Автор – SciFan1968A. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 30.10.2026, рейтинг 4, 70.

Примечание автора: Я попытался написать серьёзную драму об измене и разводе. Я не стремлюсь придать ей эротический характер. И я не собираюсь устраивать «сожжение стервы на костре». Я хочу рассказать трагическую историю с лёгким горько-сладким оттенком в финале. Так что предупреждаю заранее.

От переводчика. Т.е. от меня.

Рассказ очень длинный. И я решил поделить перевод этого рассказа на две части.

Приятного чтения.

С уважением, CrazyWolf.

Воскресенье

Марку Томасу было тридцать пять. Он работал хирургом-травматологом в травматологическом центре первого уровня в Хьюстоне и уже два года занимал свою первую штатную должность врача после завершения обучения. Зарабатывал он около пятисот тысяч долларов в год — для Техаса это примерно столько, сколько рынок готов платить человеку за то, что он не спит в три часа ночи, оперируя незнакомцев, истекающих кровью на его столе.

По воскресеньям вечером он старался возвращаться домой и снова становиться обычным человеком. В то воскресенье ему это удалось.

Жена ждала его на кухне. Саре Томас было тридцать три. Она работала научным сотрудником в компании Halcyon Therapeutics и была самой красивой женщиной, к которой Марку когда-либо доводилось прикасаться. Ростом пять футов девять дюймов, с медово-золотистыми волосами, длинными ногами танцовщицы и высокой, пышной грудью, на которую она до сих пор смущённо реагировала, когда он задерживал на ней взгляд. Она стояла у кухонного острова в его старой футболке с эмблемой Университета Райса и больше ни в чём. Увидев его, она улыбнулась так, словно он был лучшим, что случилось с ней за всю неделю.

— Ты дома.

— Я дома.

Марк усадил жену на столешницу. Она рассмеялась ему в губы, но смех оборвался, когда его рука скользнула вверх по её бедру и коснулась обнажённой кожи. Сара затаила дыхание, обвила мужа ногами и притянула к себе. Марк почувствовал на её языке вкус вина и зубной пасты.

В спальне он раздевал Сару не спеша, потому что много лет назад понял: именно это лишает её самообладания. Футболка поднялась и скользнула через голову; его губы коснулись её ключицы, соски затвердели под его языком, пальцы зарылись в его волосы. Марк спускался по рёбрам жены, животу, по мягкой внутренней стороне бёдер, пока она не выгнулась навстречу ему, повторяя его имя. Когда он наконец вошёл в неё, она была такой влажной и готовой, что они оба застонали. Марк двигался медленно, не сводя глаз с лица Сары, а она всё это время смотрела ему прямо в глаза. Когда она достигла оргазма, её сотрясало всем телом; Сара крепко прижимала мужа к себе и шептала: «Марк, Марк...» Марк последовал за ней, уткнувшись лицом ей в шею, и с силой излился в неё.

Потом Сара лежала у мужа на груди, раскрасневшаяся и сияющая.

— Я люблю тебя, — сказала она, проводя пальцами по его волосам.

— И я тебя люблю.

— Тебе пора подстричься.

— А если я хочу отрастить маллет? Я как раз над этим работаю.

(Примечание переводчика: Маллет (mullet) — это причёска главная особенность которой - короткие волосы спереди и по бокам, но длинные сзади, на затылке.)

— Фу! Нет! Пожалуйста, не надо. Если ты так сделаешь, я больше к себе тебя не подпущу! — рассмеялась Сара.

— Чего-о-о? — с притворным возмущением протянул Марк. — Да ладно, милая! Спереди — всё чинно, сзади — полный отрыв!

— Только попробуй!

— Ладно, ладно. Но только потому, что я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, Марк. — Сара обхватила его лицо ладонями, и её голубые глаза словно скользили по его чертам, внимательно вглядываясь в него. — Я тебя так сильно люблю!

Марк ей верил. И Сара, по-своему, тоже верила в свои слова.

Понедельник

В понедельник утром Сара уехала, взяв с собой небольшую дорожную сумку и сумку с ноутбуком. На ней был серый дорожный блейзер, волосы собраны в тот самый пышный светлый хвост, от которого Марк сходил с ума. Ему хотелось задержать её отъезд в аэропорт быстрым, тайным, лихорадочным прощальным сексом, но она поцеловала его и отстранилась, заливаясь румянцем.

— Региональный научно-коммерческий саммит, — сказала Сара, ни с того ни с сего поправляя Марку воротник. — Альбукерке. Джим Мерсер тащит за собой половину отдела. Вернусь в воскресенье.

— На целую неделю?

— Саммит, а потом ещё семинар. Не спрашивай. Это фармацевтика. — Сара закатила глаза, а затем поцеловала мужа. Поцелуй длился на секунду дольше обычного. У двери она задержалась, молчаливая, слегка бледная. Марк решил, что она просто нервничает перед выступлением.

В 11:40 пришло её сообщение: Приземлилась. Жарко и сухо. Уже скучаю. 😘

Марк улыбнулся, прочитав его в операционной раздевалке между операциями. Затем убрал телефон и отправился удалять мужчине селезёнку.

Предыстория

Когда Марк поступил в медицинский институт, он был в подавленном состоянии. Незадолго до этого он «расстался» с Еленой Кросс — девушкой, которую считал любовью всей своей жизни. Она изучала право и была невероятно умна. Марк готовился поступать в медицинский и сам был весьма способным. Они любили по-настоящему, любили страстно, но, как это бывает с юношеской любовью, однажды оказались на распутье. Кому-то из них пришлось бы пожертвовать своей мечтой, чтобы навсегда остаться с другим.

Проблема заключалась в том, что ни один из них не позволил бы другому принести свою индивидуальность в жертву на алтарь «настоящей любви». Елена нутром чувствовала, что Марк станет прекрасным врачом, какой бы путь в медицине он ни выбрал. Марк знал, что Елена могла бы стать следующим председателем Верховного суда, если бы только поставила перед собой такую цель. И вот, когда они оказались на распутье, Марк посмотрел на своё будущее в медицине, затем на Елену и сказал:

— Знаешь, я ведь могу просто...

Елена закрыла ему рот ладонью и велела замолчать. Она сказала, что любит его, что отложит поступление на юридический факультет, устроится на работу и будет поддерживать его, чтобы он мог...

Марк закрыл ей рот ладонью.

Они стояли друг напротив друга, прижимая ладони к губам друг друга, и оба понимали: одной любви недостаточно. Их заветные мечты стали тем самым алтарём, на котором настоящую любовь пронзили в самое сердце, и она умерла, уступив место обиде. Тогда они и решили пойти каждый своей дорогой. Если бы любви было достаточно, она выдержала бы все испытания и осталась бы такой же настоящей, несмотря ни на какие преграды.

А потом в ход пошла суровая реальность. Их обоих захватили напряжённые обязательства, связанные с выбранными жизненными путями, и всё, за что они ещё цеплялись в душе, постепенно отошло на второй план. В их жизни поселилась постоянная грусть, но она не была настолько коварной, чтобы лишить их счастья или способности создавать новые отношения.

Они оба встретили других людей. Людей, чьи цели лучше совпадали с их собственными. Марк познакомился и впоследствии женился на аспирантке по имени Сара — ослепительно красивой и блестяще одарённой девушке, которая выбрала его потому, что он был так же целеустремлён, как и она. Сначала его покорила её потрясающая красота, а затем — та сосредоточенность, с которой она занималась исследованиями. Под всей этой безупречной внешней сдержанностью Сара была тревожной и неуверенной в себе. Она так и не научилась принимать помощь, не чувствуя, что теперь чем-то обязана взамен, а Марк, не замечавший этого, любил её за целеустремлённость. Они поддерживали друг друга. Любовь росла, становилась глубокой и прочной. Елена осталась для Марка лишь сноской в истории его любовных отношений. Сара была его будущим, важной частью того, ради чего он жил.

Это было самое малое, чего можно было желать от брака, и у Марка всё это было. Сара отдавалась ему целиком — телом и душой. Он чтил этот дар, оберегал его как святыню и защищал. Если любишь человека, значит, любишь его. Ты живёшь вместе с ним и ради него.

Пакет документов

Во вторник, вскоре после полудня, охранник больницы заглянул в комнату отдыха хирургов.

Марк лежал на диване, откинув голову к стене, в том зыбком состоянии между сном и бодрствованием.

— Доктор Томас? В приёмной вас ждёт женщина. Говорит, дело срочное. Она не пациентка. Сказала, что подождёт.

Марк потёр глаза большим и указательным пальцами. Чёрт побери. Неужели нельзя дать мне хоть немного поспать?

“Может, родственница кого-нибудь из пациентов, ” — подумал он, немного успокоившись.

Марк нашёл её в холле. Женщине было под пятьдесят. Крашеные светлые волосы собраны в низкий узел, ореховые глаза покраснели по краям, но взгляд оставался твёрдым. Толстый конверт из плотной жёлто-коричневой бумаги она прижимала к груди, словно щит.

Женщина была красива той особенной красотой женщин, которым годами твердили, что они красивы для своего возраста, и которые больше не желали слышать это проклятое уточнение.

Марк узнал её. Они с Сарой, казалось, уже целую вечность ходили на так называемые «парные свидания» с Джилл и Джимом Мерсером. Встречались в каком-нибудь дорогом или модном ресторане, где Джим и Сара могли поспорить о результатах очередного исследования, которым руководила Сара и к которому Джим проявлял особый интерес.

— Разве это не скучно? — с некоторым кокетством спрашивала Джилл Мерсер. — Разве нас не должны интересовать люди, стоящие за всем этим, а не результаты, доктор Томас?

Тогда эти слова прошли мимо него. Теперь, оглядываясь назад, Марк считал бы себя полным идиотом.

— Доктор Томас? Вы меня помните? Я жена Джима Мерсера, — произнесла женщина, нервно переводя дыхание.

— Да, конечно. Мы встречались на парных свиданиях — вы, ваш муж, Сара и я. Всё в порядке? Сара сейчас в командировке с Джимом. Что-то случилось?

— Простите, что пришла к вам на работу. Я не знаю, где вы живёте, и у меня нет вашего личного номера телефона. Но ждать было нельзя.

У Марка уже начало неприятно сжиматься внутри.

В пустой смотровой комнате у женщины дрожали руки, но голос оставался твёрдым.

— В феврале я наняла частного детектива. Я кое-что замечала. Он следил за ними шесть недель. Всё, что вы найдёте здесь, было снято в общественных местах: на парковках, в холле, у лифтов. Детектив не стал бы соваться в гостиничный номер, да я и сама не попросила бы его об этом. — Джилл сглотнула. — А на прошлой неделе Джим оставил ноутбук открытым на кухонном островке, и я нашла их переписку. Оттуда и эти электронные письма. В последнем упоминался какой-то «коммерческий саммит» в Альбукерке, поэтому я позвонила в его офис, чтобы уточнить название отеля. И тогда выяснилось, что никакого саммита нет. Джим сказал им, что берёт отпуск за свой счёт. Ваша жена, оказывается, тоже. Судя по всему, об их романе в офисе и так знают, пусть официально никто ничего не подтверждал. У меня достаточно доказательств, доктор Томас.

