Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 12.09.2026, рейтинг 4, 54.

От переводчика, т.е. от меня.))

Один из переводчиков, публикующих на этом сайте свои переводы, как-то написал, что англоязычные идиомы переводить так, как этого требует понимание русскоязычной аудитории – это перебор и неуважение к автору оригинального рассказа. Более того, этот переводчик исповедует идею максимально близкого по тексту (буквального) перевода англоязычных рассказов.

Я с такой позицией не согласен в корне. И уже как-то аргументировал свою позицию. Не буду повторяться.

Просто приведу мысль, которую написал один из читателей этого сайта (Graymage): “В работе переводчика дословный перевод фразеологизмов и идиом считается грубой профессиональной ошибкой. Идиома по определению — это устойчивое сочетание слов, значение которого не складывается из значений входящих в него компонентов. Переводить её буквальными словами — значит полностью исказить или уничтожить смысл.

При дословном переводе идиом возникают две основные проблемы: Потеря смысла и комичность/бессмыслица.”

И снова добавлю от себя. Как уже писал ранее, буквальный перевод “убивает” текст рассказа. И становится больше похож не на художественное произведение, а на протокол допроса военнопленного.

Глава очень длинная. Очень много авторских метафор и англоязычных идиом, которые я постарался объяснить и адаптировать под русскоязычного читателя. Также я постарался сделать текст перевода читабельным. Надеюсь, что я справился и у меня получилось хорошо. Если у кого-то появятся обоснованные претензии к качеству моего перевода - пишите. Обсудим. И если я окажусь не прав, я исправлю свой перевод.

Приятного чтения.))

Глава 6. Отведённая роль.

«Исполняй хорошо роль, которая тебе отведена. Ибо в этом твоё дело — хорошо сыграть отведённую тебе роль, но выбрать её — дело другого». — Эпиктет, «Энхиридион», § 17.

К утру Марк едва не отказался от своего решения.

В сером свете спальни Анна спокойно спала на боку, дети всё ещё не просыпались, а он лежал без сна, и перед ним во всей своей полноте разворачивался ужас предстоящего месяца.

Марк мог отказаться. Мог сказать Анне, что на эту сделку его вынудили, что никакое соглашение, заключённое под угрозой потерять детей, не может быть для него морально обязательным. Мог позвонить Лоре Беннет, снова запустить машину и позволить адвокатам перевести всё это на язык позиций, требований, письменных показаний и графиков.

Он всё равно проиграет — с этой сделкой или без неё. Об этом ему уже подробно говорили адвокат, брат, интернет и даже один из коллег, который едва сдерживал слёзы, пока объяснял Марку, что его ждёт.

Не всё. Никто не сказал именно так. У закона были слова поприятнее. Совместное воспитание. Совместная опека. Разумное право на общение. Наилучшие интересы ребёнка.

Но Марк знал, каким будет это будущее. Он лишится утренних часов с детьми. Лишится возможности укладывать их спать. Лишится звука, с которым Ной просыпается, злой на собственное одеяло. Лишится той Эммы, которая всё ещё, не задумываясь, тянется к нему за руку.

Он также станет бедным. Бедным настолько, что аренда будет не по карману. Бедным настолько, что ремонт машины станет проблемой. Бедным настолько, что даже расходы на детский день рождения будут не по карману. Настолько бедным, что каждый школьный взнос будет выглядеть как небольшая финансовая засада. Таким бедным, что стыд и негласное общественное соглашение никогда не говорить о бедственном положении разведённых мужчин будут делать его положение ещё более отчаянным и одиноким. А ещё — то безразличное презрение, с которым в суде отнеслись к его официальной просьбе назначить нового терапевта и просто велели ему найти другого после того, как закончится его время с Мерсер.

Обещание Анны не избавит его ни от одной из этих вещей.

Но если она сдержит его, если после этого месяца действительно не станет противиться самому разводу, тогда, возможно, они смогут вести себя как взрослые, а не как одичавшие животные. Возможно, они смогут вместе заниматься детьми, снизить накал, сохранить достаточно доверия для передачи детей, дней рождения и случаев болезни.

Возможно, машина развода всё равно разрежет его жизнь на куски, но не перемелет

эти куски в пыль.

Это была не слишком большая надежда, но всё же надежда на то, что из всего этого можно будет выйти достойно.

Тогда Марк невольно вспомнил об Эпиктете. К этому моменту мёртвый раб уже заслужил право называться по имени.

“Ибо в этом твоё дело — хорошо сыграть отведённую тебе роль, но выбрать её — дело другого.”

Марк ненавидел эту фразу. Она не оставляла ему возможности избежать своей роли. Преданный муж. Отец, загнанный в ловушку. Дурак на пороге соглашения, которое казалось ему чудовищным. Марк не выбирал эту роль. Никогда бы её не выбрал.

Но то, как он её сыграет, всё ещё зависело от него.

Поэтому он проживёт этот месяц. Сдержит данное им обещание и будет вести себя достойно, оставаясь в рамках этого соглашения. Он не станет жестоким только потому, что жестокость стала возможной.

Остальное было не его. Отведённую ему роль он мог сыграть хорошо, даже если право распределить роли принадлежало кому-то другому.

***********************

Раздел 1. Письмо.

Письмо доктора Мерсер пришло во вторник. Не по почте. Ничего настолько официального больше не удостаивалось того, чтобы приходить на бумаге. Оно пришло в виде вложения PDF, пересланного Лорой Беннет, с темой письма: «Документация об окончании консультирования».

Марк открыл его за своим рабочим столом, между двумя письмами о квартальных прогнозах и сообщением из школы Эммы, напоминавшим родителям, что в пятницу будет День пижамы, что при данных обстоятельствах казалось жестоко легкомысленным.

Письмо было коротким. Клиническим. Почти безупречным.

“Марк и Анна Рейнольдс завершили двенадцать сеансов назначенного судом семейного консультирования. Обе стороны регулярно посещали сеансы, принимали содержательное участие и добросовестно участвовали в терапевтическом процессе. На данный момент доктор Мерсер не рекомендует назначать дополнительные сеансы по решению суда. Стороны рассмотрели восстановление отношений, раздельное проживание, вопросы воспитания детей, общение и возможность продолжения брака на взаимно определённых условиях. Существенные разногласия сохранялись.”

“Существенные.” Какое прекрасное слово. Просторное. Профессиональное. Достаточно большое, чтобы спрятать внутри себя ад.

