Ночью я слышал, как она вернулась. Ключ долго не попадал в замок, потом дверь тихо щёлкнула, и шаги в коридоре остановились. Я лежал лицом к стене и не дышал. Потом долго шумела вода. Потом хлопнула дверь спальни. Всё.

Утром голова гудела так, будто в неё залили бетон. Я вышел на кухню.

Отец сидел у окна и ел яичницу прямо со сковородки. В застиранной футболке с растянутым воротом, в трениках с вытянутыми коленями, пузо лежало на краю стола. Щетина с проседью, пальцы чёрные от смазки, которую он вечно забывал отмыть до конца. От него пахло солярой и сигаретами, и этот запах стоял на кухне плотно, по-домашнему.

— О, студент, — сказал он, не поднимая головы. — Доброе утро.

Мать стояла у раковины спиной ко мне. Халат, волосы мокрые, собраны в узел. Чайник уже закипал.

— Доброе, — сказал я и сел на своё место.

Я смотрел на отца. На его руки, на то, как он подцепляет желток корочкой хлеба. Он жевал и слушал радио в телефоне. «Я его предал» из той ночи вернулось сразу, всей тяжестью. Он сидел в метре от меня и ничего не знал.

— Короче, — сказал он, отодвигая сковородку. — С мужиками договорился. У Палыча отгулы, у Степаныча тоже. Едем на озеро, на два дня. Щас снасти проверю — и сразу туда. В воскресенье к вечеру буду, а в понедельник опять на смену. Ты со мной?

— Не, — я вздрогнул от неожиданного вопроса.

— Ну, как знаешь...

Мать не обернулась. Налила кипяток в кружку и стояла, глядя в окно. Я видел только её плечо и край щеки. И что-то у неё там мелькнуло, на секунду, как тень от птицы. Не обида, не злость. Что-то вроде «ну да, как обычно». Тихое, привычное, затёртое до дыр. Я это заметил. Но не понял. Просто отложил куда-то, как не нужное.

— Димон, ты чего серый такой? — отец наконец посмотрел на меня. — Учёба заела?

— Не выспался.

— Бывает. — Он хмыкнул. — Мать тоже чего-то мятая. Погода, что ли?

— Голова болит, — сказала она ровно.

— Так таблетку выпей.

Он поднялся, скрипнув стулом, сунул сигареты в карман и хлопнул меня по плечу, тяжело, по-свойски.

— Ну, я в гараж. Не скучайте.

Дверь за ним закрылась. Потом хлопнула дверь подъезда.

И стало тихо. По-настоящему.

Мать поставила кружку на стол, села напротив и тут же встала, чтобы взять салфетки. Села снова. Я смотрел на её руки. Те же, с короткими ногтями, чуть красные от воды. Те самые.

Она молчала. Я молчал. Часы над дверью тикали так громко, что хотелось их снять и разбить об пол.

— Ты сегодня в колледж? — сказала она наконец.

— Да, зачёт сдать.

— А курсовая когда?

«Серьёзно? — думал я. — Блядь, курсовая. Ты со мной про курсовую сейчас?»

— В декабре, — сказал я.

— Пораньше начинать надо.

— Знаю.

Она кивнула. Подвинула кружку. Потом спросила, не поднимая глаз:

— Ты вообще с кем-нибудь общаешься? Из группы?

— Нормально общаюсь.

— У вас там девчонок много, я знаю. А ты всё дома. Ты не обижайся, Дим, я же не со зла. Тебе восемнадцать. Я не говорю про внуков, мне до внуков далеко, но ты же сидишь, а жизнь мимо идёт. У тебя никого нет. Ни девушки, ни планов толком. Живёшь у нас на всём готовом. А это не жизнь. Тебе надо... ну, чтоб кто-то подтолкнул. Чтоб ты о себе подумал, о работе, о...

— Ты сейчас серьёзно?

Это вылетело само. Я даже не узнал свой голос.

Она замерла.

— Ты мне, — я сглотнул, — про девушку? Про то, как мне жить? Сейчас?

— Дима...

— Ты вчера... — Слово застряло. Я заставил себя договорить. — Ты вчера на меня посмотрела так, будто это я там лишний. А сегодня сидишь и учишь меня, что мне делать со своей жизнью?

«Ебалась с тремя у меня на глазах и теперь про личностный рост. Охуеть. Просто охуеть».

Но вслух я этого не сказал. Не смог. Слово «мать» и слово «трахалась» не помещались в одну голову, а сказать при ней то, что крутилось внутри, было всё равно что ударить её.

Она смотрела на меня. Лицо у неё поплыло. Сначала дрогнули губы, потом глаза. И я увидел, как они наполняются.

— Да, — сказала она тихо. — Да, была. И что?

Голос сорвался.

— Мне сорок два, Дим. Сорок два. Ты думаешь, я не знаю, что я твоя мать? Думаешь, мне вчера было легко? Я не хотела, чтобы ты... Ты не должен был там быть. Не должен. Но ты приехал, и я... а что я должна была сделать? Встать и сказать «простите, пацаны, у меня сын»? — Она засмеялась, коротко и некрасиво, и тут же закрыла рот рукой. — Он же не смотрит на меня. Он двадцать лет не смотрит. Ты видел, как он сейчас? «Мать мятая, погода». Мне его эта «погода» уже вот где. Там меня хотели. Понимаешь? Мне сорок два, и я... я хоть раз хотела почувствовать, что я не мебель.

— Мам...

— Подожди. Ты взрослый, ты должен понять, — Слова из неё лились торопливым потоком, сбиваясь, перескакивая с одной мысли на другую, — Я не оправдываюсь. Я просто... Я тебя люблю, Дим. Ты у меня один, ты всегда будешь моим мальчиком. Поэтому я тебя и не выгоню. Я бы никогда. Хотя надо бы, наверное. Надо, чтобы ты ушёл, чтобы у тебя своё было, чтобы ты вырос, а я не могу. Не могу. Но если бы у тебя была девушка, хорошая, нормальная девушка, ты бы сам... ты бы к ней, ты бы с ней... она бы тебя вытолкнула... из этой... зоны комфорта, понимаешь? А я не...