Марк открыл конверт.

Сначала фотографии. Джим Мерсер, высокий, с серебристыми волосами, открывает пассажирскую дверцу чёрного «Мерседеса» для Сары. Сара в холле отеля «Фор Сизонс» — в том самом синем платье, которое она купила к их годовщине и собиралась надеть на праздничный ужин. Сара в лифте, рука Джима лежит у неё на пояснице. На снимке отметка времени: 16:12, четверг — тот самый день, который Марк провёл в операционной.

— Вот, посмотрите на это. — Джилл достала телефон и нажала кнопку воспроизведения видео. Марку пришлось придержать её руку.

Джим и Сара сидели в «Мерседесе» Джима. Немного поговорили, затем потянулись друг к другу и поцеловались. Потом Джим откинул спинку сиденья, положил руку Саре на затылок и направил её голову вниз, к своим коленям. Марк почувствовал, как сердце уходит в пятки, когда увидел, что её голова скрылась ниже приборной панели. Несколько минут спустя Джим откинул голову назад, явно наслаждаясь происходящим.

В животе у Марка словно взорвался шар, наполненный ледяной водой. Он начал тяжело дышать. Уперев руки в колени, он опустил голову, задыхаясь и дрожа. Джилл терпеливо гладила его по спине; лицо её исказилось от тревоги. Марк выпрямился и схватил стопку бумаг.

Марк продолжал перелистывать страницы. Электронные письма, распечатанные чётким чёрным шрифтом.

“У Джилл день рождения в июне. Думаю подарить ей изумрудные серьги-пусеты от Harry Winston. А что ты подаришь Марку? Ты говорила, он всегда мечтал о часах Panerai.”

“И насчёт четверга. Ты не обязана. Я ни за что не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Но ничто так не помогает мне прийти в себя, как время, проведённое с тобой. Считай это снятием стресса. Никто не пострадает.”

Почти два года этого. А ближе к концу, среди последних писем, ещё один удар — датированный примерно двумя неделями ранее.

“Не паникуй. Я всё улажу. В Альбукерке есть клиника — там всё делают конфиденциально и очень хорошо. Я сам оплачу авиабилеты, чтобы ничего не проходило по твоим картам. В клинике заплатим наличными. Скажем, что едем на коммерческий саммит. Это всего лишь процедура, Сара. Не нужно превращать её в трагедию.”

Марк перечитал письмо дважды. Он прочитал десятки тысяч медицинских карт. Он прекрасно понимал, на что смотрит.

— Где они сейчас?

— В Альбукерке. — Глаза Джилл наполнились слезами. — Никакого саммита нет, доктор Томас. Они улетели вчера. Сегодня после обеда ей сделают аборт, а платит за него мой муж.

Марк аккуратно положил бумаги на стол — так осторожно, как кладут инструмент, который в противном случае могли бы швырнуть.

— Зачем вы мне всё это рассказываете?

— Потому что вы имеете право знать. И потому что я ухожу от него... а-а вам, я думаю, тоже следует уйти от неё. — Джилл накрыла руку Марка своей рукой — тёплой, дрожащей, настоящей. — Пожалуйста, ничего ей не говорите, пока сами не будете уверены. Но когда убедитесь — не позволяйте никому отговорить вас. Люди будут пытаться. И будут говорить такие разумные вещи.

Марк держался до конца смены. Потом сказал начальнику отдела кадров, что ему нужно взять отпуск, и объяснил почему.

Из гаража он позвонил Елене Кросс.

Елена

Елена Кросс была той самой рыжеволосой девушкой, которая сидела во втором ряду на вводном семинаре для первокурсников в Университете Райса под названием «Этика риторики» и спорила с профессором, выстраивая каждую свою мысль в законченный абзац. Марку было девятнадцать, ей — восемнадцать. Они встречались весь второй курс, а потом провели долгое лето в снятом на двоих пляжном домике в Галвестоне — в кровати со сломанным каркасом и песком в простынях, уверенные, что нашли ту самую, настоящую любовь. Оставшиеся годы учёбы в университете стали для них одним сплошным сном, наполненным любовью, весельем и страстью. У них было столько всего впервые — и всё это они пережили вместе. Они словно были вписаны в ДНК друг друга.

Потом Марк поступил в Медицинский колледж Бейлора в Хьюстоне, а Елена — на юридический факультет Техасского университета в Остине. Оба были слишком молоды и слишком горды, чтобы всерьёз просчитать, что означает любовь на расстоянии. Они расстались на стоянке у придорожного кафе и пообещали остаться друзьями. Так и вышло — в том ленивом смысле, какой вкладывают в дружбу люди, которые поздравляют друг друга с днём рождения по СМС, но так и не решаются сказать, что на самом деле чувствуют.

Теперь Елене было тридцать четыре. Она стала партнёром небольшой юридической фирмы, специализирующейся на семейном праве. Когда Марк позвонил, она ответила после второго гудка.

— Марк? Ха! Ничего себе! Сколько лет прошло! Я уж думала, ты разучился пользоваться телефоном! Как дела?

— Мне нужен адвокат по разводам. Сегодня вечером.

— Ч-что? Что случилось?

— Я только что узнал, что жена мне изменяла и сейчас находится в Нью-Мексико со своим любовником. Они едут делать ей аборт.

Пауза.

— Я в офисе. Приезжай.

Елена распустила волосы, и в свете настольной лампы они длинными волнами медного отлива спадали ей на плечи. На ней была кремовая шёлковая блузка и графитовая юбка-карандаш; туфли на каблуках она сбросила под стол. И тут Марк с потрясением осознал, что за прошедшие годы перестал замечать, насколько красивой она стала.

Елена молча прочитала все документы. Затем сняла очки.

— Мне так жаль.

— Мне не нужны соболезнования. Мне нужно действовать быстро.

— Хорошо. Быстро. — Она придвинула к себе юридический блокнот. — В Техасе установлен обязательный шестидесятидневный срок ожидания, так что время имеет значение. Штат допускает развод без установления вины, но супружеская измена может быть указана в качестве основания для развода по вине одного из супругов и послужить причиной неравного раздела совместно нажитого имущества. Переписка — хорошее доказательство. Работа частного детектива проведена чисто. Завтра подадим иск, а вручение документов поручим частному судебному исполнителю: это быстрее, чем через правоохранительные органы, и сделать это можно где угодно. Где она сейчас?

— Альбукерке. В воскресенье вечером летит обратно. В Хобби. — Марк сглотнул. — У нас все поездки отмечены в общем календаре.

(Примечание переводчика: Хобби или Hobby — аэропорт прибытия. William P. Hobby Airport в Хьюстоне.)

Перо Елены замерло.

— Значит, будем её ждать.

— А что насчёт аборта? В Техасе.

— Это, — медленно произнесла Елена, — уже совсем другое дело. Закон SB 8 позволяет любому частному лицу подать в суд на того, кто заведомо содействует проведению аборта или помогает его осуществить. Предусмотренная законом компенсация составляет не менее десяти тысяч долларов. Распространяется ли этот закон на аборт, сделанный в Нью-Мексико, — вопрос спорный, и судебная практика по нему ещё не сложилась. Я не стану обещать, что мы выиграем. Но Джим Мерсер купил билеты, оплатил клинику и оставил все доказательства на бумаге. Если он хочет жить в этом штате и занимать должность руководителя компании, пусть, как и все остальные, подчиняется его законам.

— Ты действительно взялась бы за это?

— Марк. — На лице Елены появилась лёгкая, но решительная улыбка. — Я сделала бы это бесплатно.

Они проработали почти до полуночи. Марк собрал финансовые документы. Сведения об активах. Все свидетельства их совместной жизни. В какой-то момент он поймал себя на том, что смотрит на её руки: испачканные чернилами пальцы, тонкое золотое кольцо на указательном пальце правой руки. А потом заметил, что Елена перестала печатать и тоже смотрит на него.

— Ты ничего не ел.

— Еда сейчас — последнее, о чём я могу думать.

— Но тебе всё равно нужно есть, Марк.

Марк сидел молча. Стоило ему остаться без дела, мысли тут же возвращались к тому, что происходило, к тому, что он терял, к тому, кого он терял. Его взгляд затуманивался, пока он прокручивал в голове различные сценарии, воображаемые разговоры.

— Она не... она тебя не заслуживает, — очень тихо сказала Елена.

Марк кивнул. Слёзы текли по его лицу. Он попытался сдержаться, шмыгнул носом и вытер лицо размашистым движением руки.

— Ну... ладно, давай... — начал Марк.

Елена притянула его к себе и обняла.

— Не прячь свои чувства, Марк. Если ты не дашь им выхода, они разрушат тебя — и физически, и морально.

Марк разрыдался, как ребёнок, уткнувшись ей в объятия.

Когда спустя какое-то время он немного успокоился, Елена бережно взяла его за голову с обеих сторон и приподняла его лицо. Встав на цыпочки, она поцеловала его. Поцелуй был нежным, но в нём чувствовалось страстное желание.

— Елена... я...

— Тсс! Не надо. Я сейчас не пытаюсь ничего начать, Марк. Просто хочу застолбить за собой право на твоё время, когда ты будешь к этому готов.

— Ха! Ты говоришь так, будто женщины выстроятся ко мне в очередь или что-то в этом роде.

Елена посмотрела на мужчину.

— Марк, твой рост — метр восемьдесят три, ты объективно красивый мужчина и к тому же в хорошей физической форме. Ты хирург и получаешь соответствующую зарплату. Ты добрый. Поверь мне, когда будешь готов снова ходить на свидания, у тебя будет очень плотный график. Только не забудь обо мне, когда до этого дойдёт.

— Хех... Елена...

Елена снова поцеловала его. На этот раз чуть настойчивее.

— Знаешь, если посмотреть на эти сообщения и письма, там нет никаких свидетельств того, что они любят друг друга, Марк. Ни одного нежного слова. Этот Джим даже называет их встречи способом снять стресс. Они обсуждают друг с другом, какие подарки купить тебе на день рождения и годовщину свадьбы. Что бы между ними ни происходило, это не попытка построить отношения с другим мужчиной, чтобы потом уйти от тебя. Джим вовсе не собирается бросать жену, и твоя... Сара это прекрасно знает. Ты уверен, что не хотел бы попробовать помириться?

Марк покачал головой.

— Ты же знаешь, что случилось с моими родителями, Елена. Я всё тебе о них рассказывал, когда мы были вместе. Отец остался с изменившей ему матерью, и это его изменило. Он постоянно срывался на неё, злился, вёл себя с ней жестоко. Кричал на неё каждый раз, когда она куда-нибудь уходила одна. Они оба были несчастны.