Там также было предложение о том, что в ходе сеансов не возникло никаких свиде-тельств того, что кто-либо из родителей представляет угрозу непосредственной безопасности детей.

Ещё одна полезная формулировка. Дети не находились в какой-либо непосредственной опасности. Никто не оставлял их там, где они могли попасть под машину. Никто не употреблял наркотики у них на глазах и не угрожал похитить их и вывезти за пределы штата.

Тот факт, что их мать хотела превратить их дом после отхода детей ко сну в сексуальный договор, а отец подумывал согласиться, потому что альтернативой был развод, по-видимому, непосредственной угрозой не считался.

И всё же в письме было именно то, о чём он просил. Это имело значение.

Когда тем вечером Марк пришёл домой, Анна была на кухне и собирала обеды на завтра. Не только детям. Ему тоже.

Марк положил сумку на стул. — Письмо пришло.

Руки Анны замерли над разделочной доской. — Я знаю.

— Конечно, знаешь.

Она опустила взгляд. — Она отправила его обоим адвокатам.

— И тебе.

— Да.

Марк ждал. Анна тщательно вытерла нож, хотя тот и так был чистым.

— Я разговаривала с ней вчера.

Марк посмотрел на неё. — Вот оно что.

— Это был не сеанс.

— Нет. Уверен, она выставила это как гуманитарный жест.

Анна вздрогнула, но уже не так сильно, как месяц назад. Она научилась выслушивать его первую фразу и ждать второй, и он уже не понимал, было ли это признаком роста или приспособлением к несвободному, навязанному положению. Марк уже не знал, какая из этих мыслей была мрачнее.

— Я спросила, что будет сказано в письме, — сказала Анна. — Уверена, Мерсер хотела убедиться, что я знаю: она сделала то, что обещала, — и что это поможет тому, чего мы здесь пытаемся добиться. Она заинтересована в том, чтобы у нас всё получилось. В этом нет ничего плохого.

Марк кивнул. — Значит, ты будешь продолжать с ней общаться?

Анна ненадолго замешкалась.

— Да. Я не могу говорить с друзьями об этом так откровенно, как с ней. Даже с Клэр.

— Ты можешь разговаривать с Мерсер. Я просто спросил. Похоже, мы всё равно официально вышли из стадии терапии.

Анна медленно закрыла контейнер с обедом.

— Я почти уверена, что тут нечему радоваться.

У Марка не нашлось немедленного ответа. В этом они, похоже, должны были остаться при своих.

— В любом случае, по какой бы причине Мерсер это ни делала, она пытается помочь мне пережить этот месяц и не сделать его ещё хуже.

Марк посмотрел на пакет с обедом на столешнице. На свой нелепый контейнер для бенто — чистый, собранный и до нелепости любимый.

— Выжить, — сказал он.

— Да.

— Пожалуй, главное слово этого месяца.

Глаза Анны наполнились слезами. — Наверное.

************************

Раздел 2. Первая пятница. Нужна женщина.

К вечеру вторника Анна стала невыносимой со своими разговорами о первой пятнице.

— Ты думал, что будешь делать? — спросила она после того, как дети легли спать.

— Я много о чём думал.

— Я про пятницу. Осталось всего четыре дня.

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

Они были в спальне. Марк сидел на своей стороне кровати, открыв рабочую таблицу и совершенно не собираясь работать. Анна сидела на своей стороне, подтянув колени к груди, снова в одной из его старых рубашек — потому что, похоже, решила провести этот месяц, одевшись в воспоминания.

Марк изо всех сил старался не обращать внимания на то, что, если он немного наклонится, то сможет увидеть её трусики — если, конечно, Анна вообще была в них.

— Я не хочу на тебя давить, — сказала Анна.

Марк бросил на неё косой взгляд. Она вздохнула.

— Я знаю. Я сама себя слышу. Но если ты просто просидишь три часа на парковке, это нас ничему не научит.

— Научит тому, что я предпочитаю парковки использованию людей в качестве пешек.

— Ты обещал, что попробуешь.

— Я обещал сходить на два свидания. Я не говорил, что буду устраивать кастинг жен-щин на роль в распаде нашего брака. Я кого-нибудь найду и схожу. Мне не хочется и не нужно так уж сильно об этом думать.

Лицо Анны напряглось.

— Я не прошу тебя поступать с кем-то жестоко.

— Нет. Ты просишь меня искренне использовать кого-то.

— Это несправедливо.

— Как раз наоборот, справедливо. «Использовать» — это совершенно точное слово. Если бы я был хоть немного более склонен им сочувствовать, я бы назвал твоих любовников твоими жертвами.

Анна скрестила руки на груди, потом снова опустила их, когда поняла, насколько это выглядит как защитная поза, и вспомнила, что при этом ещё и создаётся впечатление, будто она выпячивает грудь. Ни то ни другое ей не позволялось — примерно по одной и той же причине.

— Тогда позволь мне сказать иначе. Если этот месяц должен показать нам, способен ли ты жить в этом мире, тогда тебе действительно нужно сделать шаг в него. А не разыгрывать отказ, уже находясь в нём.

Марк пристально посмотрел на Анну.

— Ты разговаривала с Мерсер.

— Я думала.

— С Мерсер?

— Да.

По крайней мере, Анна не стала лгать. Марк отложил ноутбук.

— Чего ты хочешь от меня, Анна?

Лицо Анны изменилось: этот вопрос открыл дверь, в которую она уже двадцать минут стучалась.

(Примечание переводчика: в оригинале “the door she had been tapping on for twenty minutes” буквально: “дверь, в которую она двадцать минут постукивала”. Автор представляет разговор как дверь: Анна уже двадцать минут подводила Марка к нужной теме, осторожно пытаясь добиться возможности заговорить об этом, а вопрос Марка наконец эту “дверь открыл”.)

— Я думаю, тебе действительно стоит попробовать, по-настоящему, сходить на свидание! На настоящее свидание, и не с какой-нибудь непривлекательной женщиной, которая тебя совершенно не заинтересует и которая не сможет тебя даже соблазнить. Как ты и обещал. Если ты не можешь или не хочешь, тогда я могу найти тебе женщину для свидания. Но ты должен мне сказать, потому что я уверена: тебя бы раздражало, если бы я просто сделала это сама. А меньше всего я хочу, чтобы ты начал свидание уже раздражённым на женщину, с которой пойдёшь.

— Ты предлагаешь обеспечить меня достаточно красивой женщиной, чтобы сделать всю эту ситуацию ещё хуже.

