, кончила, первый раз в жизни, с криком, который потом неделю стыдилась вспомнить. Через три недели он уехал обратно и больше не позвонил. А Лена осталась с этим знанием о себе, тёмным, как синяк под одеждой: ей понравилось. Не нежность, не цветы, а вот это, когда её не спрашивают и называют вслух всё, что видят. Она решила тогда, что это в ней что-то испорченное, что хорошие девочки так не хотят, и закрыла эту дверь на ключ, и никому, ни Светке, ни маме, ни себе самой, никогда об этом не рассказывала. Потом был Денис, у которого грубость оказалась не игрой, а кулаком, и после него она ключ ещё и выбросила. Потом был Артём, бережный, тёплый, спрашивающий «не больно?», и она двенадцать лет благодарила бога за эту бережность и столько же лет тайком скучала по тому дивану. И вот чужой мужчина, сам того не зная, одним словом попал точно в эту замочную скважину, и у неё вспыхнули щёки и стыдно, сладко сжалось внизу живота. Он целовал её грудь жадно и торопливо, сначала одну, потом другую, втягивал сосок в рот, прикусывал, тянул зубами, и она стонала и сама не понимала, от чего больше: от его рта или от этого слова, которое всё ещё звенело у неё в ушах.

И вдруг посреди всего этого, как посреди музыки вдруг слышишь фальшивую ноту, она заметила его руки.

Они были узкие. Длинные нервные пальцы в пятнах от маркеров, которые она столько раз разглядывала на совещаниях, оказались на её теле неожиданно маленькими. Ладонь ложилась на грудь и не могла её охватить, грудь выскальзывала, расползалась мягко между пальцами, и он мял её как-то суетливо, то сверху, то сбоку, будто не знал, за что держаться. Артём брал её грудь всю, целиком, от нижней складки до ключицы, одной ладонью, и сжимал так, что у неё перехватывало дыхание, сильно, тяжело, надёжно. А эти пальцы скользили, перебирали, щипали соски чуть сильнее, чем нужно, и чуть не там.

Ей стало стыдно этой мысли, и она отогнала её, как отгоняют муху.

Его губы спустились ниже, к рёбрам, к животу, к её мягкому округлому животу с белыми полосками растяжек внизу, которых она стеснялась так, что даже летом не носила раздельных купальников. Он поцеловал их, быстро, мимоходом, не задерживаясь, и провёл ладонью по её бедру, широкому, полному, по внутренней стороне, где кожа была самой нежной.

— Ноги у тебя, — пробормотал он ей в живот. — Я с первого дня хотел, чтобы эти ноги лежали у меня на плечах.

И Лена почувствовала, как бёдра сами расходятся под его рукой.

Она смотрела в потолок, белый, гладкий, без единой трещины.

Его рука остановилась у края кружевных трусиков. Он поднял на неё глаза и ждал, даже сейчас, даже здесь.

— Да, — сказала она.

Его пальцы скользнули под кружево.

Он не стал медлить: сразу провёл двумя пальцами по всей длине, раздвигая половые губы, и она услышала, какая она там мокрая, услышала тихий влажный звук и покраснела до слёз.

— Ох, какая ты мокрая, — выдохнул он ей в шею с тихим торжествующим смешком. — Ты же течёшь, Лена. Вся течёшь. С самого ресторана такая, признайся.

Это было ново, и это было остро: чужие пальцы на ней, там, где столько лет не было никого, кроме одного человека: другой мужчина, другая рука, другой запах, другая щетина у её щеки. От одного этого у неё темнело в глазах. Он нашёл клитор почти сразу и начал тереть его быстро, мелкими жёсткими кругами, прямо по нем, без всякого вступления, и в первую секунду это было как удар током, а во вторую почти больно, слишком прямо, слишком в лоб по самой чувствительной точке, и она дёрнулась, а он принял это за восторг и нажал сильнее. Она чуть повела бёдрами, сдвигаясь, чтобы его пальцы ушли вбок, туда, где хорошо, и на секунду стало хорошо, а потом он снова сбился: ушёл выше, потом ниже, ускорялся, когда надо было замереть, и останавливался, когда надо было замереть, и останавливался, когда надо было продолжать. Потом ввёл в неё палец, один, глубоко, и задвигал им туда-сюда, быстро, как в кино, и ни разу не согнул, не нашёл той шершавой точки на передней стенке, которую Артём находил не глядя, в темноте, в полусне.

