Автор – metropolinational. Опубликовано на reamstories.com

Оставшиеся главы романа "Достоинство рабов" любезно согласился перевести переводчик с ником "Сталь". Огромное ему спасибо за это решение.

При публикации сохранил аутентичный стиль перевода переводчика. В текст вставлены иллюстрации, которые также были сгенерированы переводчиком осуществившим перевод этого непростого текста.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 15. Выпускной.

(Английское название *Commencement* означает и выпускную церемонию, и начало нового этапа; в названии обыграны оба смысла.)

“Не показывай теоремы... но действия, ими порождённые.” — Эпиктет, «Энхиридион», § 46.

Десять лет спустя Марк увидел Анну на другом конце поля, уставленного складными стульями, — и сердце его не заболело.

Ну, не то, чтобы совсем не заболело. Это было бы неправдой, а если с возрастом он и приобрёл что-то полезное, так это меньшую терпимость ко лжи самому себе.

Правильнее было бы признать: и боль осталась, и тоска, только теперь они уже не лежали на вершине этой груды чувств.

Сильнее всего он ощущал узнавание. Лёгкий отголосок общей истории. Едва заметную готовность мышц, которая сохранилась после многих лет, когда при виде Анны ему приходилось готовиться к тому, какая именно её версия появится на этот раз: нежная, виноватая, обаятельная, отчаявшаяся, заботливая, раненая, прекрасная, невыносимая.

Но старая рана не открылась. Вот что его удивило.

Долгое время Марк думал, что Анна навсегда останется дверью внутри него. Одно прикосновение, один взгляд, одна случайная мягкость в её голосе — и всё, что он пережил, снова окажется тут как тут: освещённое, обставленное, ждущее.

Но теперь она просто стояла на другом конце лужайки в тёмно-синем платье, прижимая к груди программку выпускной церемонии и высматривая в толпе их сына.

Его бывшая жена.

Мать Ноя.

Мать Эммы.

Женщина, которую он когда-то любил с такой невинной силой, что теперь воспоминание об этом казалось не столько чем-то совершённым им, сколько войной, которую он пережил.

Она увидела его.

На мгновение её лицо изменилось. Именно отсюда и взялось это чувство. Не столько от того, что он увидел её, сколько от того, что увидел себя её глазами.

У Анны по-прежнему была эта способность. Даже теперь. Даже спустя столько лет. Её взгляд нашёл его, и на одну незащищённую секунду вся их история промелькнула у неё на лице: потрясение, боль, тоска, сожаление, жажда, любовь.

Потом она улыбнулась.

Осторожно. Вежливо. Как женщина, которая боится спугнуть дикого зверя.

Марк поднял руку в знак приветствия. Она пошла к нему.

Выпускную церемонию проводили под открытым небом, потому что колледж [в США college обычно означает вуз, а не среднее специальное учебное заведение] одинаково ценил традиции и неудобства. По зелёному газону тянулись ряды белых стульев; на них гордые родственники обмахивались программками под солнцем конца мая. Где-то мучительно настраивался духовой ансамбль. Чёрные мантии колыхались и хлопали на ветру. В воздухе густо смешались запахи скошенной травы, солнцезащитного крема, духов и тот едва уловимый казённый оптимизм, с которым молодых людей выпускают во взрослую жизнь, полную долгов [прежде всего студенческих кредитов, которыми в США часто оплачивают высшее образование].

Марк стоял у края площадки, зацепив солнцезащитные очки за ворот рубашки и сунув одну руку в карман тёмных джинсов, которые в пятьдесят четыре не имели никакого права сидеть на нём так хорошо.

Вот ещё одна вещь, которой он не ожидал. Тело. Будто время решило над ним подшутить, не заботясь о справедливости.

В тридцать шесть он чувствовал себя изношенным. Обмякший от офисной жизни, вымотанный детьми, он словно физически носил вокруг талии накопившийся стыд. В сорок от него остались жилы да усталость: он проверял ограды при свете налобного фонаря, таскал корм, стриг овец, пока не начинали гореть предплечья, спал в трейлере [здесь: double-wide — сборный жилой дом двойной ширины, а не автоприцеп] с детскими рисунками, приклеенными к холодильнику. В сорок пять он заметил, что на него смотрят другие женщины. В пятьдесят понял, что теперь на него смотрят и молодые — причём куда бесстыднее своих матерей.

Теперь, в пятьдесят четыре, у него было сухое, обветренное тело человека, который почти два десятилетия работал под открытым небом: сначала потому, что иначе было не выжить, а потом потому, что успех вознаградил его за это. Плечи — от тяжестей. Предплечья — от инструментов. Бёдра — от лошадей. Солнце, ветер и упорное нежелание сломаться сделали лицо резче. Седина легла в волосы и бороду ровно так, как придумало бы тщеславие, если бы ему когда-нибудь удалось заставить Марка заботиться об этом достаточно, чтобы всё спланировать.

На людях женщины называли его представительным, а то, что они говорили друг другу наедине, привело бы его в ужас.

Дочь называла это «фермерской сексуальностью», и он умолял её никогда больше так не говорить. Эмма ласково улыбнулась, поцеловала его в лоб и сказала: «Конечно, больше не буду, прости, папочка». Она по-прежнему была ангелом. По крайней мере, для него. Анна не выбрала бы это слово для описания своей дочери.

Его деловые партнёры — точнее, инвесторы, занимавшиеся франшизой, — выражались менее поэтично и называли это полезной частью бренда.

Компания «Уход за фермами и усадьбами Марка Рейнольдса» начиналась с него самого, живого трупа грузовика, картонной коробки инструментов и репутации человека, который приходит, когда обещал. Потом грузовиков стало два. Потом три. Затем появилась система расписаний. Потом — страховка, сотрудники, территории обслуживания, контракты на экстренный уход за животными, богатые любительские фермы, пожилые землевладельцы, владельцы лошадей, владельцы альпак, хозяева виноградников, уезжавшие в отпуск и обожавшие идею суровой деревенской сноровки, но не саму необходимость возиться в грязи.

Десять лет назад он бросил программирование. Он ожидал хаоса. Вместо этого испытал настолько чистое облегчение, что оно почти напоминало действие лекарства. Вот что имело для него значение. Он не надеялся и не предполагал, что добьётся такого успеха.

Теперь франшизы работали в трёх штатах, ещё по двум шли переговоры. Настоящий операционный директор с небольшим штатом избавил его от необходимости торчать в офисе, а одна женщина из Мэриленда хотела купить лицензию на его учебные программы.

И ещё ферма. Сто акров [около сорока гектаров].

Трейлер всё ещё стоял на месте, хотя больше был не нужен. Сначала Марк пристроил веранду. Потом поставил ограды. Затем — мастерскую. А потом выше по склону появился настоящий небольшой дом, который он строил не спеша, оплачивая поэтапно. Дом и правда был прекрасен: с широкой верандой по периметру, залитой солнцем комнатой для завтраков и окнами, развёрнутыми к пастбищу.

Супруги Уитакер, пожилая пара, владевшая землёй, с годами прошли путь от бодрых хозяев до немощных стариков, почти не участвовавших в повседневной жизни фермы. Детей у них не было. Или, по крайней мере, таких, которые приезжали бы к ним. Марк, Эмма и Ной стали им семьёй — благодаря множеству совместных ужинов, прорванных водопроводных труб, рождественских утр, поездок в больницу, сезонов окота, выпускных, дней рождения, похорон и общего горя в те минуты, когда это было важнее всего.

Теперь Уитакеры продавали ему ферму по такой щедрой цене, что Лора Беннетт, его адвокат, поинтересовалась, не скрывается ли там асбест, путаница с правами на воду или деменция.

Но там были лишь доверие и возможность оставить наследие. Уитакеры верили, что Марк сделает всё возможное, чтобы они до конца своих дней жили самостоятельно в собственном маленьком уголке фермы, а когда умрут — позаботится обо всём, чтобы их похоронили там же, в небольшом мавзолее на вершине тихого холма.

Вдобавок, поскольку Ной оканчивал колледж, дом, который Марк покинул восемнадцать лет назад, двумя месяцами ранее продали гораздо дороже миллиона долларов.

Это было последней нелепостью.

Обычный тесный загородный дом, когда-то казавшийся не столько собственностью, сколько тюрьмой, безо всяких заслуг со стороны кого-либо из причастных превратился в ещё один неожиданный куш. Ипотеку выплатили. Район вошёл в моду. Хорошие школы, кофейни в пешей доступности, удалёнщики, переселявшиеся за город с деньгами и собаками. Риелтор употребляла слова вроде «очаровательный», «обжитой» и «редкая возможность», а Марк вспоминал протекающие желоба, просроченные счета и мужчину, который лежал на жёстком матрасе и слушал, как за стеной плачет его бывшая жена.