Она сказала «девушка», и у неё что-то изменилось в лице. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Глаза стали другими: мягче, светлее, как будто в них на миг зажгли лампочку. Я знал этот взгляд. Видел его тысячу раз и ни разу не замечал, потому что он смотрел не на меня. В коридоре у нас висит фотография в чёрной рамке: свадьба, тысяча девятьсот девяносто какой-то год. Отец ещё худой, подтянутый, в костюме, который ему великоват, с дурацким прищуром. А рядом она. Двадцать с чем-то лет, фата сбилась набок, смеётся, и глаза у неё вот такие. Я в детстве думал, что это просто фотография. Что та девушка в белом платье не имеет к моей матери отношения, потому что мать — это про суп, про записки на столе и про «ты поел?». А сейчас та девушка сидела напротив меня, на нашей кухне, в старом халате, с мокрыми волосами, и смотрела сквозь меня куда-то в тот год. И она была жива. Она никуда не делась. Просто двадцать лет её никто не спрашивал.

Я перестал её слушать.

Не потому, что не хотел. Просто слово «девушка» зацепилось, и всё остальное стало глухим, как под водой. Я уставился в стол. В скатерть, в крошки, в солонку. Под солонкой лежала старая газета, которую отец вечно таскал с собой. Я смотрел на неё, и она была вся в жирных пятнах от яичницы. Расплывшиеся, мутные, как на тех газетах вчера, на столике, среди мяса и бутылок.

И всё вернулось. Не картинкой, а целиком. Скатерть на траве. Пальцы, вцепившиеся в землю. Звук, который она тогда издавала.

Я зажмурился. «Нет. Нет. Это мать. Это ебаная мать, чего ты...»

Она всё ещё говорила. Про любовь, про отца, про «всё ради тебя». Голос плыл где-то рядом. А я сидел и боялся поднять глаза, потому что знал: если подниму, то увижу не её. Увижу ту, что на траве. Женщину, которой хочется, чтобы её хотели. Такую же, как любая другая. Только эту я знал по запаху её духов с детства.

И от этого стало по-настоящему страшно. Не потому, что я увидел. Потому что я не смог перестать видеть.

— Дим?

Я встал. Стул скрипнул, слишком громко.

— Мне на зачёт, — сказал я.

— Дима, подожди, мы же не...

— Опоздаю.

Я надел куртку в коридоре, не попадая в рукав. Обуваться пришлось сидя на тумбочке, где вчера лежала её косметичка. Теперь её там не было.

В дверях я оглянулся. Она сидела за столом, руки на коленях, перед ней остывала кружка. Плечи у неё были опущены, и впервые в жизни она выглядела не моей матерью и не той, с дачи, а просто маленькой и очень уставшей.

Я вышел и закрыл дверь.

...

В колледж я шёл пешком, хотя можно было на автобусе. Хотелось, чтобы кто-то шёл вместе со мной, а не только голова.

Зачёт был по материаловедению. Я сел за заднюю парту и смотрел, как перед преподом сидел одногрупник и что-то говорил. Слова не различались. В методичке перед собой вместо схемы кристаллической решётки я видел кухню: кружку, остывающий чай, её опущенные плечи. «Маленькая и уставшая». Я пытался стереть эту картинку и не мог. А поверх неё, как вторая плёнка, лежала скатерть на траве. Обе были настоящие, и они не хотели складываться в одного человека.

После зачёта я вышел в коридор. Там смеялись девчонки из нашей группы. Ленка с копной рыжих волос, Аня, ещё какая-то в короткой куртке. Я стоял у окна и вдруг поймал себя на том, что слушаю не слова, а смех. Как они откидывают волосы, как поправляют лямку рюкзака. Раньше я этого не замечал вообще. А теперь каждая мелочь отзывалась чем-то мерзким внутри, будто я подглядываю и не имею права.

«Ты уже двинулся, — подумал я. — Нормальный чувак смотрит на однокурсниц и думает про однокурсниц. А ты думаешь про мать. Охуенно».

Я отвернулся к стеклу. На подоконнике кто-то оставил пустой стаканчик из-под кофе с красной помадой на крышке. Я смотрел на этот след и почти физически чувствовал, как меня тошнит.

Макса я встретил на выходе, на крыльце. Курил, прислонившись к перилам.

— О, Диман. — Он ухмыльнулся, но как-то не до конца. — Чё как? Съездил?

Я остановился.

— Ты знал.

— Чего знал?

— Ты знал, что она там будет. Ты знал, чем всё кончится.

Он затянулся, выпустил дым вбок.

— Я ж не говорил, что кончится. Я сказал, позвали. — Он помолчал. — Ну, подумал, что ты должен быть в курсе. Мало ли.

— Зачем?

— А ты бы хотел не знать?

Я открыл рот, но ответа не нашлось. Макс пожал плечами, как тогда на скамейке.

— Слушай, я не хотел, чтоб так вышло. Реально. Мне Серёга ржал потом по телефону... — Он осёкся. — Короче. Если чё, я не при делах. Просто сказал.

Он докурил, кинул окурок мимо урны и ушёл. Я остался стоять. Хотелось ударить его. Но была только усталость, как после долгой болезни.

Домой я ехал на автобусе. Сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и начал торговаться.

Сначала с собой. «Ладно. Допустим, это правда было. Допустим. Ей сорок два. Отец её не видит. Она живая, а не памятник. Многие так делают. Я просто не знал». Звучало разумно. Но тут же всплывало: «Многие, но не моя мать».

Потом я торговался с ней, как будто она сидела рядом. «Если ты просто нормальная женщина, которая хотела, чтобы её хотели, то я пойму. Честно пойму. Пусть только не будет, как утром. Пусть не будет этого «я тебя люблю, поэтому не выгоню»».