— Пожалуйста, не говори об этом так.

— А как ты предпочитаешь это называть?

— Не знаю. Помочь. Посодействовать. Познакомить. Как-нибудь так, чтобы я не звучала как сутенёрша или поджигательница собственного брака.

— Это будет довольно узкая цель.

Анна снова открыла глаза. Они уже были полны слёз, но она ещё и злилась, а это помогало. Плачущая Анна была опасна. Злая Анна, по крайней мере, была более удобной для ненависти.

— Я пытаюсь убедиться, что ты не сорвёшь всё это ещё до того, как оно начнётся.

— Нет. Ты пытаешься управлять обеими сторонами эксперимента.

Анна отшатнулась.

— Я не пытаюсь тебя контролировать, — сказала она.

— Ты пытаешься контролировать условия, в которых я узнаю, способен ли я пережить жизнь в качестве контролируемого рогоносца.

— Это так несправедливо, Марк. Многие люди так живут. Они не называют это контролем или тем, что они рогоносцы. Да, я знаю, что технически раньше я именно этим и занималась, но я пытаюсь это исправить. Я пытаюсь помочь тебе не стать таким.

Анна вытерла слезу под одним глазом.

— Но для этого тебе нужно настоящее свидание, — наконец сказала она. — Не просто с кем-то провести три часа вдали от меня. Я имею в виду, женщина должна быть реальным вариантом. Вот и всё. Не какой-нибудь нелепый выбор. Не женщина, которую ты выберешь потому, что она никак не сможет тебя задеть. Не безопасный вариант.

— Ты хочешь, чтобы я почувствовал искушение, — сказал Марк.

Губы Анны задрожали.

— Да. Не то чтобы я этого хотела, но именно это нам нужно. Я ненавижу, что нам это нужно, — сказала она. — Но да. Если ты пойдёшь на свидание с женщиной, у которой с тобой вообще нет никаких шансов, тогда что мы вообще делаем?

— “Мы”? Я вообще-то просто разбирал почту. А ты портишь последний месяц, который мне осталось прожить в доме, который я люблю.

Это настолько сильно задело Анну, что Марку даже стало не по себе от того, что он причинил ей такую боль.

— Марк, — всхлипнула Анна. — Не обязательно, чтобы всё так было. Если ты сможешь жить с тем, что я буду с другими мужчинами, мы можем быть счастливы, как всегда. Мы можем растить наших детей. Можем состариться вместе. Нам не обязательно позволять моему желанию быть с другими мужчинами разрушить всё между нами. Пожалуйста, милый, просто попробуй.

Марк вдруг так разозлился, что ему захотелось выставить Анну из комнаты.

— Послушай, — вместо этого сказал он. — Я попробую. Сегодня только вторник. Я с кем-нибудь договорюсь о свидании.

— С кем?

— Господи. Я сказал, что с кем-нибудь договорюсь. Завтра подумаю. Уверен, что-нибудь придумаю. Не так уж это сложно. Я ведь встретил тебя, разве нет?

— Ты встретил меня потому, что я сама к тебе подошла!

Марк пожал плечами. Анна не могла поверить, что он действительно собирается с кем-то встретиться. Это одновременно приводило её в ярость и умиляло.

Анна обхватила руками колени.

— Я боюсь, что если единственное, что мы будем проверять, — это твой страх, то страх автоматически победит.

Марк едва не рассмеялся.

— Ты действительно разговаривала с Мерсер.

— Да, — резко ответила Анна. — Разговаривала. Потому что я схожу с ума, а ты не единственный, кому позволено нуждаться в помощи.

Эти слова задели Марка. Анна сама, казалось, удивилась тому, насколько резко они прозвучали, а потом оказалась слишком уставшей, чтобы извиняться за свою резкость.

— Я знаю, что сама всё это устроила, — сказала она. — Знаю. Но я всё ещё живу внутри этого. Я всё ещё каждую ночь сижу рядом с любимым мужчиной, пока он смотрит на меня так, будто я — пожар в его доме. Я всё ещё пытаюсь разработать план, который сама ненавижу, потому что единственная альтернатива этому плану — развод, выходные и дети, спрашивающие, почему папа теперь должен жить в другой квартире. А потом в конце концов они узнают, что это я разрушила их идеальный маленький мир.

Голос Анны сорвался. — Так что да. Мне нужна помощь.

У Марка не было на это простого ответа.

— Я не позволю тебе устраивать это за меня, — сказал он.

Анна кивнула, теперь уже просто молча плача. — Хорошо.

— И я не обещаю, что ты одобришь то, как я это сделаю. Но я это сделаю. Просто я совершенно этого не хочу.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Для тебя это разрешение — возможность получить то, чего ты хочешь. Что бы ни произошло на моём свидании и как бы сильно тебе ни не нравилась сама эта мысль, ты ждёшь своего свидания. Ты хочешь его. Ты на него надеешься. А моя единственная надежда насчёт моего свидания — что я смогу выйти из него, сохранив достоинство, и не буду до конца жизни стыдиться смотреть на себя в зеркало.

(Примечание переводчика: в оригинале “hallway pass” - — американская метафора разрешения на сексуальную связь вне отношений. Я просто перевел как “разрешение”.)

Анна вытерла лицо от слез. Она не могла понять, каким здесь вообще должен быть уместный ответ.

На секунду Марку показалось, что Анна может пододвинуться к нему. Но она не пододвинулась. Анна осталась на своей стороне кровати, завернувшись в его рубашку, охваченная собственным ужасом.

— Спокойной ночи, — сказал Марк.

Фраза была нелепой. Они ещё не закончили. Ничего не было закончено. Но, по-видимому, день закончился.

— Спокойной ночи, — прошептала Анна.

Марк выключил лампу.

В темноте он лежал без сна и представлял самый унизительный вариант того, как ему придётся попытаться: писать друзьям, объяснять всё в общих чертах, ждать, пока мужчины, которых он уважал, либо пожалеют его, либо посмеются над ним за его спиной, либо, что ещё хуже, помогут.

К утру унижение превратилось в конкретную задачу. К полудню эта задача стала неизбежностью.

*************************

В четверг вечером, сразу после того, как дети легли спать, Анна снова начала донимать Марка.

— Милый, остался всего один день. Пожалуйста, ну скажи, у тебя есть хоть какой-нибудь прогресс?

Марк вздохнул.

— Я собираюсь сходить на настоящее свидание. Я уже пригласил одну женщину. Всё будет нормально.