Выручку они поделили. Анна получила свою половину. Марк — свою. Полюбовно, отчего Лора Беннетт до сих пор улыбалась.

Так что в пятьдесят четыре Марк, по большинству мерок, был богат. Ещё не настолько, чтобы иметь яхту, хотя, похоже, и это было не за горами. Но он был богат так, как имело значение для мальчика, которым он когда-то был, и отца, которым стал.

Никаких долгов. Никакого страха в продуктовом магазине. Никакой паники, когда одному из грузовиков требовалась новая коробка передач. Никакого падения сердца при виде конверта от адвоката.

Он мог выкупить ферму Уитакеров без ипотеки и теперь лишь ждал, когда достроят их новый, полностью доступный одноэтажный коттедж, чтобы окончательно вступить во владение.

Он мог помочь Эмме окончить ветеринарную школу без студенческих кредитов.

Он поможет Ною открыть консалтинговую фирму по сельскохозяйственной инженерии, о которой тот говорил со второго курса: дроны, датчики для орошения, картирование почв и модели ротационного выпаса, от которых Марк в равной мере чувствовал себя старым и гордым. И тракторы, конечно. Очень много тракторов.

Но важнее всего было то, что после колледжа и ветеринарной школы оба его ребёнка хотели вернуться домой.

Вот настоящее богатство.

Эмме оставался год до диплома ветеринара по крупным животным, и она хотела открыть практику на базе отцовского бизнеса — что, надо признать, было совершенно разумно с финансовой точки зрения. Ной, выпускавшийся сегодня, хотел проектировать устойчивые системы для небольших сельскохозяйственных участков и любительских ферм, «потому что большинство людей с деньгами и животными отделяет от случайного убийства кого-нибудь всего одна плохая таблица». Марк выбрал бы для слогана другие слова, зато этот был правдив.

Полуразвалившийся трейлер сделал именно то, о чём Марк молился, когда дети были маленькими.

Он сделал его бедность интересной.

А потом сделал его жизнь и их жизнью тоже.

Анна подошла к нему.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она посмотрела на него снизу вверх.

Анна всегда была красивой. И это не перестало быть правдой. Но красота изменилась. Красота либо меняется, либо становится гротескной. Её красота изменилась.

В сорок девять, почти в пятьдесят, у неё всё ещё были черты лица, заставлявшие незнакомцев оглядываться. Глаза оставались тёмными и выразительными. Губы сохраняли ту нежную, почти раненую полноту, из-за которой он когда-то забывал целые ссоры. Она, как всегда, хорошо одевалась, хотя теперь — с большей продуманностью. Тёмно-синее платье подчёркивало достоинства, не выдавая отчаяния. Волосы, к этому времени, вероятно, темнее, чем задумала природа, мягкими волнами спускались чуть ниже плеч.

Время, конечно, начало рассказывать свою правду, но не жестоко. Марк знал достаточно женщин — и старше, и моложе, — чтобы понимать: трагедии в этом нет.

Анна воспринимала это как приговор, но переносила его с достоинством. Марк видел и это. Вероятно, часть её едва начавшегося выздоровления. Что ж, молодец.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.

— Ты тоже. Как всегда.

Она улыбнулась. Ей нравилось, что он это признаёт. Для неё это никогда не утратит значения. Какое-то время они молча стояли рядом, глядя на ряды стульев.

— Ты его видел? — спросила она.

— Не видел с утра. Он прислал фотографию своей шапочки.

Анна улыбнулась — искренне и открыто.

— С трактором?

— С трактором.

Ной нарисовал на верху академической шапочки маленький зелёный трактор, а под ним написал: «ВООБЩЕ-ТО, ЭТО ИНЖЕНЕРИЯ».

Анна тихо рассмеялась.

— Господи, он совершенно не изменился.

— Ага.

— А Эмма?

— Насколько я знаю, паркуется. Она привезла Уитакеров.

Лицо Анны смягчилось.

— О, хорошо. Я надеялась, что они смогут приехать.

— Она ни за что не дала бы им это пропустить.

— Нет. Конечно.

Пауза.

— А Эллисон?

— Тётя Эллисон во Франции с детьми. Передала извинения и чек на круглую сумму.

— Я видела его последний фильм... как его, Люка... он был...

— Ужасный. Возможно, он худший режиссёр на свете. Но билеты продавать умеет.

Анна пожала плечами. Кто разберётся в таких вещах.

Потом она сказала:

— Я слышала о ферме.

Он взглянул на неё.

— О покупке?

Она кивнула.

— Ной рассказал.

— Пока ещё ничего не оформлено.

— Но оформят.

— Скорее всего.

— Это чудесно. Я серьёзно. Для всех вас. Наверное, Уитакеры вздохнули с облегчением.

— Надеюсь. Одноэтажный домик получается очень хорошим, и чем скорее его закончат, тем лучше. Большой фермерский дом теперь для них одно неудобство.

Она кивнула, затем отвела взгляд.

Марк научился оставлять молчание молчанием. На это тоже ушли годы. В их прежнем браке молчание всегда было комнатой, которую кто-нибудь из них спешил обставить. Теперь он мог спокойно стоять внутри неё.

Анна — нет.

— Он очень рад, что будет работать с тобой, — сказала она.

— Ной?

— Да.

— Ну, я тоже рад.

— И Эмма.

— Да. Это работа её мечты... лечить лошадей. Кто бы мог подумать. Впрочем, для них обоих.

— Теперь они постоянно об этом говорят. Не могут дождаться, когда выпустятся и приступят.

Он кивнул.

Анна посмотрела на выпускников в чёрных мантиях, собиравшихся у дальнего края лужайки.

— Это сделал ты, — тихо сказала она.

Он понял, что она имела в виду. Конечно, не диплом. Ной сам потрудился ради него. Как и Эмма, которая сделала даже больше необходимого. Анна тоже внесла немалый вклад, хотя история в голове Марка порой стремилась свести её роль к одному только причинённому ущербу.

Она была хорошей матерью. Это всегда оставалось правдой, и он никогда не позволял себе утешаться притворством, будто всё было иначе.

Она поддерживала для детей безупречный дом. Собирала обеды. Заполняла школьные документы. Сидела рядом, когда у них был жар. Возила на тренировки. Покупала подарки ко дню рождения. Справлялась с повседневным эмоциональным хаосом детей с умением, которое не отменяло сделанного ею с Марком, но существовало рядом с этим.

Главное — она не подпускала к ним свою болезнь. Не то чтобы сделала её невидимой: это было невозможно. Но детям не пришлось жить внутри неё. Анна следила за этим неукоснительно.

И всё же ферма была его.

Убежище. Волшебный трюк. Утешительный приз, ставший наследством.

— Мне повезло, — сказал он.

Анна бросила на него едва заметный взгляд.

— Ты работал до полусмерти.

— И это тоже.

— Ты всегда так делаешь.

— Что?

— Говоришь о своей дисциплине так, будто она сама с тобой случилась, а не была твоей заслугой.

На секунду перед ним возникла прежняя Анна. Та, которая видела его насквозь. Та, что всегда понимала, где в нём скромность, а где — уклончивость.

Потом это прошло.

— Возможно, — сказал он.

Она печально улыбнулась.

— Вообще-то, наверняка.

Вокруг них двигались люди. Семьи с цветами. Отцы в футболках-поло. Матери в платьях. Младшие братья и сёстры, скучающие и обгоревшие на солнце. Очаровательная молодая женщина в кремовом платье посмотрела на Марка, а потом посмотрела ещё раз.

Анна это заметила. Её губы едва заметно сжались. Он сделал вид, что ничего не увидел.

Это превратилось в нарастающий абсурд его жизни: женское внимание.

Что ещё хуже, после того как местный деловой журнал опубликовал ту дурацкую статью с фотографией, где Марк опирался на ограду рядом с великолепным каштановым конём, ему не принадлежавшим, и почти прямым текстом объявил его холостяком, женщины словно начали появляться из мест, где, как он и не подозревал, они только и ждали. Разведённые женщины. Вдовы. Замужние женщины, слишком долго улыбавшиеся ему на благотворительных вечерах. Молодые женщины, называвшие его «старой школой», словно это был флирт, а не антропологическое наблюдение. Особенно лошадницы — с пугающей прямотой и, судя по всему, совершенно без страха божьего.

Некоторым нравились деньги. Он не был идиотом. И проявлял в этом вопросе раздражающую осторожность.