Потом с отцом. «Он не виноват. Он сидит на озере, ничего не знает. Если я промолчу, это тоже предательство? Или нет? А если скажу, что тогда?»

Автобус дёрнулся, остановился на светофоре. За окном женщина в красной куртке переходила дорогу, придерживая сумку. Я смотрел на неё и думал: «Вот так выглядит нормальная женщина. Про них можно думать. А про мать нельзя». Пока думал, она дошла до другой стороны и исчезла.

«Всё. Хватит. Это не про неё. Это про вчера. Это выветрится».

Я почти поверил.

Дома пахло жареной курицей. Ключ повернулся тихо, она услышала.

— Дим? Мой руки, сейчас будем есть.

Тон лёгкий, домашний. Слишком лёгкий, как у человека, который сам себя уговорил.

Я повесил куртку и вымыл руки в ванной. Посмотрел на себя в зеркало: серое лицо, круги под глазами. Вытер руки и пошёл на кухню.

Она накрыла на двоих. Курица, картошка, салат, хлеб. Всё как всегда, даже скатерть новая, клетчатая. Халат сменила на синюю кофту, волосы расчесала, собрала в хвост. Ни помады, ни духов, и всё равно что-то в ней было не так, как раньше, и я не мог понять что.

— Садись, — сказала она.

Я сел. Тарелка, вилка, нож. Мы начали есть молча. Часы над дверью снова тикали слишком громко.

— Как зачёт? — спросила она.

— Нормально.

— Устал?

— Немного.

Она кивнула. Подвинула мне хлеб. Мы продолжали есть, но я ловил себя на том, что смотрю на неё не так, как утром. Утром я хотел отвернуться, а сейчас просто смотрел. Без злости. И от этого было ещё хуже.

Я видел, как она держит вилку: чуть оттопыривая мизинец. Как поправляет прядь за ухом. Как иногда поднимает глаза на меня и сразу опускает. Она ждала, что я начну. Или не начну. Она сама не знала.

«Почему она вообще сказала про девушку? — думал я. — Из всех тем. Не про учёбу, не про работу, не про то, что я нифига не делаю. Про девушку. Именно утром. Именно после».

Версии складывались одна за другой, и все были неправильные.

Первая: она хотела, чтобы я ушёл с головой куда-нибудь подальше. Чтобы нашёл себе кого-то и перестал смотреть на неё. Если у меня будет своя женщина, мне будет не до её дел. Логично. Почти удобно.

Вторая: она проговорилась. Хотела сказать мне про себя, и вышло «про девушку», потому что это был единственный безопасный способ. Сказать про молодость, про то, что тебя когда-то хотели, когда у тебя ещё было лицо с фотографии в коридоре.

Третья, самая страшная: она хотела, чтобы я видел в ней не мать. Не специально. Но где-то там, глубоко, на дне. Чтобы хоть один мужчина в этом доме посмотрел на неё как на живую.

Я проглотил кусок, и он встал комом.

«Нет. Это не так. Это ты придумал. Она не...»

Но я уже знал: не придумал бы, если бы не видел. Если бы не стояла перед глазами та скатерть. Если бы тело не откликнулось вчера, мерзко, против воли. И теперь я не мог решить, что хуже: что оно откликнулось, или что я не знаю, откликнется ли снова, когда я трезвый.

Она подняла на меня глаза.

— Ты не ешь.

— Ем.

— Дим. — Она положила вилку. — Утром... я не хотела на тебя давить. Я правда. Просто... — Она замолчала, и я увидел, как она ищет слово и не находит. — Мы же не будем больше про это? Давай как-нибудь потом.

— Давай, — сказал я.

— Хорошо.

Она улыбнулась. Не так, как на даче и не так, как всегда. Третьей, новой улыбкой, которой я у неё не видел: осторожной, будто она проверяла, выдержит ли пол.

Мы дожевали молча. Я встал, чтобы убрать тарелки, но она опередила меня, перехватила посуду. Мы столкнулись плечами, и оба замерли на секунду.

Она подняла руку и, как раньше, по привычке, потянулась потрепать меня по волосам. Тем самым жестом, которым оканчивалась каждая моя ссора, каждая двойка, каждый плохой вечер за последние десять лет.

Рука остановилась в воздухе.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Её пальцы были в сантиметре от моей головы. Я не отстранился. Не наклонился навстречу. Не дышал.

Она медленно опустила руку. Взяла тарелки. Отвернулась к раковине.

— Иди, — сказала она тихо.

Я пошёл в комнату. За спиной зашумела вода. Я сел на кровать и долго смотрел на свои руки, потому что в голове было только одно: она хотела это сделать. И не сделала. И я не знаю, кто из нас испугался раньше.

...

В комнате я включил настольную лампу и сел за стол. Открыл учебник на первой попавшейся странице, положил рядом тетрадь, взял ручку.

«Допустимая нагрузка на изгиб рассчитывается по формуле...»

Я прочитал эту строчку раз пять. Формула была, цифры были, а смысла не было. За стеной шумела вода, потом стихла. Потом звякнули тарелки в сушилке. Потом шаги: тихие, домашние, в тапках.

Я знал их с детства. Когда мне было семь и я лежал с температурой, эти шаги приближались к моей кровати, и на лоб ложилась прохладная ладонь. Потом они же ходили по коридору, когда я приходил поздно. Потом они стали фоном, который не замечаешь.

Сейчас я заметил каждый.

Шаги остановились у двери. Я не обернулся. Уставился в страницу, будто там было что-то важное.

— Не отвлекаю? — спросила она.

— Нет.

— Я чай принесла.

Кружка тихо стукнула о стол рядом с тетрадью. Пар поднялся ровной струйкой, пахнуло мятой. Я не любил мяту, но она всегда клала её, потому что «успокаивает».

Она не уходила. Я слышал, как она стоит у меня за спиной. Дышит. Решает.

— Дим...

— М?

— Ты на меня сердишься?

Я хотел сказать «нет». Хотел сказать «да». Вместо этого сказал:

— Не знаю.

— Понятно.