Анна вскочила с кровати так резко, словно только что услышала нечто совершенно невероятное.

— Что?! Кто? Когда ты это успел?

Марк не мог понять, рада ли Анна тому, что он это сделал, или, наоборот, встревожена. Судя по всему, и то и другое одновременно.

— Я просто решил не отступать и сделал это сегодня. Я сказал четырём друзьям, что мы с тобой собираемся попробовать открытые отношения, и попросил назвать мне имя незамужней женщины, если они знают такую. Трое из них спросили меня, что им нужно было бы сделать, чтобы пойти с тобой на свидание. Так что у тебя тут есть варианты.

— Я не собираюсь встречаться ни с кем из твоих друзей, Марк.

— Я так и думал. Наверное, они слишком похожи на меня.

— Марк...

— В общем, я переписывался с одной из них, и она согласилась. Так что всё решено.

Анна выглядела одновременно испуганной, заворожённой и готовой расплакаться.

— Ты ей написал, — сказала она дрожащим голосом, указывая на его телефон на прикроватной тумбочке, — со своего телефона?

— Да. Я никогда не задумывался о том, чтобы купить одноразовый телефон для таких случаев, как ты, наверное бы, сделала.

— У меня нет никакого одноразового телефона, — фыркнула Анна. — Я просто спрашивала, ты писал ей со своего телефона? Вот с этого самого, который лежит рядом с тобой?

Марк взглянул на телефон и понял, в чём проблема. Первым его желанием было сказать ей, чтобы она не лезла не в своё дело. Следующей мыслью было, что показать ей переписку — хороший способ заставить её перестать об этом говорить, и тогда, возможно, он сможет спокойно вернуться к своим мысленным мучениям.

— Хочешь посмотреть?

— Нет, — слишком быстро ответила Анна.

А потом, несколько секунд спустя: — Если ты не против, конечно.

Марк просто протянул Анне телефон. Она знала его пароль. Он даже не подумал его сменить. В конце концов, что ему было скрывать?

Анна нашла переписку и прочитала её с болезненным любопытством, от которого ей, похоже, самой было не по себе.

Всё начиналось с сообщения от Брайана.

Брайан: Это всё очень странно, и я не буду задавать никаких уточняющих вопросов, потому что дорожу своим душевным спокойствием. Но я попросил Мелинду поговорить с Эллисон. Сейчас она свободна и сказала, что готова узнать подробности.

Затем — карточка контакта.

Марк: Привет, Эллисон. Это Марк Рейнольдс. Брайан сказал, что, возможно, уже объяснил тебе всё в общих чертах. Извини, если всё это звучит неловко.

Эллисон: Он объяснил достаточно.

Марк: Наверное, мне стоит уточнить, что я женат.

Эллисон: Он упомянул.

Марк: И что всё это связано с семейной ситуацией.

Эллисон: Это он тоже упомянул.

Марк: Я не собираюсь никого вводить в заблуждение.

Эллисон: Марк, Брайан сказал, что ты умный, высокий, ухоженный, имеешь стабильную работу, эмоционально раздавлен и пытаешься сходить на одно свидание, потому что твоя жена тебе изменила, а теперь хочет открытого брака. Не переживай. Я понимаю, что всё это очень неловко.

Анна перестала читать. Она подняла взгляд на Марка.

— Брайан сказал «эмоционально раздавлен»?

— Полагаю, да.

— А зачем он сказал «ухоженный»?

Марк только пожал плечами. Анна посмотрела на телефон так, словно тот мог её укусить.

Марк: В целом всё верно, хотя сам я выразился бы иначе.

Эллисон: Мне не нужно знать больше подробностей. У меня есть ещё пара друзей, которые так или иначе оказались в похожих ужасных историях.

Марк: Хорошо.

Эллисон: Вы сейчас живёте раздельно?

Марк: Нет.

Эллисон: Твоя жена знает, что ты этим занимаешься?

Марк: Да.

Эллисон: Ты будешь плакать?

Марк: Не могу обещать, что нет. Иногда я сам себя удивляю.

В отметках времени возникла пауза, а потом Эллисон написала:

Эллисон: Это было смешнее, чем я ожидала.

Марк: К сожалению, я даже не пытался пошутить.

Эллисон: Тем лучше.

Анна чуть приоткрыла рот.

— Ты ей понравился, — сказала она.

— Она меня не знает.

— Ты ей понравился.

Марк ничего не ответил. Анна продолжила читать.

Эллисон: Какие правила?

Марк: Моя жена сказала, что у неё есть свои правила, а у меня — по сути никаких. Для меня самое главное — я не хочу использовать другого человека как пешку в своём браке.

Эллисон: Похоже, этого всё равно не избежать. Тогда зачем ты вообще приглашаешь меня на свидание?

Марк: Потому что моя жена считает, что если я не схожу на свидание с женщиной, которая теоретически могла бы меня заинтересовать, то весь этот эксперимент не имеет смысла.

Эллисон: А я теоретически могла бы тебя заинтересовать?

Марк: Не знаю. Брайан сказал, что ты очень привлекательная.

Эллисон: Это правда. Хочешь фотографию?

Марк: Нет. Всё нормально. Я доверяю Брайану.

Эллисон: У тебя это не очень хорошо получается, и я это уважаю.

А потом появилась фотография, от которой Анна перестала дышать.

Эллисон была не просто привлекательной. Она была великолепна. Хуже того, её красота была яркой и совершенно непринуждённой. Светлые волосы, зелёные глаза, одно плечо обнажено в чёрном топе, губы изогнуты в улыбке, словно она уже знала ответ на шутку раньше всех остальных.

Анна слишком долго смотрела на фотографию.

Марк: Тебе не обязательно было это присылать.

Эллисон: Я знаю. Теперь твоя очередь.

Марк: У меня нет профессиональной фотографии в стиле Марлен Дитрих, которую я мог бы тебе отправить.

Эллисон: Ого. Это снял мой друг-фотограф, и именно образ Марлен Дитрих он и хотел передать. А ты не гей?

Марк: Я почти уверен, что нет.

Эллисон: Ты всё больше начинаешь казаться просто неприлично хорошей партией. Теперь я обязана увидеть фотографию. Срочно присылай. Селфи вполне подойдёт.

Марк: Я на работе.

Эллисон: Отлично. Присылай своё жалкое офисное селфи.

Последовала пауза.