— Да, Марк, но твои родители не обращались к психологу. Они не пытались наладить отношения. Просто замяли всё случившееся и сделали вид, будто ничего не произошло. Если бы ты остался с Сарой, вам пришлось бы очень много работать над браком со специалистом. Индивидуальная терапия и семейная психотерапия. Это был бы долгий процесс, который потребовал бы от тебя ещё больше времени и денег. По сути, вторая работа. Но примирение возможно, если оба готовы сделать всё необходимое, чтобы построить новые отношения друг с другом. Всё зависит от того, насколько сильно вы любите друг друга и насколько готовы ради этого трудиться. В моей практике такое случалось. Были пары, которым, как мне казалось, ничего не светит, а они в итоге прожили вместе больше десяти лет. Ну, по крайней мере, пока. И никаких признаков того, что собираются расстаться.

— Если я с ней встречусь, она расплачется и пообещает мне всё на свете. Будет сидеть напротив, такая ослепительно красивая, и я сдамся. В итоге снова окажусь с ней, а чтобы заставить меня пойти к психотерапевту, понадобится решение Конгресса. Потому что я отчаянно захочу забыть обо всём и сделать вид, будто ничего не произошло.

Елена посмотрела на него и тяжело вздохнула.

— Хватит. Иди домой и выпей снотворное.

Долг

Сара Томас не любила Джима Мерсера. Никогда не любила. В этом и заключался секрет того, как всё это работало.

Джиму было пятьдесят восемь. Он занимал должность старшего вице-президента в компании Halcyon. В прошлом он был учёным-исследователем, работавшим в лаборатории, но со временем понял, что настоящая власть заключена в продажах. Высокий, седовласый, уверенный в себе и по-настоящему обаятельный. После разговора с ним люди уходили с ощущением, что мир стал чуточку светлее, а сами они — способнее. Он никогда не повышал голоса. Никому не угрожал. Он просто заставлял тебя чувствовать, что ты ему чем-то обязан, и при этом умел сделать так, чтобы это чувство долга воспринималось как дружба.

Четыре года назад Сара была нервничающей молодой исследовательницей, чей проект

вот-вот должны были закрыть. Джим присутствовал на заседании комиссии по оценке проекта, хотя ему там совершенно нечего было делать. И вдруг поднялся и заявил, что её данные — лучшее из всего, что он здесь видел. Финансирование было одобрено. За этим последовало повышение. Знакомства с нужными людьми, обеды с наставником, негромкое словечко в нужном комитете. Он никогда ничего не просил взамен. В этом и заключался его гений. Сара всю жизнь привыкла быстро расплачиваться по долгам и не оставлять добрые дела неоплаченными. Джим понял это о ней меньше чем за месяц. Он просто не выставлял счёт, позволяя долгу расти.

А через полтора года, после одной из конференций, в баре отеля Джим мягко сказал:

— Буду с тобой откровенен, Сара. Я думаю о тебе чаще, чем следовало бы.

Сара не ответила согласием. Она сказала: «Я не знаю, как тебя отблагодарить».

Вот и всё соблазнение. Добропорядочный человек, чувствующий себя должником, обязательно расплатится.

Первый год

И Сара расплачивалась. Платила гостиничными номерами, задним сиденьем припаркованной машины поздним вечером в четверг. Она смотрела в потолок или в лобовое стекло, пока умелые руки Джима скользили по её телу, а он шептал, что она прекрасна, что она щедрая, что ему невероятно повезло. Это не было насилием и не было жестокостью, и, пожалуй, именно поэтому всё казалось ещё хуже. Сара испытывала какое-то оцепенелое чувство благодарности и стыд, словно камешек в ботинке, словно человек, который возвращает библиотечную книгу. Она чувствовала к нему странную, почти родственную привязанность — такую, какую испытываешь к старшему родственнику, который когда-то тебе помог.

Джим, который умел ждать, замечал всё это, но не торопил её. Мужчина попроще взял бы то, что ему предлагали, и на этом ушёл бы. Джим же воспринимал её оцепенение как проблему, которую нужно решить, и подходил к этому с тем же вниманием, с каким работал с трудным клиентом.

— Тебе ничего не нужно делать, — сказал он Саре в четвёртый раз. Они находились в номере-люкс отеля Four Seasons; одна его рука спокойно и неторопливо лежала у неё на бедре. — Я бы хотел, чтобы ты перестала стараться ради меня. Просто лежи. Позволь мне хоть раз позаботиться о тебе. Всем в твоей жизни что-то от тебя нужно. А я хотел бы быть тем единственным, кому от тебя ничего не нужно.

Это была прекрасная речь, и самое страшное заключалось в том, что она была почти правдой. В течение девяноста минут он ничего от неё не требовал. Джим никуда не спешил. Он ласкал Сару губами и руками с почти клинической сосредоточенностью, изучая её, тихо спрашивая, что ей нравится, а что нет. Сара отвечала: «Ничего, всё нормально», а он говорил:

— Это неправда. Но мы разберёмся.

Где-то на втором часу её тело, которое целый год оставалось напряжённым рядом с ним, вдруг просто расслабилось. Это была не любовь. Даже не желание. Просто биология — терпеливая и безразличная. И она достигла оргазма, коротко и испуганно вскрикнув, сама потрясённая случившимся не меньше, чем он.

А потом Сара заплакала. Села на постели, натянув простыни, закрыла лицо руками и затряслась.

— Эй, эй... — Джим притянул её к себе, к груди, и был с ней добр. — Посмотри на меня. Это не предательство, Сара. Просто твоё тело оказалось честнее тебя, и это самое естественное, что может быть на свете. Ты думаешь, что если тебя мучает совесть, значит, ты поступила неправильно. Но всё наоборот. Это значит, что ты хороший человек, который оказался в непростой ситуации. Плохой человек не стал бы плакать.

Саре хотелось ему поверить, и она поверила.

Джим подарил ей нечто — и одновременно накинул на неё поводок. А Сара не могла отличить одно от другого. С тех пор стыд и удовольствие в ней переплелись. Чем больше ей нравилась близость с Джимом, тем сильнее Сара испытывала вину. Чем сильнее была вина, тем больше ей требовалось, чтобы он убеждал её: всё в порядке. И Джимн всегда это делал — мягко, искренне, голосом, похожим на тёплую воду.

Сара дважды пыталась порвать с ним. Оба раза говорила, что больше так не может, и оба раза он отвечал без малейшего упрёка:

— Конечно. Как тебе будет лучше. Я всегда останусь твоим другом.

И оба раза спустя несколько недель в карьере Сары происходило что-то хорошее, что можно было связать с его телефонным звонком, обронённым именем, комитетом, на который он незаметно повлиял. Джим никогда не упоминал об этом. Ему и не нужно было. Сара сидела одна за своим столом, перед ней лежало письмо с предложением или приглашение, и она чувствовала, как старый долг снова сжимает ей грудь, словно ремень. И писала ему сообщение.

— В четверг?

Нижнее бельё

На втором году Джим кое о чём попросил Сару. Он произнёс это так непринуждённо, когда они лежали в постели после близости, что она едва не пропустила его слова.

— Признаюсь тебе в кое-чём немного неловком. — Он провёл пальцем по бретельке простого хлопкового бюстгальтера, который Сара снова надела. — У меня слабость к красивому женскому белью. Шёлк, кружево. Глупость, конечно. Но есть что-то особенное в женщине, которая позаботилась о том, что на ней надето под одеждой. Это заставляет меня чувствовать... что обо мне подумали. Если ты понимаешь, о чём я.

— Джим...

— Я ничего не прошу. И никогда бы не попросил. Просто говорю тебе об этом, потому что считаю, что ты должна знать: в таком белье ты выглядела бы потрясающе.

Вот как Джим действовал. Никаких требований — только комплимент с крючком внутри. В тот вечер Сара вернулась домой и сказала себе, что забудет об этом.

Но не забыла. Две недели спустя Сара вошла в бутик в Ривер-Оукс, пылая от смущения, и купила комплект из чёрного французского атласа и кружева: с поясом для чулок, прозрачными чулками и бюстгальтером, который приподнимал грудь и обрамлял её, словно нечто, предназначенное для того, чтобы его преподнести. Эта покупка обошлась ей дороже, чем всё, что она когда-либо покупала для себя. После этого она сидела в машине, положив на колени пакет, обёрнутый папиросной бумагой, и была потрясена тем, что сделала и что это говорило о ней самой.

И тут она нашла лазейку — ту самую, за которую цеплялась до конца этой связи.

Сначала она наденет его для Марка.

Таково было правило. Сара никогда не произносила его вслух, даже самой себе не формулировала его так ясно, но оно звучало под всем остальным, словно базовая линия. Всё, что она покупала, Марк должен был увидеть первым. Именно он должен был снять с неё одежду, а потом и само бельё. И только после этого, когда оно уже побывало на нём, она могла надеть его для Джима — по возможности не стирая, — и убеждать себя, что это всего лишь предмет одежды. Ничего в нём не принадлежало Джиму. Сара покупала его не для него. Она покупала его для мужа, а Джим был всего лишь посторонним человеком, которому случилось увидеть то, что уже было отдано другому.

Это была такая прозрачная ложь, что сквозь неё можно было читать. Но Сара позволяла ей спать.

В тот вечер, когда она надела чёрный атлас с кружевом для Марка, он вернулся домой после двенадцатичасовой смены, увидел её на кровати и замер в дверях, наполовину сняв галстук.

— Господи... Сара. Ничего себе, — выдохнул он.

Сара лежала, откинувшись на подушки в свете прикроватной лампы. Чёрный атлас и кружево контрастировали с её кожей, чулки поблёскивали, светлые волосы свободно спадали на одно плечо. Она вся пылала от смущения.

— Я захотела кое-что попробовать, — тихо сказала Сара. — Не слишком вызывающе?

— Да тут и близко нет ничего чрезмерного. Ты выглядишь... потрясающе.

В три шага Марк пересёк комнату. Целовал Сару, пока у неё не перехватило дыхание, а потом не торопился: он был хирургом и понимал, как важно действовать осторожно. Он спустил бретельки с её плеч, отодвинул чашечки бюстгальтера и взял в рот её сосок, пока она не выгнулась навстречу ему. Пояс для чулок он оставил на месте. Целуя её тело всё ниже, он добрался до нежной кожи над резинками чулок, а когда его губы наконец нашли её, она вцепилась в спинку кровати и произнесла его имя.

И где-то в этот момент, когда язык мужа медленно ласкал её между бёдер, Саре пришла в голову мысль, которую прежде она никогда не позволяла себе додумать до конца.

“Это куплено для Джима. И Джим не получит это первым.”

Мысль пронзила Сару, словно электрический разряд. Она вошла в тот бутик с голосом Джима в голове и заплатила за комплект, предназначенный для того, чтобы доставить удовольствие ему. А теперь бельё было на ней, смятое и сдвинутое в сторону, а между её бёдер были губы мужа. Джим получит его вторым. Ему достанется лишь то, что осталось от вещи, которую Марк уже видел, уже снял с неё, уже довёл её до оргазма. Джим посмотрит на неё и подумает, что она принадлежит ему, но это никогда не будет так.

Сара вскрикнула, всё её тело напряглось.

Марк поднялся выше, тяжело дыша, и она притянула его к себе, обвив его талию ногами в чулках. Он вошёл в неё, и она была настолько влажной и чувствительной, что он застонал ей в шею. Сара впилась ногтями в его плечи, отвечая на каждое его движение, а мысль возвращалась снова и снова, с каждым разом всё острее, разгораясь за закрытыми веками маленьким запретным огоньком.