Некоторым нравился миф: сам всего добился, суровый, умеет обращаться с животными, преданный отец, обманутый муж — если они знали достаточно его прошлого, чтобы приправить им фантазию.

Некоторым нравилось тело. Вот это по-прежнему ставило его в тупик. Он так долго считал себя мужчиной, которого никто не выберет для ничего не значащей связи, что теперь желание женщин заполучить его именно для такой связи казалось не торжеством справедливости, а канцелярской ошибкой.

Но они совершенно точно хотели — никакой ошибки не было. После Анжелики он ходил на свидания, соблюдая осторожность. На его вкус — слишком часто. Куда реже, чем ходили бы другие мужчины на его месте.

Он больше не был одинок. Даже если стал осмотрителен настолько, что женщины иногда принимали это за глубину. Возможно, это и была глубина. Возможно, всякая глубина — всего лишь рубцовая ткань.

Анна увидела, как на него взглянула ещё одна женщина.

Эта была ещё моложе. Может, лет двадцати восьми. Старшая сестра кого-нибудь из выпускников? Когда взгляд Марка скользнул по ней, она улыбнулась. Он вежливо кивнул и отвернулся.

Анна тихо засмеялась.

— Что? — спросил он.

Она покачала головой.

— Просто странно.

— Что именно?

Она посмотрела на него. На лице не было упрёка. Лишь какая-то усталая озадаченность.

— Смотреть, как они оценивают тебя, будто сочный стейк.

Он не ответил.

— Им всегда следовало так смотреть, — сказала она. — Конечно.

Это застало его врасплох. Похоже, она и сама смутилась своей откровенности.

— Я серьёзно, — сказала Анна. — Знаю, сейчас это звучит нелепо, или как манипуляция, или ещё бог знает что ты можешь подумать.

— Я так не думаю.

Она кивнула, не вполне ему веря.

— Ты всегда был... — Она поискала нужное слово, а потом тихо посмеялась над собой. — Ценным. Я не о деньгах — я всегда знала, что рано или поздно они появятся. Я о том, что ты всегда обладал настоящей ценностью. А я была слишком молода, глупа и тщеславна, чтобы понимать, какая ценность выдерживает испытание временем. То есть мои гены, очевидно, всё понимали: я родила от тебя детей и отчаянно пыталась тебя удержать, даже после того, как всё испортила. Но тогда по-настоящему я этого не понимала. Теперь вижу предельно ясно. Конечно, вижу уже много лет.

Он ничего не сказал.

Ветер шевельнул программку в её руках.

Анна первой отвела взгляд.

— В общем, — сказала она, — вот такая у меня, похоже, выпускная речь.

— Хорошая речь.

— Нет.

— Есть над чем поработать, — добавил он, раскрыв ладонь.

Она не ожидала шутки и рассмеялась. По-настоящему — тихо, но живо. А потом её глаза наполнились слезами.

Марк посмотрел в сторону толпы, давая ей время. Старая любезность, но не интимная. Скорее как придержать дверь.

Она осторожно провела краешком пальца под глазом, стараясь не испортить макияж.

— Прости, — сказала она.

— За слёзы? Это выпускной. Они практически обязательны.

— За то, что до сих пор так себя веду.

— Всё в порядке. Просто помни: сегодня день Ноя. Давай не будем превращать его в день о нас.

— Я знаю. Сцен я устраивать не стану.

— Я и не думал, что станешь.

Она посмотрела на него.

— Когда-то могла бы, — добавил он. — Но уже много лет я об этом не беспокоюсь. К тому же мне докладывают о твоих успехах — и ты удивишься, кто именно.

— Кто? Клэр? И почему это должно меня удивить?

— Ну, Клэр тоже, конечно. Но твой главный союзник в выздоровлении — Эмма.

Анна удивилась по-настоящему.

— Правда? Она почти ничего мне об этом не говорит. Я бы очень хотела, чтобы она рассказывала мне, как, по её мнению, всё продвигается.

— Только не дави на неё. Она постепенно оттаивает. Учится доверять. Просто... дай ей ещё времени. Предсказываю, что в конце концов всё устроится. И станет лучше.

— Может быть, — тихо ответила Анна, и глаза её блестели от слёз.

Ещё одно молчание.

Потом она сказала:

— Я им горжусь.

— Я тоже.

— И Эммой. Мы с ней ссорились, но, если честно, они оба выросли замечательными людьми.

— Да.

— Несмотря на нас.

Он задумался.

— И благодаря нам тоже.

Анна быстро взглянула на него.

Он не отрывал глаз от выпускников. Она впитала его слова. Он чувствовал, как она их впитывает.

Это была одна из небольших милостей, которые он в конце концов позволил им обоим: правда о том, что их поражение не было полным. Развод причинил детям боль. Разумеется. Он сформировал их. Заставил Эмму слишком рано стать наблюдательной. Наделил Ноя странной, оборонительной практичностью. Но их также неизменно любили двое родителей, которые после первых жестоких месяцев в основном сумели на них не истекать кровью.

В основном.

Бывали тяжёлые моменты.

Месяц, когда Эмма отказывалась возвращаться к Анне, обнаружив два использованных презерватива в мусорной корзине в ванной. Лето, когда Ной спросил, не «грустит ли мама в смысле свиданий», а Марк притворялся, будто не понял, пока Ной не сказал: «Пап, мне одиннадцать, я не альпака». Рождество, когда Анна плакала на кухне, а шестнадцатилетняя Эмма с жестокой праведностью дочерей сказала ей: «Ты не можешь превращать папу в бывшего мужа для эмоциональной поддержки. Тебе дали шанс наконец повзрослеть — вот и всё».

Анна больше не вышла замуж.

Мужчины у неё были. Конечно, мужчин было очень много.

Марк знал меньше, чем мог бы, но гораздо больше, чем хотел. Дети, как это водится, за долгие годы невольно снабжали его разведданными. Имена. Исчезавшие имена. Мужчины, на несколько секунд появлявшиеся на подъездной дорожке и навсегда исчезавшие, прежде чем им успевали придумать прозвище.

Главным поставщиком этих сведений была Эмма: мистер Сандалии, доктор Бабочка, мистер Зачёс, мистер Толстозадый, профессор Недокус.

С возрастом Анна не обрела свободу, которую себе представляла. Теперь Марк понимал эту трагедию лучше, чем ему хотелось.

Анне никогда не был нужен случайный секс. Ей нужна была значимость без плена. Желание, смешанное с благоговением. Мужчины, которые приближались бы к ней, словно к запретной стране, но не требовали гражданства. Когда ей было за тридцать, красота маскировала это противоречие. Мужчины охотно притворялись. Они задерживались, говорили нежно, превращали вечер в тайную главу не самого пошлого любовного романа.

Потом условия постепенно изменились.

В середине пятого десятка Анна всё ещё могла найти мужчин, которым требовалось её тело. Проблема была не в этом. Красивые женщины не лишаются доступа к мужчинам внезапно. В этом отношении мужчины несложны. Конференция, вечеринка у друзей, подходящее платье, подходящее освещение — кто-нибудь находился всегда.

Но романтика отступила. Не полностью, однако достаточно, чтобы она заметила.

Мужчины, которым нужны были лёгкие интрижки, с радостью её находили. А те, в чьих глазах она хотела быть увиденной, — значительные мужчины, серьёзные мужчины, те, в ком хватало нежности, умения жить и нравственного каркаса, чтобы рядом с ними желание казалось безопасным, — смотрели мимо или сквозь неё либо вежливо с ней обходились, а жизнь строили с женщинами, которым не пришлось потратить двадцать лет, чтобы понять: внимание — не то же самое, что преданность. С женщинами вроде Эммы, которая, похоже, полностью усвоила этот урок к пятнадцати годам и с тех пор выбирала себе пару соответственно.

В конечном счёте именно Эмма спасла мать — возможно, случайно. Несколько лет назад, в минуту жестокости, последствия которой ни одна из них до конца не исправила, она назвала Анну «304 на пенсии» [304 — англоязычный интернет-сленг: на перевёрнутом дисплее калькулятора число читается как hOE — шлюха].

Марк возненавидел это выражение ещё до того, как до конца его понял. Анна поняла сразу.

Какие бы трудности между ними ни возникали, назвать собственную мать шлюхой — значит перейти черту. Позже Эмма извинилась. Вроде бы. Тем рваным способом, каким взрослые дети извиняются, когда жалеют о ране, но не об оружии.

А Анна продолжала носить эти слова в себе. Марк видел, что носит до сих пор.