«Артём бы...» — подумала она и задохнулась от стыда.

Она лежала в чужой квартире, с чужой рукой в трусиках, и думала о том, что муж делает это лучше. Мысль была такой нелепой, что ей захотелось то ли засмеяться, то ли заплакать. Она открыла глаза и посмотрела на Кирилла: тёмные волосы, седина на висках, сосредоточенное, хищное лицо, чужой профиль на фоне чужого окна. И то, что ускользало под его неловкими пальцами, вдруг вернулось от одного этого взгляда, горячей волной: чужой мужчина, запретный, тот, кого нельзя. Дело было не в его руке. Дело было в слове «нельзя».

«Остановись, — сказал кто-то внутри, тихо, издалека. — Остановись, пока ещё можно...»

Это был голос из другой квартиры, где на кухне стоит медная бабушкина турка.

— Не останавливайся, — сказала она вслух, громко, чтобы заглушить этот голос.

Он не остановился, но и до края её не довёл: убрал руку, когда она задышала чаще, и она застонала от этой потери, жалобно, почти обиженно. Кирилл тихо и хрипло засмеялся ей в шею.

— Не здесь, — сказал он. — Не на диване. Я тебя хочу на своей кровати.

Он снова поднял её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс через тёмную гостиную в спальню, и вторая туфля слетела у неё с ноги где-то по дороге. В спальне было почти темно, только с улицы падал оранжевый отсвет фонарей. Там стояла широкая кровать с белым бельём, прохладным, пахнущим чужим порошком. Он опустил её на спину, выпрямился над ней и стянул через голову свитер, и она увидела его тело, сухое, жилистое, с тёмной дорожкой волос на животе, совсем не похожее на большое тяжёлое тело мужа.

Он взялся пальцами за край кружева на её бёдрах, с двух сторон, и посмотрел на неё.

Лена сама приподняла бёдра.

Он потянул вниз, медленно. Кружево скользнуло по бёдрам, по коленям, ниже, тёмно-зелёное, цвета глубокой воды, мокрое насквозь, и она чувствовала каждый сантиметр, как оно уходит. Последнее, что на ней было. Последнее, что между ними...

Кружево упало со щиколотки на пол.

И тогда ей вдруг стало так стыдно, что ноги свелись сами, она прикрылась ладонью и отвернулась к стене. Никто, кроме Артёма, не видел её такой больше десяти лет.

— Лена, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.

Она посмотрела на него.

Он не стал раздвигать её силой. Он лёг рядом, поцеловал её в губы, долго и медленно, и, не прерывая поцелуя, положил ладонь ей на колено, погладил и чуть потянул в сторону. И её колени, предатели, разошлись под его рукой, сначала на ладонь, потом шире, и он опустился ниже, и развёл их совсем, и долго смотрел на неё, и она чувствовала этот взгляд кожей.

Она знала, что он видит. Светлые мягкие волосы на лобке, которые она давно не подстригала, потому что для кого. Большие половые губы, полные, потемневшие после двух родов, и между ними малые, набухшие, раскрытые, влажно блестящие в оранжевом свете. Клитор, выглянувший из-под капюшона, твёрдый, как косточка. Розовый мокрый вход во влагалище, который сам собой сжимался под его взглядом. Её было видно всю, до конца, и это было так стыдно, что от стыда становилось ещё горячее.

— Господи, какая у тебя киска, — сказал он хрипло. — Я так и знал.

И наклонился к ней.

Первое прикосновение его языка было таким лёгким, что она скорее почувствовала его дыхание, чем его самого. А потом он набросился на неё, жадно и шумно, как голодный. Он лизал быстро, кончиком языка, тыкался то в клитор, то во влагалище, то в губы, без всякого порядка, раздвигал её пальцами слишком широко, так что тянуло кожу, царапал щетиной внутреннюю сторону бёдер. Только она начинала ловить ритм, только тело её начинало подниматься ему навстречу, как он бросал и переходил на другое.

— Твоя киска вкусная, — бормотал он, отрываясь и снова прижимаясь ртом. — Ты знаешь, какая ты вкусная, Лена? Я бы тебя всю ночь ел.

«Артём лучше», — пронеслось у неё в голове, так стыдно, что она застонала, чтобы заглушить эту мысль. Этот торопился, сбивался, начинал заново, и тело её всё время почти доходило и снова повисало в пустоте.