Пауза. Потом шаг, ещё один. Я почувствовал, как стул чуть дрогнул, когда она положила руки на спинку. А потом её ладони легли мне на плечи, и она осторожно, как будто боялась спугнуть, наклонилась и обняла меня сзади. Скрестила руки у меня на груди. Подбородок оказался у меня на макушке.

Так она делала, когда мне было двенадцать. Когда я приходил из школы злой, швырял рюкзак, и она подходила сзади и просто стояла, обхватив меня руками, пока всё внутри не отпускало. Без слов. Тогда это был самый безопасный жест на свете.

Сейчас я сидел, как деревянный.

Я чувствовал её всю. Тепло сквозь футболку, мягкость кофты у затылка, как её грудь прижимается к моей спине, ровно и спокойно. Запах: не духи, не тот сладковатый, а другой, домашний, кухонный, мыльный. Тот, который я знал всю жизнь. И всё равно он был другим, потому что теперь я знал, как пахнет её кожа, когда она вспотевшая и голая на траве.

«Нет, — подумал я. — Нет. Это она. Это мама. Тихо. Просто сиди».

Но тело не слушало. Оно откликнулось само, тупо, постыдно, без разрешения. Я вцепился в край стола, чтобы не выдать себя ни одним движением. Ручка в пальцах хрустнула. Я надеялся, что она не услышит.

— Ты у меня умный, — сказала она тихо в волосы. — Всё у тебя получится. Ты только не переживай так. Не надо.

— Угу.

— Я не хочу, чтобы мы... чтобы между нами было так. Ты мне дороже всего. Ты же знаешь.

— Знаю.

Она сжала руки чуть крепче. Я перестал дышать.

И тут я почувствовал, как она замерла. Совсем немного. Не отстранилась, не вздрогнула. Просто всё её тело на долю секунды стало неподвижным, как у человека, который услышал в тишине чужой шаг. Дыхание у моего уха сбилось и вернулось. Руки на груди остались такими же тёплыми, но в них что-то изменилось.

Она поняла.

Я знал это так же точно, как знал её шаги. Она почувствовала, пусть не всё, пусть только напряжение в плечах, пусть только сбитый пульс под её ладонью. Но поняла. И я ждал, что она скажет. Отстранится. Возмутится. Закричит. Хоть что-нибудь.

Она не сказала ничего.

Секунда. Две. Три. Часы в коридоре тикали. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку.

Потом она медленно разжала руки. Выпрямилась. Я почувствовал, как отпустило спину, как в то место, где только что было тепло, ворвался прохладный воздух.

— Ладно, — сказала она. — Занимайся. Чай выпей, пока горячий.

— Хорошо.

Шаги пошли к двери. Остановились. Я не обернулся, но чувствовал, что она смотрит мне в спину. Секунд пять. Может, десять.

— Спокойной ночи, Дим.

— Спокойной.

Дверь тихо закрылась. Она всегда закрывала дверь аккуратно, чтобы не разбудить, если вдруг спишь.

Я сидел и не шевелился. Чай остывал рядом. Страница учебника так и осталась открытой на той же формуле.

Только теперь я понял, что дышу ртом, глубоко и часто, как после бега. Разжал пальцы: на ладони осталась красная полоса от трещины в ручке. Посмотрел на неё и вдруг тихо, коротко рассмеялся. Некрасиво, как смеялась она утром.

«Заметила. Ты слышишь? Она, блядь, заметила».

И дальше мысль пошла сама, без моего согласия: «А почему она не ушла сразу? Почему ещё стояла?»

Я вытер лицо рукой, взял кружку. Мята была обжигающая, горькая, невкусная. Выпил всё до дна, как будто это могло что-то смыть.

А учебник так и остался открытым.

...

Проснулся поздно, в одиннадцатом часу. Квартира была наполнена воскресной тишиной: ни автобусов за окном, ни хлопающих дверей, только где-то внизу кто-то выбивал ковёр. Отец уехал ещё вчера, сразу после завтрака, и к вечеру должен был вернуться. Весь день был свободным.

«Свободный день. Охуенно. Целый день наедине с головой».

Мать на кухне мыла пол. Подоткнутая юбка, босые ноги, швабра в руках. Услышала меня, выпрямилась и убрала прядь со лба тыльной стороной ладони.

— Доброе утро. Завтрак на плите.

— Спасибо.

— Я потом на рынок схожу. Тебе что-нибудь надо?

— Нет.

Она кивнула и снова взялась за швабру. Всё было слишком нормально. Так нормально, что у меня заныли зубы. Я ел яичницу и ловил её взглядом: как она наклоняется, как вода стекает с тряпки, как она ни разу на меня не оглянулась. Ни разу за всё утро. А ведь раньше смотрела постоянно. «Дим, ты поел? Дим, ты спишь? Дим, ты что-то бледный».

Теперь она аккуратно обходила меня глазами, как обходят лужу.

И одну паузу я всё-таки поймал. Когда она проходила мимо моего стула с ведром, у неё на секунду замедлился шаг. Потом она пошла дальше.

Я отодвинул тарелку, ушёл в комнату и взял телефон.

«Звони Ленке, — решил я. — Просто пройдись с живым человеком. Докажи себе, что ты нормальный».

Она ответила на пятом гудке.

— Алло?

— Привет. Это Дима.

— Я вижу, что Дима. — В трубке зашуршало, будто она переворачивалась в кровати. — Ты чего звонишь? Случилось что?

— Нет. Я... хотел спросить, не хочешь погулять? Сегодня. Просто так.

Пауза. Потом она хмыкнула, потом засмеялась, сначала тихо, потом громче.

— Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

— Дима, ты за месяц двух слов мне не сказал, кроме «дай конспект». А теперь «погулять»?

— Так хочешь или нет?

Она всё ещё смеялась, но уже по-другому: с любопытством.

— Хочу. Только скажи сразу: ты не будешь мне ни в чём признаваться? Я такое не люблю, сразу предупреждаю.

— Не буду.