“Посмотри на меня, Джим. Вот такое у меня лицо, когда я кончаю. Вот как это выглядит на самом деле.”

Джим никогда этого не видел. Он видел, как её тело реагирует, вздрагивает, прерывисто дышит, — просто тело, делающее то, что делают тела. Но вот это — её побелевшие пальцы на плечах Марка, беспомощно приподнимающиеся бёдра, звук, который вырывался у неё и который она не смогла бы сдержать, даже если бы попыталась, — принадлежало её мужу. И это было единственное, чего Джим никогда не мог у неё отнять.

Сара почувствовала, что снова приближается к пику, и повернула лицо к зеркалу на комоде. Она смотрела на себя. Раскрасневшаяся, обезумевшая, с открытым ртом; кружево сдвинуто в сторону, тело мужа движется над ней.

“Тебе достаётся только моё тело, Джим. Та его часть, которая меня предаёт. А это — настоящее. Это принадлежит мне, и он даёт мне то, чего ты никогда не сможешь.”

Сара кончила во второй раз, всхлипнув и впившись пятками в спину Марка, и прошептала:

— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Она говорила это от всего сердца. И другое тоже было правдой — то, чего она никогда не произнесла бы вслух. Эти два чувства слились в такое полное наслаждение, что на несколько секунд она забыла даже собственное имя.

— Господи боже, — сказал Марк потом, совершенно обессиленный и смеясь, поглаживая её влажные волосы. — Что это на тебя нашло?

— Не знаю, — солгала Сара, улыбаясь ему в грудь. — Наверное, я просто соскучилась по тебе.

— Можешь надевать это когда угодно.

— Может, так и буду.

Четыре дня спустя, в номере-люкс отеля Four Seasons, Сара надела то же кружевное бельё для Джима. Она даже не постирала его. На нём ещё оставались засохшие следы её близости с Марком.

Джим сидел в кресле и долго смотрел на неё, не прикасаясь. Его взгляд медленно скользил по её телу, а на лице было искреннее благоговение.

— Спасибо, — тихо произнёс он. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Сара стояла перед мужчиной, которого не любила, в белье, которого муж касался на этой неделе, и чувствовала, как внизу живота разливается тёплое, коварное возбуждение. Джим попросил её повернуться, и она подчинилась. Он сказал, что она восхитительна. Затем поднялся, подошёл сзади и поцеловал её в шею. Когда его руки скользнули вверх по рёбрам и легли на её грудь поверх атласа и кружева, она услышала, как из её горла вырвался тихий звук, которого сама от себя не ожидала.

Джим отвёл Сару к кровати. Как всегда, никуда не спешил, шептал, чего ему хочется и что она делает правильно. И когда она кончила, на этот раз с открытыми глазами, устремлёнными в потолок, сквозь неё прошла нить чистого стыда — острая, как проволока. Она сделала это снова. И снова получила от этого удовольствие.

Но потом, к собственному изумлению, улыбнулась.

Не Джиму. Сара смотрела сквозь него — в потолок, на какую-то невидимую публику. Потому что даже когда его руки ласкали её, она думала о прошлом воскресном вечере, о зеркале и о том выражении лица, которое было у неё с человеком, которого она по-настоящему любила.

“Ты думаешь, что даришь мне это, — думала она, пока Джим шептал что-то ласковое ей на шею. — Но это не так. Тебе достаётся лишь тень настоящего. Настоящее ждёт меня дома, и ты никогда его не увидишь. Ты ничто по сравнению с Марком.”

Джим, который зарабатывал на жизнь тем, что умел читать людей, принял это за удовлетворение.

— Вот оно, — тихо произнёс он, поглаживая её волосы. — Видишь? Всё совершенно естественно. Ты страстная женщина, Сара, и страсть — не грех. Ты заслужила всё хорошее, что есть в твоей жизни. Это просто ещё одно из таких благ.

Сара лежала в его объятиях и позволяла ему верить, что он сделал ей подарок. В каком-то смысле так и было, хотя и не тот, о котором он думал.

Новый виток

Это стало ритуалом. Сара покупала что-нибудь, и первым это видел Марк. И каждый раз, когда руки Марка касались её, а губы ласкали кожу, в ней пробегал тот же тайный ток, ещё сильнее от осознания того, что последует потом. Она изменяла Джиму самым извращённо-сладостным из всех возможных способов. Марку она отдавала всё, что в ней было, искренне, ничего не рассчитывая, а затем приносила другому мужчине лишь остатки этого — мужчине, который никогда не догадается, в чём разница.

В постели с Марком Сара всё чаще ловила себя на мыслях о Джиме в самые неожиданные моменты. Эта мысль вспыхивала в голове, когда губы Марка ласкали её между бёдер, когда его вес прижимал её к матрасу, когда она двигалась на нём верхом, а волосы падали ему на лицо и кружевные бретельки оставляли мягкие следы на плечах. “Вот если бы он только мог это увидеть.” От этой мысли Сару бросало в дрожь. Она двигалась ещё энергичнее, принимала Марка глубже, слушала, как муж стонет её имя, и думала: “Вот как я выгляжу, когда принадлежу самой себе.”

Затем Джим попросил у неё то единственное, чего она никогда никому не давала.

Он сделал это так же, как и всё остальное: непринуждённо, после близости, медленно проводя рукой по её бедру.

— Я хочу кое-что сказать, и мне важно, чтобы ты знала: никакого давления. Совершенно никакого. Если ты ответишь «нет», я больше никогда об этом не заговорю и не стану думать о тебе хуже.

— Джим...

— Я кое о чём задумываюсь. — Его пальцы скользнули ниже, очерчивая изгиб её тела. — Мне хотелось бы стать для тебя первым в чём-то, Сара. Марку досталось так много тебя. Я хотел бы, чтобы было хоть что-то, что принадлежало бы только мне.

Сара замерла.

— Я хотел бы... э-э... ну... чтобы именно я лишил тебя анальной девственности. Я никогда не стал бы просить о том, к чему ты не готова, — сказал Джим и поцеловал её в плечо. — Подумай об этом. Только и всего. Просто подумай.

Сара думала об этом всю дорогу домой, сидя за рулём и чувствуя, как горит лицо. Она никогда этого не пробовала, никогда не хотела и всегда относила подобное к тому, чем занимаются другие женщины. Будет ли больно? Но голос Джима умел оставаться с ней и после встречи, словно крючок, которого не чувствуешь, пока не пытаешься отвернуться. Хоть что-то, что принадлежало бы только мне. Звучало так разумно. Так незначительно. А она была так многим ему обязана.

И, как всегда, она нашла старую лазейку.

“Сначала Марк.”

Сара решила, что, если уж собирается на это пойти, первым это должно случиться с любимым мужчиной. Джиму достанется то, что останется. Она не позволит ему взять у неё ничего, что прежде не было отдано Марку.

В субботу вечером Сара сказала об этом Марку, когда они лежали в постели в темноте, а её лицо было прижато к его груди. Это было самое трудное из всего, что она когда-либо ему говорила, если не считать лжи.

— Я кое о чём думала. Хочу попробовать кое-что. Я нервничаю. Но хочу, чтобы это было с тобой. По крайней мере, я хотела бы попробовать анальный секс.

Марк выслушал Сару до конца, не перебивая, а потом приподнялся на локте и посмотрел на неё в мягком свете лампы на прикроватной тумбочке.

— Эй. Посмотри на меня. Мы не будем делать ничего, чего ты не хочешь. Никогда.

— Я знаю. Я сама этого хочу. Понимаешь? Это ведь я тебя прошу. — Сара неуверенно улыбнулась. — Просто хочу, чтобы ты... чтобы ты не торопился.

— Я хирург, — серьёзно произнёс Марк. — Медлительность — моя специальность.

Сара рассмеялась. Смех немного развеял напряжение. Потом Марк поцеловал её и продолжал целовать, пока её тело не перестало помнить о страхе. Он постепенно раздевал её, с таким терпением, что она уже изнывала от желания. Сначала он ласкал её губами, не пропуская ни одного уголка тела, пока она не начала дрожать, не увлажнилась и не выгнулась навстречу его прикосновениям. Затем достал из ящика флакон и согрел его между ладонями.

— Скажи, если будет слишком. Что угодно. Просто скажи слово — и мы остановимся.

— Хорошо.

— Обещай.

— Обещаю.

Марк был так осторожен, что Сара теряла голову. Сначала — лишь один палец, медленно и настойчиво, а другой рукой он гладил её по бедру, прижимаясь губами к её уху.

— Дыши. Вот так. У тебя всё прекрасно получается.

Сара почувствовала непривычную наполненность, на мгновение её охватило острое сомнение, но потом, когда он замер, не двигаясь, от места его прикосновения разлилось глубокое, поразительное тепло. Она издала звук, которого никогда прежде от себя не слышала.

Когда Марк наконец начал входить в жену, едва коснувшись её своим кончиком, она судорожно вздохнула и вцепилась в простыню. Он тут же остановился.

— Слишком?

— Нет. Нет, продолжай. Только медленно.

Марк отдавал ей себя не спеша. Дюйм за дюймом, с долгими паузами, касаясь губами её виска и повторяя её имя, пока не вошёл в неё полностью. Сара лежала, дрожа от этой всепоглощающей, запретной полноты. Уткнулась лицом в подушку, а её бёдра сами собой подались ему навстречу.

— Боже, Сара, — выдохнул Марк. — Ты невероятно прекрасна.

“Как же это грязно! — подумала Сара. — Это так неправильно. Почему меня это так заводит?”

Марк двигался медленно, глубоко и размеренно, и она потеряла контроль над собой так, как прежде даже не могла себе представить.

“Ха! Думаешь, это тебе от меня достанется, Джим? Нет! Сначала это получит мой муж.”

Всё тело Сары напряглось, и её захлестнул мощный, сокрушительный оргазм, от которого она разрыдалась, уткнувшись в подушку и выкрикивая имя мужа. Марк последовал за ней, сдавленно застонал и прижался лбом к её спине между лопатками.

Потом он долго обнимал жену.

— Всё было хорошо? — спросил Марк, и в его голосе звучало неподдельное беспокойство. — Я не сделал тебе больно?

— Всё было прекрасно, — прошептала Сара. И это была правда.

Она не рассказала ему о другой мысли, мелькнувшей у неё в голове на пике наслаждения, яркой, порочной и постыдной.

“Всё это предназначалось Джиму. Джим хотел быть первым. Но ты никогда об этом не узнаешь, Джим. Никогда не узнаешь, что я отдала это ему раньше, чем тебе.”

Ей казалось, что она крадёт что-то у человека, который даже не подозревает, что его обокрали. Это было самое сокровенное предательство, на какое она когда-либо решалась, а её муж, сам того не ведая, стал его соучастником. Сара лежала в объятиях Марка и дрожала.

Две недели спустя, в номере-люкс отеля Four Seasons, Сара дала Джиму свой ответ.