Потом Марк прислал селфи, настолько безразличное, что оно казалось почти личным оскорблением самому жанру. Холодный свет офисных ламп. Позади — рабочий стол. Воротник слегка перекошен. Усталые глаза. Нет улыбки. Одна рука всё ещё наполовину попала в нижний край кадра: Марк явно сделал один-единственный снимок и решил, что дальше пусть с этим разбирается цивилизация.

(Примечание переводчика: в оригинале “civilization's burden to bear” – гиперболическая шутка и дословно переводится как “бремя, которое предстоит нести цивилизации”. Марк сделал один снимок и решил, что дальше уже пусть человечество как-нибудь с этим живёт.)

Анна посмотрела на фотографию, потом на него.

— Ты это отправил?

— Я был на работе.

— Ты выглядишь так, будто тебя там держат в заложниках.

Марк снова пожал плечами. — Иногда именно так и ощущается.

Анна снова опустила взгляд на телефон.

Ответ Эллисон.

Эллисон: Ох.

А через несколько секунд:

Эллисон: Брайан тебя недооценил.

Эллисон: Ты чертовски красив. В смысле — выглядишь как человек, который даже кораблекрушение переживёт совершенно спокойно.

Анна приоткрыла рот.

Марк: Странно конкретная характеристика.

Эллисон: На самом деле даже тревожная. Твоё офисное селфи в холодном свете ламп, сделанное без малейших усилий, с выражением лица заложника, говорит о том, что твоя жена совершает ужасную ошибку.

Анна застыла.

Марк: Это очень болезненная тема. Пожалуйста, не трогай её.

Последовала более длинная пауза, прежде чем Эллисон ответила.

Эллисон: Учту.

Эллисон: Пятница. Семь часов. Место выбираешь ты. Одевайся как хочешь. Судя по всему, это уже ничего не изменит.

На этом всё закончилось. Анна медленно протянула ему телефон обратно. Она побледнела так, как Марк ещё никогда её не видел.

— Это была самая несоблазнительная и безразличная попытка понравиться женщине, какую я когда-либо видела, — сказала Анна.

— Я же говорил тебе, что всё это глупость.

Анна посмотрела на тумбочку, потом снова на Марка.

— И всё равно это сработало.

***********************

Раздел 3. Первая пятница

Примерно за час до свидания Эллисон сменила ресторан.

Эллисон: Я выпила кофе с Брайаном и Мелиндой, чтобы узнать о тебе побольше. Они рассказали, как ты пытаешься наскрести денег на развод, детей и всё остальное. Я знаю потрясающее место с пупусами. Очень дёшево и без лишнего пафоса. Сейчас пришлю адрес. Время то же.

(Примечание переводчика: в оригинале “pupusa place” — заведение, где подают пупусы, сальвадорские лепёшки из кукурузного теста с начинкой)

Марк: Это так унизительно.

Эллисон: Ну, место там довольно простенькое. Возможно, тебе придётся меня защищать. Брайан сказал, что ты умеешь за себя постоять.

Марк: И зачем Брайан вообще такое сказал??

Эллисон: Ахаха. Ну, увидимся тогда. Не переживай, трусишка, если что — я сама тебя защищу.

Анна смотрела на Марка, пока он смотрел на телефон.

— Что она сказала?

— Ничего.

— Марк.

Он показал ей переписку. Анна прочитала. За две секунды её лицо успело выразить всё сразу: ревность, веселье, ненависть. Потом она вернула ему телефон.

— Она забавная. И хороший человек.

— Похоже на то.

— Ненавижу это, — сказала Анна и расплакалась.

Марк просто отошёл от неё. Он уже почти наверняка был уверен, что теперь Анна тратит на слёзы как минимум две трети времени. Он предполагал, что у неё, возможно, депрессия.

У двери Анна сказала:

— Ты можешь делать всё, что хочешь.

— Нет, не могу и не буду. Я не обещал спать с кем-либо и не собираюсь этого делать.

— Я имею в виду, что не стану тебе мешать.

Марк взял ключи. Анна тихо добавила:

— Пожалуйста, попробуй.

Марк обернулся. Анна опять плакала.

— Это то, чего ты хотела.

— Нет, — сказала Анна. — Это то, что, как мне казалось, нам, возможно, придётся сделать, чтобы выжить.

Марк не нашёлся, что на это ответить, и вдруг разозлился на неё, поэтому развернулся и ушёл.

Когда он приехал, Эллисон уже ждала его в машине — район и правда оказался не самым спокойным. Она выглядела ещё красивее, чем на профессиональной фотографии, и это казалось несправедливым. Светлые волосы распущены. Чёрное платье. Красная помада. Спокойная и опасно красивая.

(Примечание переводчика: в оригинале “Calm as a felony” – дословно “спокойная как уголовное преступление”. В оригинале именно в этом и шутка: calm неожиданно сопоставляется с felony, создавая ощущение невозмутимой, почти опасной привлекательности.)

— Ты пришёл, — сказала Эллисон.

— Я подумывал инсценировать собственную смерть.

— Понимаю.

Она посмотрела на ресторан за спиной Марка, явно довольная собой.

— Ты когда-нибудь раньше ел пупусы?

— Здесь нет, но дети их обожают. Простой и недорогой перекус.

Похоже, Эллисон это её удивило. Марк улыбнулся.

— Я жил в городах. И ел разную еду.

— Ладно, Рейнольдс. Не хотела задеть твою жизненную опытность.

— Я ещё и достаточно хорошо знаю, что одной пупусы будет мало.

Улыбка Эллисон стала шире.

— Ох, слава богу. Так этот вечер будет немного легче пережить.

Они сели за маленький столик у окна. Официантов здесь не было. Только старомодная чёрная доска с коротким меню, парой блюд дня и написанным от руки предупреждением: ревуэльты подаются, пока не закончатся. Марк вслух заметил, что, если подумать, разве это не правило вообще для всего на свете.

В углу без звука показывали футбольный матч. Зато кто-то за стойкой явно имел очень твёрдое мнение насчёт судьи.

В этом заведении не продавали алкоголь, потому что у него не было соответствующей лицензии, но Эллисон принесла с собой упаковку из шести бутылок “Negra Modelo”, и люди за стойкой, похоже, были совершенно не против поставить их в холодильник, пока они едят.

(Примечание переводчика:

- Revueltas — это разновидность сальвадорских пупус (pupusas revueltas). Revueltas означает «смешанные»: обычно начинка состоит из свинины (chicharrn), фасоли и сыра, смешанных вместе.