— Ну ладно. — Она вздохнула, и в голосе была улыбка. — Через час у фонтана, у парка.

Я положил трубку. Руки дрожали. Не от волнения: от какого-то тупого ощущения, что я только что что-то соврал.

В парке было людно. Воскресенье, тёплый сентябрь, коляски, собаки, пенсионеры на лавках. Ленка пришла в светлом пальто, с большим шарфом, рыжие волосы выбивались из-под шапки. Она стояла у фонтана и крутила в пальцах ключи.

— О, живой, — сказала она. — Я думала, ты опоздаешь.

— Не опоздал.

Мы пошли по аллее. Сначала молчали, потом она стала рассказывать про препода по сопромату, про Аню, у которой был какой-то роман с кем-то из старших курсов, про то, что в буфете подняли цены. Я кивал, иногда вставлял «ага» и «ну». Смотрел на деревья, на листья под ногами, на урны.

Краем глаза я замечал, как она на меня косится. Сначала просто: быстрый взгляд, и обратно. Потом дольше. Потом она вообще стала шагать чуть боком, чтобы видеть моё лицо.

— Ты чего такой? — спросила она наконец.

— Какой?

— Ну... как будто ждёшь, что я что-то скажу. Или как будто меня тут нет.

— Ты тут.

— Правда? — Она хмыкнула. — Ты уверен? Я уже минут десять рассказываю про буфет, и ты ни разу не поморщился.

— Мне интересно про буфет.

Она остановилась и посмотрела на меня в упор. Глаза у неё были зелёные, с золотыми точками, красивые, надо сказать, я это и раньше замечал. Но сейчас я смотрел в них и не чувствовал ничего. Ровным счётом. Как будто смотрю на красивую картинку в журнале.

— Дим. — Она наклонила голову. — Ты такой, будто у тебя дома кто-то болеет. Мама, что ли?

Я вздрогнул. Не сильно, но она заметила.

— Не. Всё нормально.

— Ну ладно. — Она посмотрела ещё секунду, потом пожала плечами. — Если нормально, то пойдём кофе возьмём.

Мы взяли кофе. Сели на лавку. Она рассказывала что-то про себя, про брата, про планы на новогодние каникулы, а я слушал, и в голове звучало одно: «Ну давай. Хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь, что докажет, что ты не псих».

Ничего не было. Тишина. Хорошая, ровная, пустая тишина. Я смотрел, как она смеётся, как поправляет шарф, как пар идёт от стаканчика. И думал, как пахнет мята в кружке с чаем.

К четырём она посмотрела на часы.

— Мне домой пора. Мама ждёт на обед, потом гости.

— Давай провожу.

— Не надо, тут рядом.

Мы дошли до остановки. Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах что-то вроде усталого разочарования.

— Ну, спасибо за прогулку. — Она улыбнулась криво. — Я думала, ты чего-то хотел сказать. Ну или предложить.

— Нет. Просто захотелось.

— Угу. — Она помолчала. — Звони, если что.

Она ушла. Я стоял на остановке и смотрел ей вслед. Хорошая девчонка. Нормальная. Живая. И я не почувствовал ничего.

«Вот и ответ, — подумал я. — Вот тебе и трезвый».

Но легче от ответа не стало.

Домой я шёл дворами, чтобы не толкаться в автобусе. Сигарет не было, и я зашёл в ларёк у соседнего дома. Только вышел, как на меня налетел знакомый голос:

— Диман!

Серёга стоял у лавочки, в кожанке, с бутылкой пива в руке. Рядом с ним двое: один из тех, с дачи, я узнал по короткой стрижке.

Я остановился. Пульс стал стучать в висках.

— О, привет, — сказал Серёга и широко ухмыльнулся. — Чё как, жив? Я слышал, ты вчера как то не очень. Ушёл, не попрощался.

— Я пойду.

— Да подожди ты. Завтра ж меня заберут, я хоть попрощаюсь с пацанами. — Он отхлебнул пива и посмотрел на меня оценивающе. — Мамке привет передай. Классная она у тебя. Реально. Я в жизни таких не видел.

Его друган хмыкнул.

Я стоял и чувствовал, как у меня внутри что-то перекручивается. Не злость: злость была бы понятной. Это было что-то другое. Горячее, тяжёлое, собственническое, как будто в доме, где я живу, кто-то чужой вытирает ноги о мой коврик.

Моё. Это не твоё. Ты не имеешь права произносить её имя.

Мысль была такой отчётливой, что я сам испугался. «Что значит моё? Что значит, блядь, моё?»

— Ты чё завис? — Серёга шагнул ближе. — Обиделся, что ли? Я ж по-доброму.

Рука сама сжалась в кулак. Я чувствовал, как в предплечье тянет мышцу. Он видел это. Видел и ждал, чуть склонив голову, с той же ухмылкой. Пацан рядом с ним сделал полшага вперёд.

И тут я понял, что меня остановил не страх перед ними. Меня остановил вопрос: «А ты кто ей, чтобы лезть?»

Я разжал пальцы.

— Передам, — сказал я.

Серёга засмеялся.

— Ну вот. А то взбеленился, как пацан. — Он хлопнул меня по плечу. — Давай, Диман. Если что, не поминай лихом.

Я прошёл мимо. Шаг, другой, третий. За спиной раздался смех, но я его уже не слышал. В ушах стучала кровь.

...

Дома пахло жареным луком и кипячёным бельём. Мать стояла у плиты в той же синей кофте, что и вчера. Услышала звук замка, но не обернулась.

— Руки мой, скоро будем ужинать. Отец позвонил, часам к девяти будет.

— Хорошо.

Я разулся, прошёл на кухню и сел за стол. Не потому, что хотел есть: просто ноги привели. Смотрел на её спину, на узел волос, на тонкую цепочку, которая выглядывала из-под воротника.

В голове было тихо. Впервые за три дня тихо. Не пусто, а как после грозы: всё ещё мокро, но молнии ушли.