— Я всё обдумала, — тихо сказала Сара, стоя у изножья кровати в чёрном кружевном белье. Она опустила глаза. — Я никогда раньше этого не делала. И никогда не хотела. Я очень нервничаю. Но ты был так терпелив со мной, и я тебе доверяю.

Джим долго смотрел на неё. Выражение его лица смягчилось, в нём появилось почти благоговейное чувство — так смотрит человек, которому преподносят дар, которого он, как сам понимает, не заслуживает.

— Спасибо, — произнёс он. — Для меня это значит больше, чем я могу выразить словами. Я буду с тобой очень осторожен, Сара. Обещаю. Скажешь остановиться — и я остановлюсь.

Разумеется, всё это было спектаклем. Но спектаклем, который удался ей лучше всех в жизни. И Сара осознавала это, разыгрывая свою роль: лёгкая дрожь в голосе, то, как она позволила ему помочь ей забраться на кровать, едва заметное вздрагивание, когда он прикоснулся к ней. Джим двигался с нарочитой нежностью, почти безупречно. Шептал, что она смелая, что она прекрасна, что для него это большая честь. Он, как когда-то Марк, сопровождал словами каждый момент, объясняя ей, что происходит, и от поразительного сходства их слов у Сары внутри неприятно всё сжималось.

Когда Джим начал входить в неё, Сара ахнула — и постаралась, чтобы этот вздох прозвучал убедительно, — вцепившись пальцами в простыню. Джим остановился. Спросил, всё ли с ней в порядке. Сара прошептала, что да, и позволила единственной слезинке скатиться по щеке. Это оказалось нетрудно: настоящие слёзы уже стояли у неё в глазах.

Джим закончил, издав низкий, прерывистый стон, а потом обнял её, поглаживая по волосам и шепча, что она подарила ему нечто бесценное, чего он никогда не забудет.

— Мой первый раз, — прошептал он ей на шею, и она почувствовала, как он улыбается. — Для меня это честь.

— Для меня тоже, — тихо ответила Сара.

Она лежала в темноте, чувствуя его руку поперёк своей груди, и смотрела в потолок. И впервые за все эти годы больше не ощущала в своей туфле камня стыда. Вместо него было нечто более тихое и холодное, незнакомое ей прежде. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно.

(Примечание переводчика: the stone of shame in her shoe — отсылка к ощущению камешка в обуви, который постоянно мешает идти. Это метафора мучительного, неотступного чувства вины и стыда.)

Сара солгала Джиму. Полностью, уверенно, глядя ему прямо в глаза. Она подсунула ему подделку, а он принял её за подлинник и ещё поблагодарил за это.

“Думаешь, ты был первым? — подумала она, и в темноте её губы тронула улыбка. — Ты ни в чём не был первым.”

Сару немного пугало, насколько приятным оказалось это чувство.

Она ни разу не рассказала Марку, почему вдруг стала такой раскрепощённой. Он решил, что у них просто наступил удачный период.

— Не знаю, что на нас нашло, — рассмеялся Марк однажды вечером, лёжа рядом с женой, совершенно обессиленный и довольно улыбаясь. — Но выяснять не собираюсь.

Сара поцеловала его в грудь и промолчала. Конечно, она чувствовала вину. Теперь вина стала её постоянной спутницей. Но под ней скрывалось нечто другое — яркое, горячее и принадлежащее только ей. И ещё она знала: каждый раз, когда лежала в объятиях мужа и отдавалась страсти, она утаивала от Джима Мерсера нечто такое, чего ему никогда не получить.

Это была нелепая вещь, за которую Сара цеплялась. В минуты ясного сознания она понимала это. Её использовали, а долг, на который она никогда не соглашалась, по-прежнему взыскивали с неё. Но это была единственная власть, которой она располагала, и она держалась за неё.

Джим, считавший себя творцом всего происходящего, так и не заметил, что она нашла способ лишить его самого главного.

Сам Джим не испытывал ни малейшего стыда. Он давно усвоил, что чувство вины — лучший клей. Женщина, испытывающая вину, будет хранить тайну. Женщина, испытывающая удовольствие, будет возвращаться снова и снова. А женщину, испытывающую и то и другое, можно удерживать годами, не повысив ни разу голоса. С Сарой он разобрался в этом так же методично, как когда-то разбирался с анализом белков.

От неё ему по-настоящему требовались две вещи: её тело и её молчание. У него была жена, с которой он прожил двадцать пять лет, сын-подросток дома и двое взрослых детей, считавших своего отца чуть ли не небожителем. Сара была для него удовольствием, а не частью какого-то плана. Никаких ласковых прозвищ, никаких признаний в любви — ничего, что могло бы нарушить привычный уклад его жизни.

Письма

Их переписка напоминала закулисную рабочую переписку коллег, координирующих совместный проект:

От: Сара Томас

Кому: Джим Мерсер

“Куплю Panerai. Спасибо за совет. Четверг мне подходит. Просто иногда я чувствую себя ужасно. Вчера Марк без всякого повода принёс мне цветы, и мне было даже трудно посмотреть ему в глаза.”

От: Джим Мерсер

“Это говорит твоя совесть, и именно это я в тебе ценю. К тому же это означает, что ты хорошо заботишься о нём. Всё происходящее никак не умаляет ценности вашего брака. Если уж на то пошло, благодаря этому ты становишься к нему ещё добрее. Надень синее платье.”

От: Сара Томас

“Я купила новый комплект белья. Только не делай из этого никаких выводов. В четверг надену его.”

От: Джим Мерсер

“И в мыслях не было делать какие-либо выводы. Я просто благодарен тебе. Думаю, Джилл подойдут изумрудные серьги-гвоздики. И, насколько мне известно, у Марка день рождения четырнадцатого числа. Скажи, что бы он хотел получить в подарок. И ещё: я позабочусь о том, чтобы Panerai доставили вовремя.”

Тест

В марте Сара Томас узнала, что беременна, и следующие одиннадцать дней стали самыми счастливыми в её жизни.

Всё началось с запаха. Утром в среду запах кофе, который Марк заваривал каждое утро вот уже десять лет, вдруг вызвал у Сары приступ тошноты. Она стояла у раковины, вцепившись в край столешницы, пока Марк целовал её в макушку и спрашивал:

— Ты в порядке?

— Просто устала.

В тот же день после обеда, в кабинке женского туалета в офисе Halcyon, Сара воспользовалась тестом, купленным в аптеке. Сев на закрытую крышку унитаза, она смотрела, как проступают две розовые полоски. Прикрыла рот ладонью и рассмеялась вслух. Потом заплакала. А потом снова рассмеялась.

Тремя месяцами раньше, за тихим семейным ужином, они с Марком договорились больше не предохраняться.

— Давай просто посмотрим, что из этого выйдет, — сказал Марк с той своей взъерошенной, полной надежды улыбкой.

А Сара со слезами на глазах выбросила последние таблетки, потому что мечтала о двух дочках с его глазами с тех самых пор, как узнала его поближе. И вот теперь это случилось. Пять недель. Она посмотрела календарь в телефоне, подсчитала ещё раз.

Ей даже в голову не пришло, что отцом ребёнка мог быть кто-то, кроме Марка. Когда они с Джимом только начали встречаться, тот будничным тоном, каким говорят о погоде, сообщил, что после рождения третьего ребёнка сделал вазэктомию. Больше Сара никогда об этом не задумывалась. В их тайной связи существовало одно простое, не допускавшее двусмысленности правило: Джим был тем, с кем можно не опасаться последствий.

Сидя в кабинке, Сара представляла, как всё будет. Приготовит любимое блюдо Марка — пастуший пирог, — а под салфетку на его тарелке положит крошечные вязаные пинетки. Она решила подождать до двенадцатой недели, когда опасность будет позади, чтобы не торопиться с новостью и сообщить её один раз, как следует, уже без всяких «а что, если». От одной мысли о том, какое у Марка будет лицо, у Сары кружилась голова от счастья.

Но тут же, в ту же секунду, пришла другая мысль — маленькая, холодная, сопровождаемая крошечным, постыдным уколом совести.

“Мне придётся порвать с Джимом.”

Она не могла носить ребёнка Марка и продолжать ездить по четвергам в гостиничные номера. Даже она не могла переступить эту черту.

И самое ужасное — к её собственному ужасу — заключалось в том, что её ранило не расставание с Джимом. Саре было жаль потерять то острое возбуждение, которое она создала вокруг Марка за последние месяцы, тот тайный ток, пробегавший между ними при каждом поцелуе: Смотри на меня, Джим. Вот моё лицо.

Тихий внутренний голос шептал, что вовсе не обязательно прощаться прямо сейчас. Она могла ещё какое-то время притворяться. Могла ещё немного поддерживать в работе этот тайный двигатель. Хотя бы до осени.

Сара сказала себе, что думать так ужасно, и постаралась загнать эту мысль подальше. Одиннадцать дней она хранила свою тайну при себе. А потом отправилась искать Джима.

Разговор

Джим привёз Сару в номер-люкс отеля Four Seasons: это была нейтральная территория, а персонал бара внизу знал его по имени. Сара не стала садиться. Стоя у окна в рабочей одежде, обхватив себя руками, она произнесла всё как можно мягче.

— Я должна прекратить наши отношения, Джим. Всё это. Я беременна. Мы с Марком уже некоторое время не предохраняемся, и, думаю, мы оба давно понимали, что хотим ребёнка. Я не могу продолжать и то и другое. Я очень благодарна тебе за всё, и никогда этого не забуду, но больше так не могу.

Сара ждала, что Джим отнесётся к этому с теплотой, великодушно скажет, что, конечно, понимает, и положит руку ей на плечо. Именно так он всегда реагировал на её попытки порвать с ним.

Долгое мгновение Джим молчал.

То, о чём он думал в этот момент, потрясло бы Сару, услышь она это. В его мыслях не было ни нежности, ни даже злости. Это была настолько холодная и практичная мысль, настолько ясная, что возникла целиком, словно окончательный приговор.

“Беременные женщины не сексуальны.”

У Джима была жена, с которой он прожил двадцать пять лет и которая перенесла три беременности. Он прекрасно знал, что за этим стоит: отёки, тошнота, мягкий, отрешённый материнский взгляд. Всё, что Сара до сих пор для него значила, — кружевное бельё, четверги, приятное острое чувство от её благодарности — потеряет свою привлекательность, как только у неё начнёт округляться живот. С этой самой минуты она была для него уже в прошлом. Четверги закончились. Он лишился того, что ему нравилось.

А затем, вслед за этой мыслью, пришла другая — куда более тревожная.

“Ребёнок может быть моим.”

Он сказал ей, что сделал вазэктомию. Но это была ложь. Удобная выдумка, которую он предложил в первый же месяц их отношений, чтобы она перестала беспокоиться. И он никогда не думал, что однажды это может иметь значение. Сначала она принимала противозачаточные таблетки, потом перестала. И в те недели, когда она уже не предохранялась, она продолжала встречаться и с ним.

Джим отвернулся от окна. Лицо его было добрым. Оно всегда было добрым.

— Сара, — сказал он. — Иди, посиди со мной.

Она присела на край кровати. Джим сел рядом и взял её за обе руки.