Потому что они дали имя страху, который уже жил в ней. Женщина, желавшая, чтобы её хотели всерьёз, в собственных глазах превратилась в женщину, которую мужчины хотели без всякого смысла. А уточнение «на пенсии» умножило ущерб десятикратно. Все кошмары Анны уместились в трёх простых словах.

И, конечно, извинение не положило конец ссоре.

Остальную часть разговора Анна пересказала Марку гораздо позже. В то время он знал лишь, что Эмма извинилась за оскорбление и что легче после этого не стало ни одной из них.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказала Анна. — Я осторожна. Никого из них при тебе не привожу. Ничего о них тебе не рассказываю.

— Знаю.

— Тогда какое всё это имеет к тебе отношение?

Эмма уставилась на неё. Анна почти сразу пожалела о вопросе.

— Ты разрушила нашу семью, — сказала Эмма. — Не могу поверить, что ты не понимаешь: это имело ко мне самое прямое отношение. Папочке пришлось там вкалывать до изнеможения. Он мог умереть — это имело бы ко мне отношение?

Анне нечего было ответить, поэтому она слегка сменила тактику. Она по чистой глупости ввязалась в битву, которую не могла выиграть.

— У нас с твоим отцом были проблемы, о которых ты ничего не знаешь.

— Ладно, — сказала Эмма. Спорить она не стала, но эти слова заставили её заледенеть. Заледенеть от ярости.

— Были.

— Ладно, мам. Но ты собиралась быть счастливой. Помнишь? Ты нам так говорила.

Анна помнила. В те годы она много чего им говорила. Некоторые вещи были правдой в ту минуту, когда она их произносила. Другие ей настолько отчаянно требовалось считать правдой, что она переставала замечать разницу.

— И иногда ты была счастлива, — продолжила Эмма. — Настолько, что я думала: ну и ладно. По крайней мере, хоть что-то хорошее из этого вышло.

Анна отвела взгляд.

— Но это никогда не длилось долго.

— Отношения не всегда складываются.

— Я не об отношениях. Я ничего не знаю об отношениях. Я о тебе.

Когда-то Эмма любила хорошее настроение матери. Музыку на кухне. Внезапные планы. Анна выходила из спальни красиво одетая, словно помолодевшая, и хотела куда-нибудь их отвезти, что-нибудь им купить, что-нибудь затеять. Сад. Путешествие. Полную перестановку в гостиной.

Всё было возможно. Всё до этой минуты понимали неправильно.

Будучи девочкой, Эмма позволяла увлечь себя этим потоком. Помогала двигать мебель, смотрела варианты жилья для отпуска, соглашалась, что мама выглядит счастливой.

А потом Анна переставала упоминать поездку. Мебель оставалась там, куда они её поставили. Неделю спустя Эмма находила мать в той же одежде, что была на ней вчера, — та стояла перед открытым холодильником, ничего из него не доставая.

Головная боль. Расстройство желудка. Работа. У Анны всегда находилось объяснение. Со временем Эмма перестала спрашивать.

— Я понимала ещё до того, как ты что-нибудь говорила, — сказала она матери. — Ты открывала дверь, и я уже знала: всё начинается снова.

Анна попыталась улыбнуться.

— Значит, теперь мне запрещено менять настроение.

— Господи боже.

— А что я должна думать?

— Что я знаю, как ты выглядишь, когда счастлива. И знаю, как выглядишь, когда делаешь *это*.

Эмма уже плакала, и от этого злилась ещё сильнее.

— Ты говоришь слишком быстро. Не можешь усидеть на месте. Строишь все эти планы, а если кто-то задаёт один обычный вопрос — приходишь в ярость. Начинаешь что-нибудь посреди ночи. Покупаешь ненужные вещи. Всё чудесно, а любой, кто с этим не согласен, пытается всё испортить.

Анна молчала.

— А я уже жду.

— Чего?

— Ты знаешь.

Она знала.

Тех утр, которые была не в силах встретить. Сообщений, перечитанных столько раз, что смотреть на экран уже не требовалось. Тошнотворных усилий, которых стоило одеться и пойти на работу с ощущением, будто внутри неё всё выскоблили.

Она считала, что неплохо скрывает эти недели. Но скрыла лишь их причину.

— Раньше я тревожилась, когда тебе было плохо, — сказала Эмма. — Потом начала тревожиться, когда тебе плохо не было. Ты понимаешь, насколько это ненормально? Ты улыбалась мне, а я хотела плакать.

Анна прикрыла рот рукой.

— Я никогда не хотела, чтобы ты всё это видела.

— Знаю.

— Я изо всех сил старалась оградить вас от этого.

— Знаю, мам. Но ты не понимаешь, что всё в тебе, изо дня в день, зависело от того, когда ты получишь следующую дозу.

Дозу. Это едва не сломало Анну окончательно. Прямо там, в ту же минуту.

— Я тебя не ненавижу, — сказала Эмма. — Я ненавижу возвращаться домой и гадать, какую из тебя застану. Ненавижу, что иногда не приезжаю, потому что не могу выносить тебя такой.

Анна подняла глаза.

— Можешь не приезжать.

— Вот. Опять. Ты уже это делаешь.

— Что делаю?

— Превращаешь всё в то, от чего можешь отказаться. Ладно, Эмма не приедет. Ладно, я останусь одна. Словно это хоть что-то исправит.

Тогда Анна заплакала по-настоящему.

Эмма осталась сидеть на своём стуле.

Годами Анне удавалось воспринимать каждый срыв как отдельную беду. Этот мужчина солгал. Тот её напугал. Другому было нужно меньше, чем он обещал. Она ошиблась, слишком рано доверилась, не вовремя поддалась одиночеству.

Эмма пережила их всех, не зная ни одного имени.

— А что, если я не смогу остановиться? — спросила Анна.

Выражение лица дочери изменилось.

— Я не знаю.

Это был испуганный ответ. Анна услышала и это.

— Я не знаю, как тебе помочь, — сказала Эмма. — Никогда не знала. Пожалуйста, обратись к тому, кто знает.

---

И Анна обратилась. Об этом знали только она и Клэр. Больше никто. Анна не объявляла о новом начале. Она объявляла о достаточном количестве новых начал. Вместе они нашли психотерапевта, который работал с компульсивным сексуальным поведением.

На первом приёме Анна начала с брака. Потом рассказала о Мерсер. Затем о разводе.

Она умела объяснить, как оказалась в том или ином месте. В её изложении почти любой пункт назначения звучал неизбежным.

В конце концов она замолчала.

— Я продолжаю это делать, — сказала она.

Психотерапевт ждал.

— Даже теперь. После всего.

Нужно было сказать больше, но прежде ей пришлось какое-то время просто посидеть там.

Она начала ходить в группу восстановления. Нашла наставницу и приступила к работе по двенадцати шагам [модель групп взаимопомощи, созданная «Анонимными алкоголиками» и позднее адаптированная для других зависимостей]. В иные вечера Анна ехала на встречу в ярости оттого, что встреча ей необходима, а в иные сидела на парковке, пытаясь уговорить себя войти.

Как правило, она всё-таки входила.

Поначалу ей хотелось рассказать Эмме, как усердно она работает. Хотелось, чтобы дочь знала о каждом приёме, каждой встрече, каждой трудной вещи, в которой Анна призналась.

Вместо этого она рассказала об этом наставнице.

Эмма, кажется, знала, что мать получает помощь. Анна решила, что этого достаточно.

Перемены долго не становились заметны. Плохие недели всё ещё случались. Порой Анна по-прежнему испытывала прежнюю, упоительную уверенность: всё можно исправить, если её захочет правильный мужчина. Умение распознать это чувство не означало, что она сразу согласилась от него отказаться.

Но она начала звонить кому-нибудь прежде, чем поддаться ему. Начала рассказывать психотерапевту о происходящем, пока оно ещё происходило и у неё оставалась возможность поступить иначе.

Однажды вечером Эмма, приехавшая из университета, застала Анну притихшей и уставшей. Они вместе приготовили ужин. Анна спросила о том, что Эмма упоминала на прошлой неделе, и помнила достаточно, чтобы задать ещё один вопрос.

Уехав, Эмма по дороге в университет позвонила Марку.

— С ней всё нормально? — спросил он. — Что случилось?

— Ничего. Мы поужинали.

Он ждал.

— Она не притворялась счастливой, — сказала Эмма. — Но была со мной. Мы поговорили. Было хорошо.

Прошло несколько миль, прежде чем она добавила:

— Сегодня мне не страшно оставлять её одну.

— --

Потом таких вечеров стало больше.