Negra Modelo — известное мексиканское тёмное пиво марки Modelo. Это не крепкий стаут или портер, а скорее тёмный лагер (Munich-style dunkel), с относительно мягким вкусом, солодовым характером и лёгкими карамельными нотами.)

— Ты принесла пиво на первое свидание?

— Я принесла пиво в место с пупусами, — сказала Эллисон. — Контекст имеет значение.

— Справедливо.

— И это не очень похоже на первое свидание, если ты настаиваешь на том, что буквально просто ставишь галочку.

От этого Марку стало неловко, но улыбка Эллисон скрыла это чувство. Марк последовал за ней к стойке.

Эллисон заказала одну ревуэльту, одну пупусу с сыром и лоро́ко и одну с чичарроном, попросив везде побольше куртидо и «много зелёного соуса». К тому моменту у Марка уже текли слюнки, и он просто сказал, что будет то же, что и дама.

Первые десять минут Эллисон относилась к происходящему как журналист-расследователь, распутывающий пикантную историю. Она спросила, сколько лет он женат. Сколько у него было любовных связей. Потом она спросила, всегда ли его жена была такой красивой или предательство каким-то образом придало её красоте дополнительную выразительность. Имеет ли Мерсер лицензию или её просто послал Сатана.

Марк отвечал слишком честно, что вскоре стало своеобразной закономерностью.

А потом, где-то между первой и второй пупусой, Эллисон сменила тактику.

— Так почему ты на самом деле здесь? — спросила она.

— Я тебе сказал.

— Нет. Ты рассказал мне общую историю. Я спрашиваю, почему именно ты сидишь здесь вместо того, чтобы послать всех причастных к чёрту. Ты заинтересован во мне не больше, чем в пупусах, и, поверь мне, это даже облегчение, потому что мне никогда не удаётся поговорить с умным мужчиной без всего этого сексуального подтекста, но всё же. Ты пришёл сюда не на свидание. Зачем тогда вообще пришёл? Ты не робкая, забитая фиалка. Я вижу, что в своей жизни ты уже не раз посылал людей к чёрту. Что происходит?

(Примечание переводчика: в оригинале “meek, shrinking violet” - устойчивое английское выражение — очень робкий, тихий, незаметный человек. Буквально “скромная, увядающая фиалка”. Но дословная фиалка в русском здесь будет неестественна. Поэтому “Ты не робкая, забитая фиалка.”)

Марк смотрел на Эллисон, пока она ждала ответа. К своему раздражению, он обнаружил, что с ней легко разговаривать. Возможно, потому, что её ничего не связывало с детьми, ипотекой, спальней и смыслом самого слова «дом». Возможно, потому, что иногда незнакомые люди лучше выдерживают чужую боль, чем те, кто её причинил.

— Потому что у меня есть дети, — сказал он. — И я их люблю.

Лицо Эллисон изменилось, но это была не жалость, и это показалось ему почти благословением.

— Сколько им?

— Шесть и четыре.

— Ох.

— Да.

— И ты думаешь, что, оставшись в браке, сможешь их защитить.

— Возможно. Если, оставаясь, я в итоге стану человеком, который будет плохо влиять на их развитие, тогда нет. Моя личная цель на этот месяц — дать себе возможность понять, каким мужчиной я могу стать, если буду жить по этим... договорённостям.

— По сути, открытый брак. Взаимно открытый брак, в котором, судя по тому, как ты ведёшь себя на этом свидании, ты не собираешься участвовать. Как я понимаю, твоя настоящая цель на этот месяц — всего лишь выяснить, сможешь ли ты это пережить.

— Если говорить коротко, суть именно в этом. Ты хорошо умеешь читать между строк.

Эллисон долго смотрела на Марка. Потом тихо рассмеялась.

— Я умею читать открытую книгу, которая лежит передо мной и совершенно не пытается произвести на меня впечатление или хоть как-то прикрыть себя. Такая честность очаровательна, хотя временами и слегка оскорбительна.

— Извини. Хотел бы я искренне играть в эти игры и продемонстрировать тебе несколько своих легендарных приёмов.

Тут Эллисон рассмеялась уже в голос.

— Это включает та самая знаменитая поддержка из «Грязных танцев»? Если да, я очень расстроюсь.

(Примечание переводчика: в оригинале “the Dirty Dancing big move”. Это отсылка к знаменитой сцене из Dirty Dancing/Грязные танцы, где Патрик Суэйзи делает знаменитый танцевальный подъём с Дженнифер Грей.)

Марк окинул её оценивающим взглядом. Он открыл рот, а потом снова его закрыл.

— Ты что, блядь, действительно собирался спросить меня, сколько я вешу??

— Извини.

— За такое не извиняются. Марк, ты вообще не умеешь ухаживать. Совсем. Если вы всё-таки разведётесь, тебе понадобится постоянная подруга, которая будет помогать тебе знакомиться с женщинами. И я боюсь, что ты не сможешь позволить себе мои услуги. У нас проблема.

(Примечание переводчика: в оригинале “wing woman” – устойчивое американское выражение – женщина, которая помогает своему другу знакомиться и флиртовать с женщинами. Мужской вариант – “wingman”. “Подруга-крыло” сохраняет американский образ, но звучит немного искусствено для русскоязычного уха. Поэтому я перевел как “постоянная подруга, которая будет помогать тебе знакомиться с женщинами”.)

— Я не знал, что за такую подругу нужно платить. Это довольно отрезвляющая информация.

Эллисон проигнорировала его слова.

— Тебе стоит поехать ко мне.

Марк закашлялся, поперхнувшись глотком пива.

— Я серьёзно.

— Я думал, что вообще не умею флиртовать. А теперь ты хочешь забрать меня к себе домой?

— Разве это не безумие? Поэтому я всегда и говорю... есть просто безумные, есть клинически невменяемые, а есть женщины. Ужас какой-то. Ладно, что ты думаешь?

— Я планировал, что мои свидания будут платоническими.

— Твой нынешний план — полное дерьмо, и это очевидно. Твоя жена хитрая, коварная и чертовски умная. А ты невинный, доверчивый и милый. Так что получается противостояние волка и ягнёнка. Мой план будет гораздо лучше.

— Первая пятница просто должна быть свиданием, без секса.

— Ты издеваешься, чувак? Она установила для тебя правила твоего первого свидания после того, как сама переспала как минимум с дюжиной мужчин?

— С пятью, — без особого энтузиазма уточнил Марк.