Она взяла со стола тарелку, чтобы перенести к плите. И когда проходила мимо, у меня за спиной, её рука на ходу коснулась моего плеча. Случайно. Просто чтобы не задеть, она слегка оперлась на него, как на косяк.

Два дня назад я бы замер или вздрогнул. Сейчас не шевельнулся.

Я поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Просто посмотрел, спокойно, без вызова. Не на мать и не на ту, с дачи. На неё.

Она остановилась.

Рука на моём плече стала тяжелее. Я видел, как у неё приоткрылись губы. Как в глазах мелькнуло что-то: удивление, растерянность, а потом осторожность, как у человека, который не хочет спугнуть то, что увидел.

Прошла секунда. Другая.

— Ты... — начала она и замолчала.

Я ничего не сказал. Я просто продолжал смотреть.

Она медленно убрала руку. Покачала головой, едва заметно, как будто отгоняя муху. И натянуто, слишком бодро улыбнулась.

— Устал, наверное. Ты много ходил сегодня.

— Да, — сказал я.

— Сейчас поедим.

Она отвернулась к плите. Я видел, как у неё слегка дрогнули плечи. «Показалось, — читалось в этой спине. — Мне показалось».

Нет, не показалось. И она это знала.

Отец вернулся в девять. Заполнил собой прихожую: куртка в чешуе, сапоги в иле, пакет с рыбой в руке. От него пахло дымом, водой и дешёвым пивом.

— Ну, — загудел он, — глядите, что привёз! Щука, три кило! Палыч аж завидовал!

— Красивая, — сказала мать, и голос у неё был ровный.

— Угу, — подтвердил я.

Мы сели ужинать втроём. Отец рассказывал про озеро, про клёв, про то, как у Степаныча лодка чуть не перевернулась. Мать подкладывала ему картошку, кивала в нужных местах и смеялась, когда надо. Он ничего не видел. Ни её взгляда, прикованного ко мне каждый раз, когда он отворачивался. Ни моего, ответного.

— А ты чего такой тихий? — отец ткнул вилкой в мою сторону. — Опять учёба?

— Да нет. Нормально всё.

— Вот и хорошо. Мать, ты ему рыбы положи, пусть ест, а то худой как жердь.

Она положила. Наши пальцы на секунду коснулись на краю тарелки.

— Завтра в шесть выхожу, — сказал отец, вытирая рот. — Ты, мать, меня разбуди в пять.

— Разбужу.

Он зевнул, потянулся.

— Ну, я спать. Умотался.

Он ушёл. Мы остались вдвоём в тишине, под гул холодильника. Она убирала посуду, а я сидел и смотрел, как её руки двигаются над раковиной.

Я больше не отводил глаз.

В понедельник в колледже я просидел все пары как в тумане. Лекции, конспекты, чей-то смех в коридоре. Ленка кивнула мне издалека, без улыбки и без вопросов, и я был ей за это благодарен. Макс глаза не попадался. Серёгу, как я узнал позже, увезли в военкомат в восемь утра. Двор опустел, но мне было всё равно.

Весь день в голове крутилось одно: «Вечером дома только мы».

Отец ушёл в шесть, пока я ещё спал. Я слышал сквозь сон, как хлопнула дверь, как мать что-то тихо ответила ему в прихожей. И всё. Утром мы с ней не пересеклись: я проснулся, когда её уже не было на кухне. На столе стоял завтрак под полотенцем и записка: «Ушла в магазин. Не забудь шарф». Почерк тот же. Спокойный. Я долго смотрел на слово «шарф», будто там было зашифровано что-то ещё.

Домой я шёл медленно. Сентябрьское солнце садилось рано, во дворе зажигались окна. Наше было на третьем этаже, слева. Свет горел.

Ключ повернулся тихо. В прихожей пахло чем-то тёплым, сдобным: она пекла. Из кухни доносилась тихая музыка, старая песня, ту самую, которую она напевала в пятницу у плиты, когда всё ещё было как обычно.

— Дим? — позвала она, не выходя. — Это ты?

— Я.

— Руки мой. Ужин почти готов.

Я повесил куртку и увидел её отражение в зеркале в коридоре. Она стояла у плиты в профиль. Волосы были распущены.

Не собраны в хвост, как последние три дня. Не затянуты в узел. Распущены, ложились на плечи, чуть вьющиеся на концах, тёмные с редкой сединой, которую она закрашивала раз в два месяца. Я не видел её с распущенными волосами дома, наверное, лет десять. Только там, на даче.

Я замер с рукой на вешалке.

«Совпадение, — подумал я. — Просто вымыла голову».

Но когда я вошёл на кухню, она подняла глаза и посмотрела на меня. Спокойно, внимательно, чуть дольше обычного. Не отвела сразу, как раньше. Просто смотрела, как человек, который что-то проверяет по списку.

— Садись.

Я сел.

Она поставила передо мной тарелку: котлеты, пюре, солёные огурцы. Села напротив, не рядом и не на свой привычный стул у плиты, а напротив, так, чтобы я видел её лицо.

Мы начали есть. Молчали. Музыка играла тихо, где-то на заднем плане. Я вилкой ковырял котлету и чувствовал на себе её взгляд. Поднимал глаза: она смотрела в тарелку. Опускал: снова чувствовал.

— Как учёба? — спросила она.

— Нормально.

— Тяжело было?

— Не особо.

Она кивнула. И вдруг, не отрывая от меня глаз, сказала:

— А Лена эта, рыжая. Она ничего?

Я напрягся.

— Откуда ты...

— Ты вчера с ней ходил. Тётя Оля из третьего подъезда видела. — Она чуть улыбнулась. — Хорошая девочка?

— Нормальная.

— Ты с ней... хочешь продолжать?

Она спросила это ровно, почти буднично. Но я смотрел на неё и понимал: она не слушает ответ. Она смотрит на мои глаза. На то, что в них происходит, пока я думаю. Как смотрят на экран, ожидая, что мигнёт лампочка.

— Нет, — сказал я. — Не думаю.

— Почему?

— Не знаю. Не то.