Эмма начала задерживаться дольше. Ной перестал искать поводы уйти сразу после ужина. Анна узнавала о событиях в их жизни, пока те ещё происходили, а не недели спустя, когда кто-нибудь предполагал, что ей уже всё известно.

Какое-то время оба ребёнка сохраняли настороженность. Доверие возвращалось неровно. Один необычно восторженный день всё ещё мог напугать Эмму; один звонок без ответа всё ещё мог заставить Ноа искать сестру.

Анна понимала почему. И всё чаще выдерживала это понимание, не прося их утешить её. И не бросаясь к Марку.

Она продолжала ходить на приёмы и встречи. Случались неудачи и периоды, когда усилия, казалось, полностью её истощали. Поначалу рассказы Эммы Марку были осторожными, потом стали теплее. Иногда в её голосе звучало почти желание защитить мать.

— Она старается, пап.

— Я знаю.

— Нет. Я хочу сказать, она по-настоящему старается.

Он начал в это верить.

А ещё он начал понимать, сколько печали осталось, когда Анна перестала пытаться от неё сбежать. Ей предстояло отчитаться за многие годы. Дети взрослели. Выздоровление позволило ей яснее увидеть содеянное, но не вернуло потерянные годы.

Долгое время Марк хотел, чтобы она поняла, чего лишилась. Представлял, что испытает удовлетворение. В действительности же он поймал себя на желании, чтобы ей было не так больно.

— --

Порыв ветра подхватил программку в руках Анны. Она прижала разлетавшиеся страницы к ладони, а Марк снова обратил внимание на толпу, ждущие семьи и их сына, который находился где-то среди чёрных мантий.

Анна сказала:

— Можно тебя кое о чём спросить?

Он едва не улыбнулся.

— Исторически опасное начало.

Она тихо засмеялась, но на него не посмотрела.

— Ты счастлив?

Он задумался.

Честный ответ пришёл не сразу. Счастье не было состоянием, о котором он мог уверенно заявлять во всеуслышание. Он верил в удовлетворение. В пользу. В покой, царивший в отдельных комнатах. В вид машин его детей у себя на подъездной дорожке. В кофе на веранде перед рассветом, пока на морозе от лошадей поднимается пар. В выплаченную зарплату. В ровную линию ограды. В Эмму, которая ласково ругается на хромую козу. В Ноя, объясняющего устройство систем.

— Думаю, да, — сказал он.

Анна кивнула.

— Хорошо.

Он взглянул на неё.

— А ты?

Вопрос удивил их обоих.

Анна опустила взгляд на программку в руках.

— Нет.

Он оценил отсутствие притворства.

— Мне жаль, — сказал он.

Она покачала головой.

— Не надо.

— Я могу сожалеть, не неся за это ответственности.

Её лицо изменилось.

— Долго же ты этому учился.

— Да.

Она подняла на него глаза.

— Мне одиноко, но это ты знаешь. Трудно быть счастливой в одиночестве, сколько бы костылей у тебя ни было и сколько бы книг ты ни прочитала о том, как стать целостной личностью или обрести душевное здоровье.

Он кивнул. Ему понадобилась всего одна книга, хотя с тех пор он прочёл много других. Но он никогда не был болен так, как она.

Выпускники начали строиться в колонны. Где-то раздались радостные крики: кто-то заметил сына или дочь. Распорядитель из числа преподавателей взмахами рук наводил порядок с самодовольством человека, который не распоряжается ничем важным и наслаждается этим.

Анна не отрывала глаз от толпы в чёрных мантиях.

— Я всё ещё тебя люблю, — сказала она.

Вот оно. Опоздало на восемнадцать лет — и никуда не исчезало.

Марк продолжал смотреть прямо перед собой.

— Знаю, — сказал он, как говорил уже сотню раз. — Я всегда знал. Любовь никогда не была проблемой.

— Я пыталась перестать быть человеком, рядом с которым ты никогда не будешь в безопасности, но ты с самого начала был прав. В одиночку я бы никогда не справилась. Сначала мне нужно было сдаться перед правдой, а на это у меня ушло очень, очень много времени.

— Ты имеешь в виду правду двенадцати шагов?

Она кивнула.

— Что я бессильна перед этим, — сказала она. — Что моя жизнь стала неуправляемой. И что сила, превосходящая мою собственную волю, может вернуть меня к здравомыслию. Если вкратце, это примерно половина сути — и всё описывало меня в точности.

Она провела большим пальцем по сгибу программки.

— Я всё думала, что следующее обещание сдержу. Потому что так искренне верила в него, когда давала.

Марк ждал.

— И продолжала говорить, что люблю тебя. Восемнадцать лет. Будто рано или поздно ты услышишь, насколько я искренна, и вернёшься домой.

Её голос дрогнул.

— Я превращала чувство в обещание. Каждый раз, произнося эти слова, я хотела, чтобы ты услышал: мне снова можно доверять. Но я не проделала необходимой работы. Я даже не понимала, сколько помощи мне для этого нужно.

Она посмотрела на него.

— Я могла любить тебя всем, что у меня было, и всё равно оставаться человеком, любовь к которому причиняла бы тебе боль.

Он выдержал её взгляд.

— Прости меня, Марк. За то, что так долго заставляла тебя снова и снова это объяснять. За все те разы, когда тебе приходилось защищаться от меня, а я смотрела на тебя так, будто ты жесток.

Он помолчал.

— Спасибо. Для меня очень много значит услышать это от тебя, Анна.

Он повернулся к ней, тихо сказал: «Иди сюда», — и раскрыл объятия.

Она замешкалась, слегка потрясённая, затем шагнула ближе и обхватила его руками. Сложенная программка прижалась к его спине. Он держал её, пока она глубоко и неровно дышала у него на плече. Когда они отстранились друг от друга, её ладонь ещё на миг задержалась на его руке.

Затем она кивнула, взяла себя в руки и снова повернулась к выпускникам.

Церемония началась. Грянула музыка — к счастью, громкая, — и выпускники торжественно двинулись к стульям. Семьи поднялись. Телефоны взмыли вверх, словно подношения.

Марк заметил Ноя раньше Анны и показал ей.

Анна резко вдохнула.

— Там, — сказал Марк.

— Вижу.

Чёрная мантия. Криво сидящая шапочка. Он смеётся над словами приятеля. Уже мужчина — или достаточно близко к тому, чтобы разница существовала лишь для родителей. Сын унаследовал плечи Марка, глаза Анны и собственную особенную походку, словно любой путь существовал затем, чтобы его изучить, улучшить и в конце концов снабдить более качественным дренажом.

Ной заметил их.

На секунду он вскинул обе руки, смущённый собственной радостью, а потом указал на верх шапочки, хотя утром уже прислал им фотографию.

«Вообще-то, это инженерия».

Марк рассмеялся. Анна тоже, и по её щекам текли слёзы.

Несколько минут они были просто родителями. По крайней мере, по мнению Марка, это, несомненно, было лучшим из того, чем им удалось остаться.

Они смотрели, как Ной садится. Как проходит процессия преподавателей. Как президент колледжа начинает речь об ответственном управлении, инновациях, долге и прочих словах, которые выпускники забудут ещё до обеда. Солнце согревало плечи Марка. Кто-то за их спинами слишком громко шептался о парковке.

Анна сидела рядом. Не касаясь его, но достаточно близко, чтобы история оставалась с ними.

И всё же достаточно далеко, чтобы сохранялся покой.

Когда ряд Ноя наконец поднялся, Анна так сильно стиснула программку, что та согнулась. Марк подался вперёд, уперев локти в колени.

— Ной Рейнольдс, — объявил ведущий.

Их сын пересёк сцену.

Рядом Анна издала тихий, надломленный звук. Марк громко хлопнул раз, другой, а потом продолжил аплодировать, невольно расплываясь в улыбке, пока Ной пожимал руку декану и принимал папку для диплома. Эмма, сидевшая где-то позади них с Уитакерами, завопила так громко, что испугала целый ряд бабушек и дедушек.

Ной обернулся на звук, нашёл глазами их всех и улыбнулся. А потом победно вскинул кулак.

Эта улыбка наконец распахнула Марка настежь.

Гордость с такой силой хлынула сквозь него, что пришлось откинуться на спинку стула.

На одно великолепное мгновение не существовало ни развода, ни предательства, ни фермерского бизнеса, ни продажи дома, ни денег, ни одиночества, ни сожалений. Только его сын, пересекающий сцену навстречу выбранной жизни, и поразительный факт: каким-то образом, пройдя через всё это, мальчик вырос достаточно цельным, чтобы так улыбаться.

Теперь Анна плакала в открытую.