И всё равно она стонала, громко, бесстыдно, низким чужим голосом, которого сама в себе не знала, и не от его языка, а от того, что это чужой мужчина, на чужой кровати, в пятницу вечером, когда она должна сидеть над квартальным отчётом, и от его грязных слов. Она вцепилась пальцами ему в волосы и сама повела его голову, туда, где нужно, и держала, не давая уйти, и он послушался, и в этом, в том, что она сама берёт, что ей нужно, тоже было что-то запретное и пьянящее. Бёдра её сами поднимались ему навстречу, простыня под ней сбилась в комок, она уже ничего не соображала, и внутри поднималось, медленно и тяжело, горячей волной, и поднимала её не его ловкость, а это одно огромное «нельзя»...

«Артём всё равно мне изменяет, — пронеслось в голове, быстро, отчаянно, как молитва. — Пусть. Пусть ему тоже будет больно, пусть он хоть раз узнает, каково это. Я ничего не теряю. Ничего. Я имею право».

Кирилл, видно, почувствовал это раньше, чем она сама. Он оторвался от неё, мокрый, с блестящим подбородком, и одним движением поднялся выше, навис над ней на руках, тяжело дыша, и она увидела совсем близко его глаза, тёмные, торжествующие, и почувствовала, как он раздвигает её бёдра коленом. Он не стал искать презерватив, не стал ничего спрашивать. Он взял свой член в руку, твёрдый, горячий, провёл головкой по её мокрым губам, снизу вверх и обратно, раз, другой, так что она вздрогнула всем телом, а потом упёр её прямо во вход и слегка надавил, и она почувствовала, как её начинает раскрывать, медленно, на какой-то миллиметр, ещё не внутри, но уже почти, на самом краю, за которым назад дороги нет. «Сейчас», — сказал он хрипло, и в этом «сейчас» не было ни вопроса, ни нежности, только жадность человека, который давно ждал своей очереди. И в эту секунду, лёжа под ним с раскинутыми ногами, Лена вдруг совершенно ясно увидела Артёмову руку, которая каждую ночь, прежде чем войти в неё, проводит ладонью по её щеке. Не любовь, не совесть, а просто эту ладонь.

— Нет, — сказала она и упёрлась рукой ему в грудь. — Подожди. Нет.

— Ты чего? — Он не отодвинулся, только замер, и головка всё ещё давила на неё, горячая, нетерпеливая. — Ты же вся течёшь, Лен. Ты же сама хочешь.

— Нет, Кирилл, — повторила она громче и сжала колени, насколько могла, и толкнула его в грудь обеими ладонями. — Я сказала: нет.

Он выругался сквозь зубы, коротко, зло, но отстранился, и она почувствовала, как он уходит от неё, как исчезает это страшное давление на самом краю, и между ног стало пусто и холодно.

И в эту секунду наверху что-то рухнуло.

Грохот был такой, будто на потолок обрушился шкаф. Люстра над ними звякнула всеми подвесками, по стене прошла дрожь, и сразу, следом, раздался женский крик, пронзительный, страшный, на одной ноте, и мужской голос заорал: «Не трогай! Не трогай, я сказал!» Что-то упало ещё раз, тише, покатилось и забилось, звеня, по полу у них над головой.

Кирилл вскинул голову к потолку. Лена дёрнулась, отползла назад, к спинке кровати, и натянула на себя край одеяла.

Наверху всё стихло так же внезапно, как началось. Потом заплакала женщина, глухо, сквозь бетон, потом хлопнула дверь, и кто-то протопал по лестнице.

— Соседи, — сказал Кирилл хриплым, сбитым голосом и неловко засмеялся. — Они так через день. Не обращай внимания. Иди ко мне.

Он потянулся к ней, но она не шевельнулась.

Всё кончилось разом, как будто в комнату ворвался мороз. Тело ещё горело, а голова стала ясной и холодной, и Лена увидела всё: чужую спальню, покачивающуюся люстру и себя, голую, с размазанной помадой. Женщину за бетонной плитой она не видела, но ей показалось, что плачут о ней.

— Подожди, — сказала она. — Подожди. Минуту.

Она завернулась в одеяло и прижалась лбом к чёрному стеклу без штор. Где-то там, за крышами, был её дом: третий подъезд, пятый этаж, турка на плите.

И тут в прихожей зазвонил телефон.