Она кивнула и задержала взгляд ещё на секунду. Что-то у неё в лице дрогнуло: тонко, на краю. И сразу ушло.

— Понятно, — сказала она тихо.

Мы доели. Она убрала посуду, я предложил помочь. Она сказала «сиди», но я всё равно встал и начал вытирать тарелки. Мы стояли рядом у раковины. Её плечо в сантиметре от моего. От неё пахло мылом и корицей.

Потом она вдруг сказала, глядя на окно:

— Дим, достань мне с верхней полки сито. Я не дотянусь.

Она всегда доставала всё сама, с табуретки. Табуретка стояла у стены. Я посмотрел на неё, на табуретку, на неё снова.

— Хорошо.

Я потянулся вверх. Полка была высокая, я нашёл сито на ощупь. И когда опустил руку, она стояла прямо за мной, совсем рядом. Я чуть не задел её локтем. Мы оказались лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки.

Она не отступила. Я не отступил.

— Спасибо, — сказала она. Голос тихий. Взгляд на моём лице: чуть выше губ, на переносице. Как будто она боялась посмотреть в глаза и всё равно смотрела.

Я протянул ей сито. Она взяла. Пальцы на секунду коснулись моих.

— Пожалуйста.

Я вышел из кухни первым. Прошёл по коридору, зашёл в комнату, сел на кровать. Сердце стучало ровно и тяжело.

«Она что-то делает, — думал я. — Или мне кажется. Она проверяет? Что?»

И следом, пугающе ясно: «Она хочет, чтобы я что-нибудь сделал. Или чтобы ничего не делал. Блядь, я не знаю».

Вечером мы сидели в гостиной. Она включила телевизор, шёл какой-то старый фильм. Я устроился в кресле, она на диване, подобрав ноги под себя. Оба смотрели в экран и не видели его.

Окно напротив стало чёрным, и в нём, как в зеркале, отражалась комната: диван, торшер, она, я. Я краем глаза смотрел на это отражение, а не на неё. Так было легче. Видел, как она сидит, как поправляет прядь за ухом, как держит чашку двумя руками.

И вдруг заметил, что она тоже смотрит в окно. Не на телевизор. В окно. В то же самое тёмное стекло.

Наши взгляды встретились в отражении.

Я не отвернулся. Она тоже.

Секунда. Две. Три. Мы смотрели друг на друга сквозь стекло, как через двойную защиту, где оба могли сделать вид, что не смотрят. На экране что-то говорили, где-то играла музыка. А мы молчали.

Первой моргнула она. Опустила глаза в чашку. Чуть улыбнулась, не мне, а самой себе, одним уголком рта, как улыбаются, когда получают подтверждение чему-то, во что боялись поверить.

И я понял. Не умом, а шкурой. Вот что она проверяла весь вечер.

«Она знает. Она считывает меня, как я её считывал все эти дни. И ей страшно. И ей... не противно».

Это «не противно» ударило так, что у меня перехватило дыхание. Не потому, что оно было страшным, а потому, что в нём была какая-то ужасная честность.

— Ма, — сказал я.

Слово вырвалось само, хотя я думал, что давно разучился его произносить.

Она повернула голову.

— Что?

Я сглотнул.

— Можно я скажу одну вещь? Только не перебивай.

Она замерла. Чашка в её руках дрогнула.

— Говори.

Я встал. Не потому, что хотел уйти, а потому, что сидеть не получалось. Подошёл к окну, чтобы не видеть её лица, и говорил в стекло, в чёрное, где были только наши отражения.

— Я эти три дня думал. Много. Про дачу, про тебя, про отца. Про то, что ты сказала на кухне. Я пытался понять. Зачем ты... зачем про девушку. Зачем тогда. Почему именно сейчас. Я перебирал варианты, как дурак. Что ты хотела, чтоб я ушёл. Что ты проговорилась. Что ты... — Голос сорвался. Я заставил себя договорить. — Что ты хотела, чтобы кто-то посмотрел на тебя не как на мать.

Тишина. Я слышал, как за стеной тикают часы. Слышал, как она вдохнула и не выдохнула.

— И что я этого не хотел, — продолжил я тише. — Я правда не хотел. Мне было мерзко. Я думал, что я больной. Что со мной что-то не так. А потом я... ну... вчера. С Ленкой. Ничего. Пусто. Понимаешь? Хорошая девчонка, красивая, и пусто. А потом я прихожу домой, и ты стоишь у плиты, и мне не пусто. И я не знаю, что с этим делать.

Я замолчал. В стекле отражалась её фигура, неподвижная, на диване, с чашкой у груди. Лица я не видел. Видел только, как она сидит, и как плечи у неё поднялись и застыли.

Прошла вечность. Может, десять секунд.

— Дима, — сказала она очень тихо. Голос был чужой, хриплый. — Повернись.

Я повернулся.

Она смотрела на меня. Лицо было совсем белое. Глаза огромные, влажные. Но слёз не было. Было что-то другое: как будто через неё прошёл ток, и она ещё не поняла, откуда.

Она поставила чашку на столик, очень аккуратно, и этой аккуратностью выдала дрожь в руках.

— Ты три дня это носишь? — спросила она.

— Да.

— Один?

— А с кем?

Она закрыла глаза. Открыла.

— Я думала... — Она осеклась. Помолчала. Посмотрела куда-то мимо меня. — Я думала, что мне показалось. Что я... что я дура. Я всю ночь не спала. Лежала и говорила себе: «Это не он, это ты, ты придумала, ты всё это сама». А ты стоишь тут и...

Она не закончила. Но я увидел, как у неё меняется лицо. Как оно проходит через стадии: недоверие, испуг, что-то вроде узнавания. Как будто она по очереди открывала ящики памяти и проверяла, что там лежит. Взгляд на мои руки. На моё лицо.

Она поняла, что я знаю. Что я всё это время думал про неё то же, что и она про меня.

— Дима, — прошептала она, и это было не «сынок», не «Дим», а просто моё имя, сказанное так, будто она произносила его впервые. — Я не знаю, что сказать. Я боюсь.