— Прежде всего, поздравляю. Я говорю совершенно искренне. — Джим глубоко вздохнул. — И я должен быть с тобой честен, потому что ты всегда была честна со мной. — На мгновение он позволил ей увидеть нечто похожее на стыд. — Нет способа сказать это так, чтобы не прозвучало ужасно... Но я никогда не делал вазэктомию.

Сара удивленно посмотрела на него.

— Что?

— Это была глупая ложь, удобная в тот первый месяц, когда я хотел избавить тебя от лишних переживаний. Я должен был признаться раньше, но не сделал этого. И это целиком моя вина. — Его большие пальцы поглаживали её костяшки. — Я хочу, чтобы ты это чётко поняла, потому что ты наверняка захочешь обвинить себя, а я не позволю тебе этого.

Его слова одновременно обрушились на Сару, словно пощёчина, и накрыли, словно одеяло. Ей хотелось закричать на него. И, к собственному ужасу, она обнаружила, что хочет заплакать у него на плече.

— А это значит, — мягко продолжил Джим, — что я не могу сказать тебе точно, что ребёнок от Марка. Как, впрочем, и ты.

Комната поплыла перед глазами.

— Джим. Нет. Мы же... Мы перестали предохраняться. Я перестала предохраняться с Марком. Это...

— Скорее всего, он отец, — тут же успокоительно произнёс Джим. — Я бы поставил на это. Просто я знаю, что не могу дать тебе никаких гарантий. Как и ты сама. И вот это меня беспокоит. Не за себя. — Он сжал её руки. — За тебя. И за него.

Сара дрожала.

— Что ты имеешь в виду?

— Подумай сама, Сара. Я лишь говорю то, что хотел бы услышать на твоём месте. — Его голос звучал тихо, терпеливо, почти нежно. — Если ты выносишь этого ребёнка, тебе предстоят девять месяцев неизвестности. Девять месяцев тревог и сомнений. И ты не сможешь рассказать об этом Марку, потому что тогда придётся объяснить и почему у тебя вообще возникли такие сомнения. Он врач, Сара. Человек, который каждый день имеет дело с группами крови и генетикой. Когда ребёнок родится, первое, что он сделает, — посмотрит на него. А второе — назначит тест. Не потому, что не доверяет тебе, а потому, что иначе он просто не может.

— Он бы так не поступил, — прошептала Сара.

— Он бы так и поступил. Даже если у него ни на секунду не возникнет подозрений, есть обычные обследования: анализы ребёнка, генетические тесты на носительство наследственных заболеваний, анкеты о семейной истории болезней. Сара, у меня группа крови B. У тебя — O, и, насколько я помню, ты говорила, что у Марка тоже O. А что, если у ребёнка окажется моя группа крови B? У двух людей с первой группой крови не может родиться ребёнок с третьей. Медицина полна самых обычных анализов крови, которые незаметно выдают, чей это ребёнок. И если вдруг результаты окажутся не такими, как должны быть, Сара... — Он не договорил, предоставив ей самой додумать остальное.

И Сара увидела всю эту картину целиком. Марк на кухне, в руках у него лабораторный бланк, а она сидит по другую сторону стола.

“Он узнает о нас. Обо всём. О четвергах. Об отелях. Обо всём, — словно услышала Сара продолжение мысли Джима. — Из-за одного клочка бумаги, а доказательством станет лицо ребёнка. Ты ведь не хочешь, чтобы он узнал обо всём таким образом. Никто не хотел бы.”

Теперь Сара плакала, беззвучно.

— А ребёнок, — продолжил Джим ещё тише. — Ребёнок с моим лицом, который растёт в его доме. Каждое утро он будет смотреть на него и знать. Или смотреть и сомневаться. Не представляю себе более жестокой участи для хорошего человека. Если он узнает обо всём спустя несколько лет, когда уже успеет вырастить этого ребёнка... Чёрт возьми, Сара, будь я на его месте, я бы разозлился настолько, что мог бы причинить вред себе или... или кому-нибудь ещё. Я не говорю, что Марк так поступит, но нечто подобное сломало бы любого мужчину. А сломленный человек... непредсказуем.

Это была самая искусная часть его манипуляции, и он это знал. Он ни разу не повысил голоса. Не угрожал ей напрямую. Даже не произнёс слово «аборт». Он просто последовательно закрыл перед ней все остальные выходы, оставив открытым лишь один. И сделал это мягким, участливым голосом, обнимая её за плечи и глядя на неё с искренней, казалось бы, тревогой.

— Что ты предлагаешь? — прошептала Сара.

— Я ничего не предлагаю. Это твоё тело и твоё решение, и я поддержу любой твой выбор. — Джим выдержал паузу, рассчитанную с безупречной точностью. — Скажу только одно: если ты решишь прервать беременность, то избавишь любимого тобой человека от сомнений, которые могли бы преследовать его всю жизнь. Ты сохранишь свой брак, карьеру, своё будущее. А я обо всём позабочусь. Оплачу все расходы, улажу все вопросы. Тебе не придётся проходить через это в одиночку.

Именно слова «Тебе не придётся проходить через это в одиночку» сломили Сару. Все четыре года Джим был единственным человеком в её жизни, рядом с которым ей казалось, что ей не нужно справляться со всем самой. Она разрыдалась, уткнувшись лицом в его рубашку. Он гладил её по волосам и говорил всё, что нужно было сказать в такой момент.

А в это время в глубине души он уже бронировал авиабилеты.

Была у него и другая мысль, которую он никогда не произнёс бы вслух. Ребёнок, если он окажется его, однажды может предъявить ему права — потребовать денег или признания. Джим Мерсер выстраивал свою жизнь, словно хирург, создающий стерильное операционное поле. И вот в него попала посторонняя клетка. Теперь оставалось лишь устранить загрязнение.

Острое чувство, которое она не хотела терять

В ту ночь Сара так и не приняла решения. Сказала Джиму, что ей нужно время, а он с какой-то нежной терпеливостью ответил: конечно, бери столько, сколько тебе нужно.

Она ехала домой, и руки у неё дрожали на руле. Марк дежурил, поэтому в доме было темно и тихо. Сара прошла по комнатам, касаясь привычных вещей, которые помогали ей ощутить твёрдую почву под ногами: столика в прихожей, спинки дивана, дверного косяка комнаты, которую уже раз десять мысленно представляла детской и наполовину успела покрасить в своём воображении. Она остановилась перед зеркалом в спальне, положила руку на плоский живот и попыталась почувствовать хоть что-нибудь.

Одиннадцать дней назад у неё была тайна, которую она собиралась преподнести мужу как подарок. Теперь у неё была тайна, способная разрушить всю её жизнь, и вопрос, на который она никогда не сможет ответить.

Скорее всего, его. Так сказал Джим. «Я бы поставил на это». Сара цеплялась за эти слова. Но под ними, словно холодное течение, скрывалась другая мысль — та, от которой она никак не могла избавиться.

“А если нет?”

Сара села на кровать, и в груди у неё свернулся такой тяжёлый ком вины, что стало трудно дышать. А под чувством вины, под страхом таилось ещё кое-что, на что она не могла заставить себя взглянуть прямо. Последние несколько месяцев.

Потому что последние несколько месяцев с Марком были лучшими в её жизни.

С тех пор как появились атлас и кружево, с той самой первой ночи в свете лампы, когда губы мужа ласкали её, а имя Джима мерцало где-то на задворках сознания, в ней что-то изменилось. Ей постоянно хотелось Марка. Она будила его в два часа ночи. Тащила с собой в душ. Встречала у двери в одной лишь его старой футболке с эмблемой Университета Райса, а в полутёмном коридоре набрасывалась на него, словно взбиралась на дерево. Она испытывала оргазм сильнее, громче и полнее, чем когда-либо прежде, и каждый раз сквозь неё пробегала скрытая яркая нить: “Это моё, Джим. Ты никогда об этом не узнаешь. Она пронзала её, как электрический ток провод.”

Она уже готова была отказаться от всего этого ради ребёнка. Какая-то крошечная, постыдная часть её всё же собиралась продолжать ещё немного. И теперь сама мысль о клинике, о конце встреч по четвергам, о жизни, в которой с мужем останется только простой, честный, обыкновенный секс — без запретного возбуждения, — вызывала такую острую боль утраты, что ей было бы стыдно за неё.

Сара не хотела прекращать. И ненавидела себя за это желание.

Марк вернулся домой в шесть утра, серый от усталости, и застал её бодрствующей в постели.

— Привет, — тихо сказал он, присаживаясь рядом. — Ты не спала.

— Не могла.

— Иди ко мне.

Он лёг рядом, не снимая медицинской формы, и притянул её к себе. Сара уткнулась лицом ему в шею и вдохнула его запах. От него пахло антисептическим мылом, долгими часами работы и теплом. Его рука скользнула по её спине и остановилась внизу живота — безмолвный, ничего не подозревающий жест. Она едва не разрыдалась.

— Марк, — прошептала Сара.

— М-м?

— Займись со мной любовью.

Он отстранился, удивлённо посмотрев на жену.

— Сара, я уже двадцать шесть часов на ногах...

— Пожалуйста. — Сара поцеловала его, уже расстёгивая застежку на его брюках. — Пожалуйста. Не нужно ничего особенного. Просто быстренько. Я всё сделаю сама. Ты мне нужен.

Марк уступил — потому что всегда уступал и потому что любил её. В сером утреннем свете Сара раздела его, забралась сверху и ласкала ртом, пока он не возбудился. Затем она медленно ввела его член в себя, закрыла глаза и подумала: “Возможно, это последний раз, когда всё будет именно так.” Сара обхватила мужа так крепко, что он рассмеялся. Она двигалась медленно, с отчаянной жаждой, а когда испытала оргазм, тихо, прижавшись губами к его плечу, слеза стекла вбок, в волосы.

“Джим. Если бы ты мог это видеть. Если бы ты мог увидеть, от чего просишь меня отказаться.”

Это было самое странное чувство. Она изменяла Джиму с собственным мужем, оплакивала потерю этой связи, горевала о ребёнке, которого ещё не потеряла, — и удовольствие так тесно переплелось с горем, что она уже не могла их различить. Сара обнимала Марка, пока он не уснул, а сама лежала без сна в наступавшем рассвете и принимала решение, о котором будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

В девять утра она позвонила Джиму.

— Хорошо, — сказала Сара.

— Хорошо, — тепло отозвался он. — Я горжусь тобой, Сара.

Джим ни разу не повысил голоса. Ни разу не пригрозил ей. Он просто сумел сделать так, чтобы решение казалось её собственным.

В тот вечер Марк приготовил ей суп — от того, что он называл её «желудочным расстройством», — и присел на край кровати, пока она ела.

Подготовка

— Не паникуй, — сказал Джим Саре после этого по телефону из своего кабинета. Голос у него был таким добрым, что она едва не расплакалась. — Я обо всём позабочусь. В Альбукерке есть клиника — там всё конфиденциально и очень хорошие специалисты. Я забронирую всё от своего имени, чтобы это никак не отразилось на твоих картах. Скажем, что у нас саммит по продажам. Это просто медицинская процедура. Не трагедия.