Марк протянул ей сложенный носовой платок из кармана.

Она посмотрела сначала на него, потом на Марка.

— Ну конечно, у тебя есть носовой платок.

— Я работаю с животными. Это не так по-джентльменски, как выглядит.

Она рассмеялась и взяла платок.

Её пальцы коснулись его пальцев, но теперь молнии не было. Только кожа и память. Только тихая печаль о чём-то, что когда-то значило бы гораздо больше.

После церемонии воцарился хаос.

Семьи хлынули на лужайку. Выпускники обнимались, кричали, позировали, обливались потом под чёрными мантиями. Первой появилась Эмма — высокая, загорелая, с заплетёнными в косу волосами; позади неё медленно двигались Уитакеры, похожие на монархов, замаскированных под старых фермеров.

— Папа! — позвала Эмма.

Марк едва успел приготовиться, прежде чем она его обняла. В конце концов, они не виделись целый день. Самая крутая и опасная папина дочка во всём штате — так она когда-то сказала о себе. С детства она обнимала его крепко, словно ласка была методом обращения со скотом. Он обхватил её обеими руками и поцеловал в макушку.

— От тебя пахнет лошадью, — сказал он.

— Потому что я лучше всех здесь.

— Очевидно.

Она отстранилась, сияя глазами.

— Ты видел его шапочку?

— Видел.

— Он думает, что смешной.

— Он и есть смешной.

— Иногда он бывает смешным. Не поощряй его.

Анна осторожно подошла к ним.

Эмма её увидела.

Между ними что-то промелькнуло.

Их отношения уцелели, но так, как уцелевал старый перелом: всё работало, реагировало на погоду, но никогда не становилось до конца незаметным.

— Привет, мам, — сказала Эмма.

— Привет, милая.

Они обнялись.

Анна не отпускала чуть дольше, чем ожидала Эмма. Эмма позволила ей. Марк знал: это тоже любовь.

Потом появился Ной.

Он пробирался сквозь толпу с наполовину расстёгнутой мантией, держа шапочку в руке; лицо раскраснелось от жары и радости.

— Вообще-то, — сказал он, прежде чем кто-либо успел заговорить, — теперь я дипломированный тракторный король!

Эмма оглушительно завопила в знак согласия и бросилась обнимать его первой, снова напугав тех же бабушек и дедушек, которые не ожидали от неё повторения.

Следующим Марк притянул сына к себе. Ной рассмеялся, а потом крепко обнял его в ответ.

На секунду Марк почувствовал в нём трёхлетнего малыша, который когда-то торжественно объявил, что у динозавров были кости. Потом взрослого мужчину. Потом обоих разом.

— Я тобой горжусь, — сказал Марк.

— Я знаю.

Марк отстранился.

Ной ухмыльнулся.

— То есть спасибо.

— Так-то лучше.

Следующей его обняла Анна. Она почти сразу расплакалась.

Ной, унаследовавший практичную нежность Марка и эмоциональную чуткость Анны, держал её в объятиях и с лёгкой паникой смотрел поверх её плеча на Эмму.

«Разбирайся», — беззвучно произнесла Эмма.

Ной похлопал Анну по спине.

— Мам, после выпускного мы ещё увидимся. Меня не запускают в космос для вторжения на Клендату [планету инопланетных жуков из романа и фильма «Звёздный десант»], обещаю.

Анна сквозь слёзы рассмеялась и отпустила его.

— Знаю. Прости.

— Всё нормально.

До них добрались Уитакеры, после чего начались новые объятия, поздравления и фотографии. Мистер Уитакер, теперь более худой, но по-прежнему зоркий, крепко пожал Ною руку и сказал:

— Сельскохозяйственный инженер. Хорошо. Может, наконец объяснишь своему отцу, что его план дренажа у южного пастбища никуда не годится.

— Он никуда не годится, — сказал Ной.

Марк указал на него пальцем.

— Осторожнее, мальчик с дипломом. Эта система отводит настоящие стоки, а не просто дорогие формулы.

Миссис Уитакер поцеловала Ноя в щёку, а потом, для равновесия, Эмму.

— Мы так гордимся вами обоими.

Во время этого разговора Анна стояла чуть поодаль.

Марк заметил.

Уитакеры стали семьёй с его стороны. Не по закону. И никогда не со зла. Но в эмоциональной бухгалтерии детских жизней ферма пустила вокруг них собственные корни. В теории Анне там всегда были рады, однако на практике она редко чувствовала себя уютно. Это место выросло из жизни, начавшейся после неё.

Она это знала.

Ной повернулся к Анне.

— Мам, ты ведь идёшь с нами обедать?

Анна моргнула.

— Ой. Я не хочу мешать, если...

— Мам, — простонал он так, словно одна секунда её колебаний досаждала ему уже неделю. — Ты идёшь.

Эмма добавила:

— Мы уже посчитали тебя.

Анна слишком быстро посмотрела на Марка.

Он кивнул.

— Конечно.

Её лицо смягчилось от благодарности, и от этого ему, конечно же, стало грустно и неловко.

Обедали в ресторане фермерской кухни [формат farm-to-table: ресторан закупает продукты напрямую у местных фермеров], который Ной выбрал главным образом потому, что шеф-повар закупал ягнят у одного из клиентов Марка — человека приятного, хотя и непростого. За столом было слишком шумно и радостно, чтобы призраки могли взять верх. Ной рассказывал о провалах выпускного проекта. Эмма с чрезмерным для сидящих за едой энтузиазмом описывала хирургическую практику. Мистер Уитакер задремал между блюдами примерно на четыре минуты, а потом с достоинством это отрицал.

Анна смотрела на детей. Марк заметил, *как* Анна на них смотрит.

И тогда он увидел полную форму её одиночества.

Оно было не совсем романтическим. И заключалось не только в сексуальном унижении, хотя Марк знал: оно тоже жило в ней — разъедающее и тайное. Одиночество было шире... и лежало в самой конструкции её жизни.

Анна оставалась центром детства их детей, потому что дом делал её центром. Школа, распорядок, спальни, повседневная жизнь. Но колледж перекроил карту.

И теперь, во взрослой жизни, дети тянулись к ферме.

К нему.

Не то чтобы прочь от неё, но уж точно не к ней.

Ветеринарная жизнь Эммы будет вращаться вокруг бизнеса. Инженерное будущее Ноя — тоже. Внуки, если однажды появятся, вероятно, будут считать ферму центром семьи. Праздники станут отмечать там, потому что там будет столовая на четырнадцать человек, камины, животные, простор, традиции, работа, которую нужно делать, смысл, который можно унаследовать.

Анна сохранила дом, а теперь дом продали.

Что осталось у неё?

Квартира, которую она ещё не научилась называть домом. Работа в некоммерческой организации с лучшей, чем прежде, зарплатой, но без настоящего влияния. Подруги, которые либо вышли замуж, либо вышли повторно, либо отвратительно развелись, либо свободно заговорили на жаргоне душевного благополучия. Мужчины, писавшие после десяти вечера, которым она теперь уже не могла по-настоящему ответить «да», и свидания, превращавшиеся в выпивку, а затем в ничто. Желание, когда-то обещавшее расширение мира, теперь быстро сужалось до доказательства её одноразовости.

И Марк, ставший именно таким мужчиной, до которого ей больше не дотянуться.

В конце обеда Ной поднял бокал.

— За папу, — сказал он.

Марк нахмурился.

— Даже не думай. Ну же.

— Вообще-то, думаю, — сказал Ноа.

Эмма ухмыльнулась.

— О да. Ещё как.

— Никаких речей обо мне на обеде в честь твоего выпуска.

— Это тост, а не речь.

— Разница кажется ненадёжной.

Ной его проигнорировал.

— За папу, — повторил он. — Который переехал в трейлер, когда мы были слишком малы, чтобы понять, что он на мели, а потом каким-то образом превратил его в самое классное место на земле, а затем выстроил целую империю из столбов для ограды, стрижек альпак и сломанных дверей амбаров.

Эмма подняла бокал.

— Американская мечта.

Мистер Уитакер добавил:

— С навозом.

— С навозом, — согласился Ной, но потом снова повернулся к Марку. — А если серьёзно: даже когда тебе самому едва хватало на еду, ты работал, не жалея рук, чтобы у нас были хороший дом, хорошие школы и всё то, чего не было у тебя. Потом ты создал для нас место — буквально из одних только мечтаний и изобретательности. А затем построил на этом бизнес, где мы с Эммой и многие другие научились любить такой образ жизни. И теперь мы вернёмся и поможем тебе строить следующую его часть.