— Я тоже.

Она встала. Подошла ко мне, медленно, как идут по тонкому льду. Остановилась в шаге. Я чувствовал её дыхание, запах корицы и мыла, и под ним что-то другое, что я не мог назвать и не хотел.

Она подняла руку. Я думал, что она тронет моё лицо, по привычке, как в детстве. Но не тронула. Пальцы остановились в воздухе рядом со щекой, и я видел, как они дрожат.

— Если я сейчас... — начала она и замолчала. — Если ты сейчас... Мы не вернёмся. Ты понимаешь? Ни ты, ни я. Пути назад не будет.

— Я знаю.

— Ты уверен?

Я хотел сказать «да». Хотел сказать «нет». Вместо этого сказал правду:

— Нет.

Она кивнула. Слабо, потерянно, как кивают, услышав ровно тот ответ, которого боялись и ждали.

Часы на стене пробили десять. Далеко, где-то у лифта, хлопнула дверь. Телевизор бормотал в пустоту.

Она приблизилась. В её глазах был последний вопрос. У меня был ответ. Я опустил лицо ей на плечо. Она обхватила ладонями мой затылок.

— Дима...

Руки у неё дрожали. Не сильно, но я чувствовал это на своей шее. Мы стояли так несколько секунд, просто дыша друг в друга. Её грудь поднималась и опускалась под тонкой кофтой, тёплая, живая. Я вдохнул запах мыла, корицы и чего-то ещё — того самого, что осталось после дачи и уже не выветривалось.

Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд был испуганный и одновременно жадный. Как будто она сама не верила, что делает это. Я тоже не верил. Пальцы сами нашли край её кофты, забрались под ткань. Кожа была горячая.

Она всхлипнула — коротко, надрывно — и тут же выдохнула, длинно, почти с облегчением. Как будто что-то отпустило. Её пальцы запутались в моих волосах на затылке и потянули ближе. Не резко. Неуверенно. Как в первый раз.

Я зарылся лицом ей в грудь. Тёплую, мягкую, под кофтой. Поцеловал через ткань, потом поднял край и нашёл кожу губами. Она вздрогнула всем телом. Рука легла мне на затылок сильнее, прижимая. Я провёл языком выше, нашёл сосок. Он уже был твёрдый. Я взял его в рот — осторожно, робко. Она тихо застонала сквозь зубы и сильнее прижала меня к себе.

Вторая рука сама легла на другую грудь. Сжала. Чувствуя, как она тяжелеет в ладони. Мать выгнулась навстречу. Дыхание стало рваным, сбитым. Пальцы в моих волосах то сжимались, то расслаблялись, будто она не могла решить — остановить или потянуть ещё ближе.

Мы двигались суетливо, испуганно. Как подростки, которые впервые остались одни. Руки путались в одежде. Я стянул с неё кофту, она помогла, подняв руки. Бюстгальтер расстегнулся сзади с первой попытки — пальцы дрожали, но получилось. Грудь оказалась свободной, тёплой, с тёмными сосками. Я снова прижался губами, уже без ткани. Она тихо вскрикнула и прижала мою голову сильнее.

— Дим... — голос сорвался. — Тише... тише...

Я поднял глаза. Она смотрела на меня сверху вниз — глаза огромные, влажные, губы приоткрыты. В этом взгляде не было ни материнского, ни дачного. Только страх и голод одновременно. Я выпрямился. Мы оказались лицом к лицу. Она потянулась первой — поцеловала меня в губы. Неумело, слишком сильно, будто боялась, что я отпряну. Я ответил. Языки встретились. Вкус чая и чего-то сладкого.

Руки полезли ниже. Я расстегнул её джинсы, она — мои. Мы топтались на месте, мешаясь локтями, путаясь в одежде. Смешно и страшно. Когда штаны упали, она осталась в трусах. Я провёл ладонью по животу, ниже, под резинку. Она была уже мокрая. Пальцы скользнули между складок — она резко втянула воздух и схватила меня за запястье, но не оттолкнула. Только держала, пока я гладил.

— Не здесь... — прошептала она. — Не в гостиной.

Мы добрались до спальни почти вслепую. Дверь закрылась тихо. Свет не включали — хватало уличного, который падал полосой через шторы. Она легла на кровать первой, я — рядом. На мгновение оба замерли. Сердца колотились так громко, что казалось — слышно соседям через стену.

Потом она потянула меня на себя. Я лёг сверху. Между нами почти ничего не осталось. Я вошёл медленно, с трудом сдерживаясь. Она была тугая, горячая, и когда я оказался внутри до конца — она выдохнула длинно, дрожаще, и обхватила меня ногами.

Мы двигались осторожно. Короткие толчки, почти пробные. Она смотрела мне в глаза всё время — не отводила. Иногда закрывала, когда становилось слишком, и тогда тихо стонала мне в шею. Руки гладили спину, затылок, сжимались на плечах. Я целовал её грудь, шею, губы. Каждый раз, когда она выгибалась навстречу, внутри всё сжималось от того, что это она. И от того, что я не могу остановиться.

Ритм ускорился сам. Она первой начала дрожать — тихо, внутренне, сдавленно. Я почувствовал, как она сжимается вокруг меня, и кончил следом, глубоко, с глухим стоном в её волосы. Мы лежали, не разъединяясь, пока дыхание не выровнялось.

Она первой зашевелилась. Провела пальцами по моей спине:

— На даче было... не так.

Я чуть сильнее прижал её к себе. Не ответил. Просто кивнул щекой в её волосы.

— Отец придёт в шесть утра, — сказала одними губами. — Со смены, усталый. Ляжет и проспит до вечера.

Я кивнул. Понял. Одна ночь.

Она не сказала ничего больше. Только прижалась щекой к моему плечу и закрыла глаза. Я лежал и слушал, как за окном тихо тикают часы, и понимал: пути назад действительно нет. И что сейчас, в этой тишине, во мне не осталось пустоты..