Джим говорил с таким сочувствием, что та часть её, которой всегда хотелось ему верить, поверила. Сара не понимала, как Джим на самом деле рассуждал: беременность — это риск, а рисками нужно управлять. Он не желал ей зла. Джим просто спокойно, без малейшего стыда хотел, чтобы Сара не стала для него проблемой и чтобы никто и никогда не смог сказать, чей это был ребёнок.

Джим решил поехать с Сарой на всю неделю. Неделя была безопаснее, чем три дня. Неделя означала, что он сможет присматривать за ней. Поддерживать её. Держать всё под контролем.

В понедельник утром Сара собирала вещи с каким-то опустошением внутри. Стоя над раскрытым чемоданом в спальне, которую делила с мужем, она впервые за долгое время оставила ящик с бельём закрытым. Она сказала себе, что дело в её самочувствии. Когда в самолёте она упомянула об этом Джиму, тот лишь ответил:

— Конечно. Никакого давления. Это совсем не такая поездка, — и сжал её руку.

Это были именно те слова, которые нужно было сказать. И одновременно они подтверждали, что он заметил.

В понедельник после обеда, в соседних номерах одного и того же отеля, на их телефонах загорались короткие, холодные знаки внимания, которыми обменивались люди, хранившие тайну.

Сара — Джиму:

Спасибо, что всё это делаешь. Одна я бы не справилась. Я всё время думаю о том, какое лицо будет у Марка, если он узнает.

Джим — Саре:

Он не узнает. Ты делаешь то, что трудно, но разумно, а я в соседнем номере. Отдохни. Не успеешь оглянуться, как завтрашний день уже закончится. Я так тобой горжусь.

Во вторник в 12:51 Сара находилась в клинике, а Джим сидел в холле и отвечал на электронные письма. Его телефон завибрировал — пришло сообщение от жены.

Джилл — Джиму:

Нам нужно поговорить, когда ты вернёшься домой.

Джим перечитал сообщение дважды. Лицо его не изменилось. Джилл никогда не писала в таком тоне.

Он набрал: Конечно. Скучаю по тебе.

Стёр, набрал заново и отправил. Затем положил телефон экраном вниз и девяносто секунд смотрел на стену. Джим не знал, что она сделала. Только чувствовал, что что-то изменилось, и понимал, что отсюда ему не добраться до сути.

Когда Сара вышла, бледная и пошатывающаяся, она потянулась к его руке. Он ненадолго взял её за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Но всё позади.

— Хорошо. Отдыхай. Мне нужно позвонить.

В тот вечер переписка была уже другой.

Сара — Джиму:

У меня гораздо сильнее схватывает живот, чем говорили. Ты здесь?

Джим — Саре:

Пей побольше воды. Постарайся уснуть.

Ни «горжусь тобой». Ни «я в соседнем номере». Сара перечитала сообщение трижды, и первая тонкая нить тревоги натянулась у неё в груди.

В 3:40 ночи Сара упала на пол в ванной.

Врачи клиники задели ей матку — редкое осложнение, из-за которого кровь несколько часов незаметно скапливалась в брюшной полости. В больнице Университета Нью-Мексико хирурги попытались её спасти. Не получилось. В семь утра, когда давление у Сары стало критически падать, ей экстренно провели гистерэктомию — удалили матку.

Сара очнулась в послеоперационной палате, с капельницей в руке. Медсестра мягко объяснила ей, что пришлось сделать.

— Теперь вы в безопасности, милая. У вас было сильное кровотечение. Нам пришлось удалить всё.

Всё. Саре было тридцать три, и она мечтала о двух дочерях с глазами Марка. Она никогда не узнает, чей ребёнок погиб. Это было самым жестоким — и именно этого Джим и добивался.

Джим остался. Он решил остаться, а он был человеком, который исполнял принятые решения. Он сидел в кресле в углу и говорил всё, что полагалось говорить в таких случаях. Сара была слишком больна, чтобы замечать, как его взгляд то и дело скользит к телефону. Он решал вопросы с оплатой наличными через медицинскую консьерж-службу своего знакомого. Отвечал на звонки из Halcyon. И постепенно Сара начинала понимать: он не утешает её. Он управляет ею — так же, как управляют последствиями утечки информации.

К четвергу он уже открыто отсчитывал дни до отъезда.

Призрак

Марк не отвечал на её сообщения.

Сара написала ему из послеоперационной палаты, дрожащим большим пальцем, пока капельница тянула кожу на тыльной стороне ладони.

Марк. Что-то случилось. Ты мне нужен. Пожалуйста, позвони.

Под сообщением стояла отметка «Доставлено», но оно так и не было прочитано. Сара смотрела на это слово, пока оно не перестало казаться словом. Доставлено. Словно посылку оставили на крыльце.

Сара убеждала себя, что Марк на операции. Он всегда был на операции. За десять лет брака она научилась понимать молчание человека, чьи руки в этот момент находятся внутри чужого тела, и знала все причины, по которым он мог не отвечать на телефон. Она лежала на тонкой больничной подушке и ждала вибрации телефона. Каждый раз, когда за дверью грохотала тележка медсестры, сердце у неё подпрыгивало, а потом падало.

В среду Сара звонила ему двенадцать раз. Она считала, потому что нужно было хоть чем-то себя занять. Каждый раз телефон звонил четыре раза, а потом включалась голосовая почта. Его записанный голос звучал ровно и профессионально — и был знаком ей уже десять лет.

«Вы позвонили Марку Томасу. Оставьте сообщение».

После шестого звонка Сара перестала оставлять сообщения. После девятого уже слышала в трубке собственное дыхание и сбрасывала вызов, не дожидаясь сигнала.

Сара позвонила в больницу, попросила соединить её с мужем и назвала его имя. Ей ответили, что доктор Томас сейчас недоступен. Позже она позвонила снова и услышала тот же ответ, произнесённый тем же бодрым голосом. Позвонила в третий раз и вдруг услышала, как сама говорит:

— Не могли бы вы просто передать ему, что звонила жена? Только это. Пожалуйста.

Оператор ответила, что передаст. Сара ей не поверила.

“Пожалуйста, ответь. Мне страшно. Я всё объясню. Пожалуйста.”

«Никогда» — что? «Никогда я не...»? Сара трижды набирала правду и трижды стирала написанное.

“Я в Альбукерке. Я потеряла ребёнка. Мне сделали операцию. Со мной всё в порядке.”

Но каждый вариант открывал новую дверь. “Какого ребёнка? Ты была беременна?”

Марк даже не знал, что у них должен был родиться ребёнок. Сара собиралась рассказать ему после двенадцатой недели, за тарелкой пастушьего пирога. Если она скажет ему сейчас, то сообщит не просто о потере. Ей придётся рассказать, что было нечто, что можно было потерять, что она скрыла это от него и что в тот момент, когда всё закончилось, находилась в другом штате.

И было ещё кое-что. То, вокруг чего она ходила кругами, словно языком ощупывая сломанный зуб. Сара не могла написать мужу, что ей удалили матку. Не без объяснения причин. Не без целой истории, которая всё это объясняла бы.

Поэтому в среду вечером, устроившись на двух подушках в больничной постели, под мерное попискивание монитора рядом, Сара Томас, доктор философии, сделала то, чему её учили всю сознательную взрослую жизнь. Она взяла телефон и принялась искать информацию.

Сара умела это делать. И почти почувствовала облегчение: знакомая до мелочей дисциплина, холодная ясность задачи, очертания которой можно было определить. Она набирала запросы большим пальцем, который наконец перестал дрожать.

Причины экстренного удаления матки в первом триместре беременности.

Результаты представляли собой целый перечень причин, по которым женщина могла лишиться матки не по собственной воле. Сара изучала их так, как изучала бы токсикологическое заключение.

Приращение плаценты — нет, это случается на более поздних сроках беременности. Послеродовое кровотечение — тоже нет. Миома матки — возможно, но в прошлом году обследование ничего не выявило, и Марк видел заключение. Сепсис после выкидыша. Инфекция из-за оставшихся в матке тканей. Последний вариант она перечитала дважды. Он выглядел правдоподобно. Но за ним тянулась длинная цепочка медицинских документов: замершая беременность, визит к акушеру-гинекологу, выскабливание. Ничего этого у неё не было, а Марк обязательно догадался бы об этом спросить.

И тут её взгляд зацепился за одну фразу, от которой у неё всё перевернулось внутри.

Разрыв внематочной беременности.

Сара медленно прочитала описание. При внематочной беременности оплодотворённая яйцеклетка может имплантироваться за пределами полости матки, чаще всего в маточной трубе. Беременность может развиваться незаметно в течение шести-семи недель, не вызывая никаких симптомов, кроме незначительных кровянистых выделений или задержки менструации, а затем внезапно происходит разрыв. Особая разновидность такой беременности — интерстициальная, или угловая, — развивается в самом углу матки, в её мышечной стенке. При разрыве может начаться катастрофическое кровотечение. Иногда хирургам не удаётся сохранить матку. Иногда её приходится удалять.

Восемь недель. Внезапная потеря сознания. Экстренная операция. Удаление матки.

Всё сходилось. Настолько хорошо, что Саре пришлось положить телефон на одеяло и прижать ладони к глазам. Эта версия объясняла и сроки, и кровопотерю, и запись в протоколе операции, которую она ещё не видела, но уже могла себе представить. Такое действительно случалось с женщинами. И эта история позволяла ей сказать правду почти обо всём.

“Я была беременна. Но ещё не знала об этом. Я потеряла сознание. Врачам пришлось удалить мне матку.”

И тогда ей не пришлось бы упоминать ни Джима, ни клинику, ни наличные.

Сара откинулась на подушку и позволила себе ощутить холодное облегчение — всего секунд на тридцать. Облегчение оттого, что решение найдено. Но затем пришла вторая мысль — так, как это часто бывает ночью: ровным, беспощадным голосом.

“Он травматолог.”

Марк знал, как выглядит разрыв внематочной беременности на компьютерной томограмме. Он знал, что будет написано в гистологическом заключении. Знал, как долго медицинские записи хранятся в больничной системе. И знал имя хирурга, который доставил её в операционную, потому что медицинский мир тесен, и он мог просто позвонить коллеге. Наверняка ему уже приходилось оперировать женщин с таким диагнозом. Если она расскажет ему историю, в которой будут нестыковки, он обнаружит их за несколько часов. Не из подозрительности, а просто в силу профессионального чутья человека, который умеет видеть то, что скрыто под кожей.

“Я могу лгать ему один день, — подумала Сара. — Но неделю не смогу.”

В голубоватом свете экрана она перебрала ещё несколько вариантов. Разрыв матки на фоне старого рубца. Но у неё не было рубца. Кровотечение при аденомиозе. Никакого анамнеза. Беременность неустановленной локализации. Сара перебирала варианты один за другим, и каждый представлялся дверью, которую Марк мог открыть. А за каждой дверью её ждал один и тот же вопрос: «Почему ты не сказала мне, что беременна?»