— Ладно, может, ты не такой уж умный, как рассказывали Брайан и Мелинда. Если она призналась в пяти, умножай хотя бы на три. Ты ведь это понимаешь?

— Мне не нравится это знать. Если это правда, от этого действительно становится очень тоскливо. Но возвращаясь к твоему вопросу: у меня нет правил. Ты права. Она сказала, что те же правила не распространяются на мои свидания. Просто мне не кажется правильным спать с кем-то, когда я пытаюсь сохранить свой брак.

— Если твоя жена твёрдо решила, что хочет открытого брака, именно это и потребу-ется. Она не ошибается: если ты хочешь понять, сможешь ли ты это пережить, ты не даёшь этому честного шанса, если не попробуешь. Возможно, ты и не хочешь открытого брака, но, должен признать, это, наверное, бесконечно лучше, чем быть рогоносцем.

Марк на секунду замешкался, но Эллисон не стала ждать ответа.

— И есть ещё более веская причина тебе поехать ко мне. Даже если ты и не собираешься пытаться меня соблазнить.

— Не думаю, что мне понравится заставлять Анну ревновать.

— Дело не в том, чтобы заставить её ревновать. Опять же, если цель этого месяца — выяснить, сможешь ли ты это пережить, тебе стоит узнать и то, сможет ли она это пережить. И ты, и Мелинда говорите, что Анна умная. Она должна понимать, что твои свидания — не то же самое, что её свидания.

— Анна сама это прямо сказала. Она считает, что мне будет трудно отделить секс от эмоций.

Эллисон рассмеялась.

— Что, как у нормального человека? Как странно с твоей стороны!

— Именно так я себя и чувствовал.

— Но вот тебе и возможность. Напиши жене, скажи, что после ужина собираешься поехать ко мне выпить кофе, а потом давай сыграем в скрэббл. Пиши ей каждые сорок пять минут, что мы всё ещё просто разговариваем и ей не о чем беспокоиться. Я почти уверена, что для неё это будет почти так же тяжело, как если бы она думала, что мы занимаемся сексом. Пусть теперь посидит с этой мыслью и немного поразмышляет о той жизни, которую, как ей кажется, она для себя выбирает.

Марк сидел и обдумывал её предложение, а Эллисон уже убирала со стола.

— Ну же, — сказала она, когда всё было убрано. — Ты ведь знаешь, что я права.

***********************

Квартира Эллисон была маленькой, светлой и исключительно в духе Эллисон.

Растений было слишком много, и ни одно из них не умирало. У одной стены стоял прислонённый велосипед. Книжные полки ломились от книг. Кулинарные книги, романы, определитель грибов, два сборника стихов, книга о профсоюзном движении, потрёпанный экземпляр «Middlemarc» с растрескавшимся корешком и — по непонятной ему причине — билет в рамке с соревнований монстр-траков.

На журнальном столике между ними лежала раскрытая доска для скрэббла. Она пролежала между ними почти час.

Эллисон начала со слова JAZZ, выложив его с самодовольной осторожностью.

Марк посмотрел на доску. В уме подсчитал: 58 очков.

— Нельзя начинать с JAZZ.

— Вроде бы я только что это сделала.

— Я имею в виду это нечестно. Нельзя просто начинать игру сразу с двух Z.

— С честностью у меня всё отлично.

Марк некоторое время смотрел на свои фишки, отмечая, что каждая из них стоила ровно одно очко. Это было... вполне в духе того, как складывалась его жизнь.

(Примечание переводчика: по правилам игры в scrabble у Эллисон JAZZ даёт 58 очков, а у Марка все буквы — по одному очку.)

Марк уже собирался напомнить себе, что скрэббл — это не его стихия, но тут он добавил к JAZZ буквы I-E-S-T, протянув слово до клетки с утроением стоимости слова.

Эллисон уставилась на доску, а потом резко выпрямилась.

— Нет. Ты законченный психопат. Это... 99!

— Буквы были.

— Ты составил jazziest. Ты украл мой эффектный ход и ещё умудрился извлечь из него выгоду.

— По-моему, я усовершенствовал твою инфраструктуру.

Эллисон ткнула в Марка фишкой.

— Это самое несексуальное, что мне когда-либо доводилось слышать на первом свидании после такого вопиющего издевательства над скрэбблом.

— Ты сама начала с JAZZ. Слишком уж много удачи для мужчины, который и без того участвует в пятиборье будущего рогоносца.

Эллисон посмотрела на Марка.

— Я... эм... мне можно над этим смеяться? Это было мрачно, но смешно.

— Не стоит. В этом нет ни капли смешного.

После этого игра немного сошла на нет. Доска по-прежнему лежала между ними, создавая видимость соперничества. Но они бросили играть где-то между её рассказом о том, как она случайно записалась на урок сальсы, потому что решила, что это кулинарные курсы, и его объяснением, почему Ной считал, что у лифтов есть чувства.

— Знаешь, — сказала Эллисон, сидя на полу со скрещёнными ногами и поставив рядом пиво, — ты гораздо смешнее, чем мужчине в твоём положении вообще положено быть.

— Я не смешной. Я просто вовремя дистанцируюсь от происходящего.

— Но это же просто золото для комедии.

— Тогда да.

Эллисон улыбнулась и откинулась на спинку дивана, чуть повернувшись к Марку.

В ресторане Эллисон флиртовала с ним, потому что её это забавляло, но здесь, в квартире, она, казалось, уже понимала, какой Марк на самом деле. Она не вторгалась в его пространство. Не понижала голос, превращая его в приглашение. Не принимала его присутствие за готовность к близости.

Но телом ей всё равно хотелось приблизиться к нему. Втайне Эллисон забавляло, что Марк страдает, что здесь он заставляет страдать свою жену, а она сама тоже страдает вместе с ними.

Эллисон подняла фишку для скрэббла и покрутила её между пальцами.

— Я сейчас спрошу кое-что довольно грубое.

— Я сам позвал тебя на ненастоящее свидание. Наверное, справедливо.

Эллисон положила фишку обратно.

— Ты знаешь, почему она тебе изменяла?

Казалось, в комнате стало немного меньше беззаботности. Растения, книги, брошенная доска для скрэббла, бутылки пива на журнальном столике. Всё это вдруг стало похоже на декорации, выстроенные вокруг одного вопроса.

— Да, — сказал Марк.

Выражение лица Эллисон изменилось. Его ответ её удивил.

— Правда? То есть ты знаешь ту версию, которую рассказывает она, или действительно знаешь?