Марк опустил глаза, потому что внезапно перестал доверять собственному лицу.

Анна рядом с ним сидела совершенно неподвижно.

Голос Ноя смягчился.

— Так что да. За папу.

Все подняли бокалы.

Марк прочистил горло.

— Спасибо.

Эмма наклонилась к нему.

— Эмоциональный запор, но сойдёт.

— Ветеринарная школа сделала тебя слишком критичной.

— Я и раньше была критичной.

— Верно.

По столу прокатился смех.

Потом Эмма пнула Ноя под столом, они обменялись взглядами, и он добавил тост за маму — но уже не такой прочувствованный. Поблагодарил её за всё сделанное, но не смог добавить к этому мифическую историю.

Миф принадлежал Марку.

— --

После обеда на парковке компания начала разъезжаться по машинам и своим делам. Эмма заказала автомобиль, чтобы Уитакеры вернулись в гостиницу и немного отдохнули. Сама она поедет с Марком; позже по пути на ферму они заберут Уитакеров. Ной собирался провести какое-то время с друзьями, а на следующее утро приехать на ферму, чтобы «начать жизнь после колледжа». Он намекнул, что начало может включать сон до полудня с последующим объяснением Марку, почему все его программы никуда не годятся.

Анна осталась рядом с Марком, пока Эмма помогала миссис Уитакер устроиться в подъехавшей машине.

— Я и правда не знаю, что делать с остатком своей жизни, — сказала она, когда они отошли в сторону. — Есть идеи?

— Пока продолжай делать то, что делаешь. Это работает.

— Знаю. — Она посмотрела на их детей. — Просто... я потеряла ориентиры.

— Ты снова найдёшь почву под ногами, — сказал он, — если продолжишь работать над собой.

Она кивнула. На другом конце парковки Эмма закрыла дверцу и помахала вслед Уитакерам.

Анна вытерла под одним глазом, затем посмотрела на Марка.

— Ты с кем-нибудь встречаешься?

Он взглянул на неё.

— До меня дошёл слух, — сказала она. — Что ты, возможно, кого-то встретил. Кого-то важного.

— Эту часть жизни я оставлю при себе, Анна.

Она кивнула.

— Хорошо.

Какое-то время она рассматривала ключи в своей руке.

— Боюсь, я опоздала, — сказала она.

Он ждал.

— С выздоровлением. Для тебя, я имею в виду.

— Я рад, что ты выздоравливаешь.

— Знаю. — Она сглотнула. — И ты, разумеется, не обязан давать мне ещё один шанс только потому, что я начала поправляться на двадцать лет позже, чем следовало.

А потом добавила тише:

— Тебе нужно позволить кому-нибудь любить тебя.

Он посмотрел на детей. Она не стала заполнять молчание.

Долго смотрела на него.

— Надеюсь, кто-нибудь сумеет любить тебя как следует.

Это была вторая по-настоящему великодушная вещь, которую она сказала за день.

— Спасибо.

Она кивнула и повернулась к своей машине.

Какое-то время он смотрел ей вслед, потом тихо сказал:

— Подожди.

Не дожидаясь ответа, он пересёк парковку и подошёл к своему пикапу. Анна смотрела, как он открыл пассажирскую дверь, наклонился внутрь и полез под сиденье. Вернувшись, он держал небольшую книгу в мягкой обложке, почти истёршуюся от частых прикосновений.

Обложка была в заломах. Уголки побелели. Корешок держался на полоске скотча.

Он протянул книгу. Анна опустила взгляд

«Беседы и Энхиридион» Эпиктета.

Её рука остановилась, не дотянувшись до книги.

— Это тот самый экземпляр? Который тебе дала в поезде девочка?

Марк кивнул. На мгновение он вспомнил поезд. Как Эм-Джей смотрела на него с серьёзной, необъяснимой тревогой в глазах цвета морского стекла. Ребёнок, протягивающий ему книгу, и обещающий молиться за него. Он хранил её подарок восемнадцать лет.

Теперь Анна стояла и смотрела на книгу, не поднимая рук.

— Я ненавидела эту книгу, — сказала она.

— Знаю.

— В колледже мне казалось, что он учит людей смиренно сдаваться. Я отмахнулась от него. Но потом, когда ты начал его читать...

Она посмотрела на Марка.

— Я всё ещё могла до тебя достучаться. Я это знала. Ты слушал меня, и я видела, что способна тебя поколебать. Но ты всё равно говорил «нет».

Он ждал.

— Мне казалось, это хуже, чем если бы тебе стало совсем всё равно.

На другом конце парковки Ной рассмеялся над словами одного из друзей. Анна взглянула в его сторону, затем снова на книгу.

— Ты говорил мне, что будешь делать. С чем готов мириться. А потом действительно этого придерживался. Я могла называть тебя холодным или эгоистичным, могла говорить, что ты не понимаешь любви. Ты давал мне договорить.

Её голос стал тише.

— И всё равно не отступал от сказанного.

Марк помнил, как трудно это было. Часы перед такими разговорами и часы после них. Как он перечитывал один и тот же отрывок, потому что накануне вечером понял его, а к утру утратил понимание.

Анна видела ответ, который он в конце концов давал. Но редко видела, чего ему стоило его дать.

— Я винила эту книгу, — сказала она. — Думала, что она отняла у меня мужа.

Она подняла на него глаза.

— Но это сделала я. Я уже отняла тебя сама. Потом я в конце концов поняла, что книга действительно тебе помогает, — продолжила Анна. — Я знала. Отчасти поэтому и ненавидела её. Тебе становилось лучше, но ты не возвращался.

Он коротко кивнул.

— Я отняла у тебя почти всё. А потом возненавидела то, что помогало тебе вставать по утрам.

Марк опустил взгляд на потёртую обложку.

Годами он открывал эту книгу, держа в уме очередную насущную беду. Судебное заседание. Разговор с Анной. Ещё одну ночь без детей. Он искал в ней достаточно помощи, чтобы пережить несколько следующих часов.

А за эти годы, пока он работал, читал, терпел неудачи и пробовал снова, вокруг книги выросла его жизнь. Он стал отцом, на которого дети могли положиться. Создал дом. Нашёл стоящую работу. Научился принимать доброту, не ожидая, что её вот-вот отнимут.

Теперь он мог стоять здесь с Анной и желать ей добра.

Он снова вспомнил ребёнка в поезде.

— Без неё я не стал бы тем человеком, которым стал, — сказал он.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Я знаю.

Наконец она протянула руку. Он положил книгу ей в ладони.

Она держала её бережно, подложив одну ладонь под повреждённый корешок, а потом открыла. Несколько отрывков были подчёркнуты карандашом. Некоторые линии почти стёрлись. Другие так сильно вдавились в бумагу, что на страницах остались неглубокие борозды.

Анна коснулась одной большим пальцем.

— Раньше я думала, что она сделала тебя холодным.

Марк промолчал.

— Но она помогла тебе сохранить достоинство, — сказала Анна. — Мне стыдно за то, как меня это злило.

Она закрыла книгу и прижала к себе.

— Ты уверен, что хочешь отдать мне именно этот экземпляр?

— Да.

— Но ты хранил его столько лет.

— То, что он мне дал, осталось со мной. Прекрасная возможность вернуть его вселенной. Может быть, я побуду твоим ангелом.

Она долго смотрела на него.

— Ты всегда был моим ангелом, Марк. И сейчас остаёшься. Спасибо.

Он кивнул.

— Я больше не знаю, кто я, Марк.

— Тогда продолжай выяснять. Ты уже этим занимаешься.

Анна посмотрела на детей.

— А с чего начал ты?

Он проследил за её взглядом.

— С того, что был рядом с ними.

Её губы задрожали.

— Этого недостаточно, чтобы исправить мою жизнь.

— Нет, — мягко сказал он. — Недостаточно.

Ответ причинил ей боль. Он позволил этой боли остаться. Некоторые проявления милосердия становятся ложью, если приходят слишком быстро.

— Но для начала этого хватит.

Анна снова опустила взгляд на книгу. Слеза упала на обложку, и выцветшая бумага потемнела.

— Почему ты отдаёшь её мне? — спросила она.

Марк задумался.

“Потому что я ненавидел тебя, а потом перестал.”

“Потому что месть наскучила.”

“Потому что ты всё ещё нужна детям.”

“Потому что какая-то часть меня навсегда запомнит сияющую красавицу, на которой я женился.”

“Потому что одиночество — не правосудие.”

“Потому что я знаю, каково это — чувствовать себя в ловушке.”

Вслух он сказал только:

— Потому что она помогла мне.

Анна медленно кивнула.