Именно от этого вопроса Саре было не уйти. Любая правдоподобная версия требовала, чтобы она либо знала о беременности, либо не знала. Если не знала, получалось, что она была тревожной женщиной, пропустившей задержку менструации и не придавшей этому значения. Вполне правдоподобно. И это разбило бы ему сердце. Если же знала, значит, она несколько недель скрывала беременность от мужа, а теперь ещё и лгала ему о причинах. И тогда ей пришлось бы объяснять, что за отель, что за конференция и что за мужчина оплатил ей билет на самолёт.

Сара набрала сообщение Джиму, задержав пальцы над экраном, а потом стёрла его.

Тот находился в конце коридора и разговаривал по телефону. Он уже дал ей понять с безупречной любезностью, что им лучше ничего не оставлять в письменном виде.

Сердце медленно и тяжело ударило в груди. Саре было не с кем обсудить свою ложь, ни одного человека, который знал бы всю историю целиком. Ей предстояло придумать её в одиночку — лёжа на больничной койке, с телефоном в руках, — а потом принести в дом, где её ждал муж с выражением лица, которое она пока даже не могла себе представить.

К утру четверга Сара остановилась на версии с внематочной беременностью: это была единственная версия, которая соответствовала фактам и оставляла меньше всего нестыковок. Да и сил искать что-то другое у неё уже не было. Она прокручивала в голове фразы, которые собиралась произнести. “Я даже не знала, что беременна. Я хотела рассказать тебе обо всём лично.” Сара пыталась представить, как говорит это Марку, но ничего не получалось. И убеждала себя, что всё дело просто в лекарствах.

Но настоящая проблема заключалась в том, чего Сара пока ещё не понимала. История была безупречной, но это уже ничего не меняло. Марк и так всё знал. Каждый её звонок, каждое сообщение, каждое тщательно подобранное слово были обращены к человеку, который ещё во вторник днём прочитал всю историю болезни Сары с экрана компьютера в смотровой комнате своей больницы.

Сара сочиняла ложь для человека, который уже знал правду.

Ночи были хуже всего. После того как медсёстры приглушали свет, больничная палата погружалась в сине-серые сумерки, а монитор возле кровати отсчитывал время и тихо вздыхал в медленном, почти издевательском ритме. Под тонкой больничной рубашкой поперёк нижней части живота тянулась длинная полоска хирургического пластыря, а под ней — пустота, которую она скорее ощущала, чем могла описать словами. Это была не совсем боль. У боли были свои очертания и свой распорядок, а медсёстры справлялись с ней, принося таблетки в маленьких бумажных стаканчиках. Нет, это было что-то другое. Какая-то внутренняя пустота, словно кто-то прошёлся по дому её тела и незаметно забрал что-то из каждой комнаты.

“Нам пришлось удалить всё.”

Сара положила ладонь на живот поверх хирургического пластыря. Ещё две недели назад там было нечто крошечное, размером с рисовое зёрнышко. Она сидела в кабинке туалета на работе и смеялась вслух от переполнявшей её радости. Сара уже придумала, как устроит ужин. Её пастуший пирог, любимое блюдо Марка, а под салфеткой на его тарелке — пара вязаных детских пинеток. Она представляла его лицо. Представляла столько раз, что этот образ отпечатался в памяти, словно затёртая от времени монета.

И она выбросила всё это на ветер лишь потому, что мужчина, говоривший тихим голосом, обняв её за плечи, убедил её, что так будет лучше для всех.

Скорее всего, его, — сказал Джим. — Я бы поставил на это.

Теперь Сара уже никогда не узнает. Именно эта мысль пришла к ней в три часа ночи. От неё невозможно было отмахнуться. Дело было не только в том, что она потеряла ребёнка. Она никогда не узнает даже, чей это был ребёнок. Теперь уже не существовало никакого анализа, который мог бы дать ответ, и не у кого было его спросить. Где-то в документах клиники, в закрытом контейнере для биологически опасных отходов, в записях врача в Альбукерке ответ существовал. Но он был утрачен. Сара променяла единственную возможность когда-либо узнать правду на тихий, незаметный конец и сделала это лишь потому, что боялась гипотетического анализа крови, который однажды мог пройти её муж.

Ей предстояло смириться и с ещё одним холодным фактом: этот ребёнок был единственным, которого ей когда-либо суждено было иметь. Всё, что было в её организме предназначено для рождения ребёнка, вырвали из неё. Старомодным языком это называлось бесплодием. Сара стала бесплодной.

Она уткнулась лицом в подушку и плакала до тех пор, пока не пришла медсестра.

— Может, мне кого-нибудь позвать, милая?

— Некого, — ответила Сара.

И это было гораздо буквальнее, чем она могла объяснить.

Джим то появлялся, то исчезал.

Он остался с ней, и Сара убеждала себя, что должна быть ему за это благодарна. Он сидел в углу палаты в безупречно отглаженной рубашке и негромко произносил нужные слова.

“Как ты себя чувствуешь? Ты поела? Если тебе что-нибудь понадобится, скажи.”

Он задавал медсестре практические вопросы о выписке. Был вежлив с врачами. Он, думала Сара, был почти безупречно заботлив.

Но его взгляд то и дело возвращался к телефону. А голос, когда он обращался к ней, каким-то образом изменился. Теплота в нём ещё оставалась, но стала какой-то плоской, бесцветной, словно у приятного сообщения, записанного на автоответчик. За четыре года Сара научилась различать малейшие оттенки его голоса и знала его так же хорошо, как человек знает лестницу в темноте. Слова были правильными. Но за ними больше никого не было.

В четверг после обеда Сара попыталась взять его за руку. Джим позволил ей ненадолго сжать свою ладонь, а затем высвободил её.

— Джим, — позвала Сара. — Ты на меня сердишься?

— Конечно, нет. — Джим мягко улыбнулся. — Я просто беспокоюсь о тебе.

— Ты какой-то отстранённый.

— На работе сейчас очень много дел. — Он поднялся и поправил манжеты. — Я выйду, мне нужно позвонить. Скоро вернусь.

Его не было два часа.

Сара лежала и вспоминала слова, которые он произнёс во вторник, в машине, перед тем как они отправились в клинику.

“Я так горжусь тобой.”

Сара цеплялась за них, как за спасительный поручень. Убеждала себя, что он-то, по крайней мере, её понимает, что, как бы там ни было, именно он один знает, какой ценой ей всё это далось. И вот теперь, в бежевом свете больничной палаты, она смотрела, как он стоит у окна, прислонившись к нему плечом, и что-то негромко говорит по телефону человеку, которого она не слышала. И впервые в её груди зародилось холодное подозрение.

“Он здесь не ради меня. Он просто держит меня под контролем.”

Сара ещё не могла подобрать этому точное название. Пока лишь ощущала его приближение — как чувствуют сквозняк, когда где-то в доме открывается дверь.

В пятницу её выписали. Джим организовал машину и забронировал номер в другом отеле — потише, с медсестрой, которая была на связи круглосуточно. Он нёс её сумку. В лифте он не взял её за руку. В номере он разложил её таблетки на прикроватной тумбочке. На каждой упаковке аккуратным аптечным шрифтом было указано название препарата. И Сара с какой-то странной ясностью, которая порой приходит от полного изнеможения, подумала, что именно так, должно быть, выглядит момент, когда мужчина закрывает счёт.

В тот вечер Сара в последний раз написала Марку. Она лежала, свернувшись калачиком поверх покрывала на гостиничной кровати, в свободной серой футболке. Длинный шрам внизу живота натянулся и горел.

“Я возвращаюсь домой в воскресенье. Hobby. 18:50. Пожалуйста, будь там. Я так сильно тебя люблю.”

Три точки так и не появились. Сара смотрела на экран, пока тот не гас, снова включала его и опять смотрела. Доставлено. Всегда — «Доставлено».

В четверг и пятницу она звонила Марку ещё девятнадцать раз. В общей сложности Сара отправила шестьдесят три сообщения. Позже она пересчитает их, сидя на полу кухни в районе Хайтс. “Я скучаю. Ты мне нужен. Прости меня. Пожалуйста. Я всё объясню. Где ты?” В какой-то момент Сара перестала спрашивать, где он. Она знала — так, как иногда знаешь то, чего тебе никто не говорил, — что он не дежурит, не находится в операционной и не просто задерживается. Она понимала, что у молчания есть свои очертания. Просто не могла заставить себя взглянуть на них.

Сара лежала без сна в темноте и вспоминала, что делала перед зеркалом в спальне в те вечера, когда они с Марком были вместе. “Смотри на меня, Джим. Вот такое у меня лицо, когда я кончаю.” Она так гордилась этим — своим дерзким тайным триумфом, словно это была маленькая, яркая ложь, которую она говорила целой вселенной и которой ей удавалось избежать расплаты. Сара думала о том, как её возбуждала мысль о том, что она изменяет мужчине... с собственным мужем.

Её затошнило. Всё это казалось чем-то, что она совершила в другой жизни, с другой женщиной — женщиной, которая и понятия не имела, чем всё закончится.

От одной мысли Сара никак не могла отделаться: “Я делала это ради него. Всё это.” Каждый четверг, каждое платье, каждая поездка домой в полной тишине. Она делала это, потому что была ему обязана. И за всё это время она ни разу не спросила себя, что он должен ей.

Наконец около четырёх утра Сара уснула. Ей приснились две маленькие девочки с глазами Марка. Они стояли в конце длинного коридора и не приближались.

***

В квартире, которую он снял в Монтроузе, Марк читал каждое сообщение сразу после получения, в том порядке, в каком они приходили, а затем убирал телефон обратно в карман.

В среду утром коллега из Университета Нью-Мексико подтвердил диагноз. После этого Марк десять минут простоял у окна в комнате отдыха хирургов, опустив руки вдоль тела.

Марк не был каменным. Примерно девяносто секунд ему хотелось сесть на самолёт и лететь к ней. Его жена была ранена, а он был врачом, и вся его природа была устроена так, чтобы бросаться на помощь тем, кому больно. Но потом он вспомнил видео, на котором она опускала голову к Джиму на колени в машине, вспомнил электронные письма и её весёлое «Я люблю тебя», прошептанное ему поверх подушки. И тут пришла другая мысль, ещё более страшная. Та, которую он не позволял себе допустить даже в кабинете Елены.

“В декабре мы перестали предохраняться.”

Марк замер. Он произвёл расчёты так, как привык делать любые расчёты: в уме, быстро и без эмоций. Пять недель. Восемь недель. Он не знал, чей это был ребёнок. И не был уверен, что когда-нибудь узнает. Он знал только, что ребёнок мог быть его и что она улетела в другой штат с другим мужчиной, чтобы никто никогда не смог этого установить.

Незадолго до её отъезда они занимались любовью.

Марк выключил телефон и занялся своими делами.

Продолжение следует.

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

В своем канале на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf) я создал навигацию по библиотеке рассказов CrazyWolf.

В закрепленном посте (открыт для всех) есть теперь информация о всех циклах моих рассказов со статусами (Завершен/Продолжается/В стадии написания/В планах). Чтобы было удобно читать, каждый цикл оформлен отдельно (в навигации Библиотеки имеется ссылка на цикл) и содержит собственное оглавление с порядком глав.

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)