А потом одарила его тихой, сокрушённой улыбкой

— Всё чинишь ограды.

— Профессиональная привычка.

— Нет, — сказала она. — Просто ты такой человек.

Он не знал, что на это ответить.

На другом конце парковки Эмма обернулась в поисках матери и подняла руку.

Анна подняла свою в ответ.

Небольшой жест. Он чего-то ей стоил. И что-то ей дал.

— Нужно попрощаться с ними, — сказала Анна.

Марк кивнул.

Она положила ладонь ему на руку.

— Поздравляю, Марк.

— С выпуском Ноя?

— Со всем.

Он кивнул.

— И тебя поздравляю.

Она удивилась, затем обрадовалась. А потом опечалилась.

— Спасибо.

Они вернулись к остальным.

Ной всех обнял, а потом указал на Эмму и Марка.

— Завтра, — сказал он. — Рабочее совещание по делам фермы в полдень.

— Ты проснёшься к полудню?

— Конечно. Вы двое начинайте готовить завтрак около одиннадцати — запах меня разбудит!

Эмма покачала головой.

— Уф, он станет невыносим. Мы точно хотим, чтобы этот самодовольный засранец был нашим партнёром по бизнесу?

— Нашим? — спросил Марк. — Кроме того, он всегда был слегка самодовольным и невыносимым. Это у него от сестры.

— Хамство.

Анне удалось улыбнуться. Эмма поцеловала её в щёку и отвернулась, чтобы попрощаться с друзьями Ноя.

Марк смотрел, как Анна отошла и села в свою машину. Какое-то время она сидела за рулём, не заводя двигатель. Потом посмотрела на него через ветровое стекло.

Он поднял руку. Она сделала то же самое, в последний раз печально улыбнулась, кивнула ему и уехала. Марк стоял и смотрел, пока её машина не скрылась из виду.

Эмма, наблюдавшая за всем разговором, подошла и встала рядом.

— Ты в порядке?

Он посмотрел на дочь.

— Да.

Она изучала его скептическим взглядом будущего ветеринара, уже ставящего диагноз животным, которые не способны ничего объяснить. Тем самым скептическим взглядом, которым наблюдала за родителями с десяти лет.

— А мама в порядке?

— У неё тяжёлый день.

Эмма посмотрела туда, куда уехала Анна.

— Знаю.

На её лице промелькнула вина — быстрая и давняя.

— Иногда я обращалась с ней ужасно.

— Да.

Эмма бросила на него взгляд.

— Ты должен сказать «нет» и успокоить меня.

— Я больше не лгу.

Она вздохнула.

— Знаю. Твоя наименее привлекательная черта.

— Тебе тоже было страшно.

Она продолжала смотреть на дорогу.

— Много лет, — легко кивнула она.

Марк обнял её за плечи.

Эмма прижалась к нему.

— Я знаю. Прости, букашка.

— Я ненавидела бояться того, что она счастлива. Это не твоя вина. Она причинила боль тебе, а потом и нам, но старалась как могла.

— Да.

Эмма замолчала.

— Но ей становится лучше.

— Думаю, да.

— Становится. — Эмма взглянула на него. — Я вижу.

Он сжал её плечо.

— Я тебе верю. И сам это вижу. Но рядом со мной ей труднее быть по-настоящему здоровой. Я тот идиот, который потворствовал половине проявлений её болезни. Она как волк, который пытается стать вегетарианцем, а я всегда казался ей молочным ягнёнком. Это... слишком суровое испытание.

Несмотря на несогласие, Эмма хихикнула над сравнением.

— Но ты не ягнёнок... и я не думаю, что ты ей потворствовал. Она тебе лгала. И делала это очень, очень хорошо. Со временем она призналась — понемногу, шаг за шагом. То есть она там прямо шпионские операции проводила.

Он вздохнул.

— Условия развода были слишком щедрыми. Они должны были защитить вас двоих, но защитили и её. Обеспечили ей безбедную жизнь, которая позволила продолжать копать ещё долго после того, как ей следовало достичь дна.

— Не говори так. Благодаря этому у нас с Ноем было потрясающее детство. Мать, которая работает лишь неполный день, — невероятная привилегия. Поэтому мы могли ходить в научный кружок, на эти дурацкие занятия в Mathnasium [американская сеть центров дополнительных занятий по математике] и на уроки верховой езды, могли чаще ездить на ферму. Она всё это делала, потому что ты дал ей такую свободу. Это было правильное вложение.

— Но это ещё и позволяло ей продолжать.

— Ты не виноват.

— Тогда останемся каждый при своём, букашка.

— Папа! — вдруг взвизгнула она, заставив его вздрогнуть. — Нет, мы не останемся каждый при своём. Ты неправ, и я объясняю тебе правду! Прекрати!

Марк рассмеялся — сначала от удивления, а потом с напряжённой гордостью, отбиваясь от по-прежнему маленьких кулачков, молотивших его по руке.

После этого они постояли вместе под солнцем позднего дня. День был прекрасен той бесполезной красотой, которой часто отличаются важные дни. Синее небо. Яркая трава. Смех семей. Ветер в листве.

Мир дарил открыточную погоду жизням, заслужившим чего-нибудь куда более сложного.

Марк вспомнил дом на колёсах восемнадцать лет назад.

Первую ночь после переезда. Ной спит в самой маленькой комнате, прижав к себе пластмассовый трактор. Эмма тихо плачет, потому что здесь темнота звучит иначе. Марк сидит на диване после того, как дети наконец заснули, смотрит на грязную стену, которая даже ему не принадлежит, и гадает, не сломал ли он им жизнь.

Нет. По крайней мере, не окончательно. Конечно, никому не удаётся остаться невредимым. Требовать такого мог лишь ребёнок. Лучше было спросить, способно ли что-нибудь живое по-прежнему прорастать сквозь нанесённый ущерб.

Его дети смогли.

И он тоже.

А Анна пыталась.

Эмма толкнула его локтем.

— Ты опять улетел куда-то далеко.

— Я старый. Такое случается.

— Ты не старый. Ты до раздражения хорошо котируешься.

— Не знаю, что это значит, и отвергаю саму идею.

— Женщины весь день тебя разглядывали.

— Твоя мать сказала то же самое.

Эмма скривилась.

— Прошу, не сближайтесь на этой почве.

— Обещаю, сближения не произошло.

— Хорошо.

Они направились к пикапу.

Эмма сказала:

— Мама всё ещё любит тебя, да?

Марк открыл перед ней дверь.

— Да.

— А ты всё ещё любишь её?

Ответ был непростым.

Не потому, что он хотел вернуть Анну. Не хотел. Но настоящая любовь не всегда умирала бесследно. Иногда окаменевала. Иногда превращалась в милосердие. Иногда становилась местом, где ты больше не живёшь, но всё ещё узнаёшь его по запаху и погоде.

— Она мне небезразлична, — сказал он.

Эмма кивнула, принимая точность формулировки.

— Но нет, — сказал он. — Не в этом смысле.

Эмма села в машину.

Марк ещё мгновение постоял, держась рукой за дверцу пикапа.

Он оглянулся на лужайку кампуса, теперь уже полупустую: стулья складывали, флаги шевелились на ветру, выпускники с дипломами, похмельем и нелепой уверенностью расходились навстречу тому, что ждало дальше.

Потом он вспомнил лицо Анны, когда она сказала, что одинока.

Он пожелал ей покоя.

Не воссоединения. Не подтверждения собственной правоты. Не наказания. Только покоя.

Вот что удивило его больше всего.

Он забрался в пикап.

Эмма пристегнулась и немедленно заговорила об ортопедическом случае с козой, у которой, по её словам, была «сильнейшая энергетика Ноя». Марк завёл двигатель. Пикап ожил со знакомым рычанием — привычный и надёжный под ним.

Они выехали с парковки и направились к гостинице за Уитакерами, потом — на ферму, а потом — навстречу тому, что будет дальше.

В зеркале заднего вида кампус становился всё меньше.

Впереди перед ними раскрывались поля.

Послесловие меня, т.е. CrazyWolf.))

Конструктивная критика перевода (именно перевода) воспринимается спокойно. Насколько я знаю - и я, и уважаемый переводчик Сталь открыты для дискуссий по поводу качества переводов. Если кто-то считает, что какой-то отрывок можно было перевести корректнее, пишите. Рассмотрим Ваши аргументы и если вы окажетесь правы - обязательно подкорректируем текст.))

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Если конечно не надоело обсуждать эту историю.))

Рекламу своих рассказов под чужим переводом НЕ размещаю. Но вы все знаете уже, где можно найти мои рассказы.))