Марк посмотрел на доску. JAZZIEST всё ещё было выложено на ней. Его единственное спортивное достижение за сегодняшний вечер.

— Я знаю достаточно. Честно говоря, даже больше, чем хочу знать.

Эллисон ждала.

Марк понимал, что, скорее всего, не должен ей об этом рассказывать. Не было никакой причины выкладывать перед этой женщиной — доброй, красивой и почти незнакомой ему — самую уродливую маленькую драгоценность, спрятанную в самом центре его унижения.

(Примечание переводчика: в оригинале – “the ugliest little jewel at the center of his humiliation” – дословно – “самая уродливая маленькая жемчужина в центре его унижения”. То есть речь о какой-то конкретной, особенно болезненной детали истории Марка, которую он знает и которую ему неприятно произносить вслух, но которая одновременно является важной частью правды.)

Но, возможно, именно поэтому Марк и рассказал.

— Она говорит, что любит меня, — сказал он.

Эллисон не закатила глаза.

— Она говорит, что любит нашу сексуальную жизнь. Или любила. Какое там вообще время употреблять, когда нашу сексуальную жизнь поставили под вопрос. И, что удивительно, я ей отчасти верю.

— Ладно.

— Она говорит, что всё было хорошо. Не терпимо. Не из чувства долга. Хорошо. С любовью. Достаточно часто — до того, как всё рухнуло. Интимно. Счастливо. Иногда даже потрясающе, по её словам, хотя за это слово теперь трудно держаться.

Эллисон внимательно посмотрела на него.

— Но было одно «но».

Марк услышал, как изменился его собственный голос на этих словах. Эллисон тоже это заметила.

— Одно «но», — повторила она, пока он кивал.

— И что это за «но»?

— Такое, что унижает.

Лицо Эллисон смягчилось, но не слишком.

— Марк.

— Нет, всё нормально.

— Это не звучит как «всё нормально».

— Это совершенно точно не нормально.

Эллисон едва заметно улыбнулась. Марк оценил это. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в сторону окна. Снаружи машина медленно проехала по узкой улице. Музыка один раз глухо ударила, а потом стихла.

— До меня у неё уже был опыт, — сказал Марк. — С другими мужчинами. Обычный. Ничего необычного. Я тоже не был девственным принцем в башне. Но с некоторыми из них её тело испытывало определённую реакцию, которой со мной не было.

Эллисон замерла. Теперь она уже не была озадачена.

— А.

— Да.

— И она сказала тебе об этом?

— В конце концов, да. Во время терапии.

— Ох.

Эллисон потянулась за пивом, но, похоже, передумала и поставила его обратно.

— Она притворялась?

— Нет. Надо отдать ей должное, никогда. С самой первой нашей ночи она говорила мне, что её тело просто не испытывает этого. Ни с кем. Она представляла это как биологическую особенность. Как какую-то, возможно, анатомическую проблему. Она говорила мне, что многие женщины такие, и это, вообще-то, правда.

Эллисон кивнула. Это было правдой. Не в её случае, но она знала, что для половины её подруг это было правдой.

— И это была ложь?

— Да. Наверное, отчасти ложь.

— Потому что с ними она могла... а с тобой — нет.

Марк кивнул. В её устах эти слова звучали ещё хуже.

— А причина, — осторожно сказала Эллисон, — была...

— Размер, — сказал Марк.

Слово прозвучало сухо. Эллисон не отвела взгляда.

— Отчасти. Но не только. Или, по крайней мере, Анна говорила, что не только. Она сказала, что это целое сочетание обстоятельств — очень в духе Анны. Самоуверенность. Опасность. Ощущение, что тебя хотят, не зная тебя. Мужчины, которым не нужно было, чтобы она была матерью, женой или хорошим человеком. Мужчины, которые смотрели на неё лишь как на сексуальное тело, и почему-то от этого она чувствовала себя более настоящей.

Марк коротко рассмеялся. Это совсем не было похоже на смех.

— Но да. И это тоже. Анна всего один раз сказала одно слово: «размер». Одно слово. Я никогда не спрашивал подробностей. Одного слова было более чем достаточно на всю жизнь.

Эллисон кивнула. Она понимала. Совершенно точно.

— В общем, с тех пор я провёл немало поисков в интернете и выяснил, что, скорее всего, речь идёт примерно о двух дюймах.

— Прости?

— Похоже, именно два дюйма — это разница между тем, что есть у меня, и тем, что у многих женщин, не испытывающих оргазм от вагинального секса, вдруг позволяет его испытывать.

Эллисон скептически посмотрела на Марка.

— Это... не похоже на правду. Мне кажется, большинство исследований говорит об обратном. Что где-то там, глубже, нет никаких дополнительных магических нервных рецепторов. Что всё это в лучшем случае имеет психологическую природу, а в худшем — вообще миф.

— Reddit сказал не так.

(Примечание переводчика: Reddit — это крупный американский интернет-форум и платформа с сообществами. Пользователи создают тематические разделы (subreddits), публикуют посты, задают вопросы и обсуждают их в комментариях.)

— Э-э...

— Я знаю, что это нелепо. Знаю. Но если быть честным, учитывая мою ситуацию, я боюсь, что версия правды от Reddit будет преследовать меня всю жизнь. Это ещё одна причина, по которой это не настоящее свидание. Я не представляю, что когда-нибудь смогу заставить себя снова разочаровать другую женщину. Мне до этого ещё несколько сотен сеансов терапии.

— Господи, Марк. Это...

— Всё нормально. Прости. Я не хотел вываливать всё это на тебя. Ты первый человек, которому я в этом признался. Прости... потому что тут буквально нечего сказать.

— На самом деле мне есть что сказать по этому поводу. Но прежде всего я бы хотела получить шанс поговорить с твоей женой. Ты ведь понимаешь, что тебе нужно с ней развестись?

Марк опустил взгляд на свои руки.

— Дело в том, что я был счастлив. Вот из-за чего я чувствую себя идиотом. Я думал, что мы были счастливы. Я думал, что она хотела меня. Я думал, что секс значил то, что секс значит, когда ты женат, влюблён, растишь детей и спустя годы счетов, болезней и стирки всё ещё тянешься друг к другу. Я думал, что хоть что-то понимаю в собственной жизни.

Эллисон ничего не сказала.

— Она говорит, что я действительно это знал. Говорит, что и эта часть тоже была настоящей. Что она действительно хотела меня. Что ей действительно нравилось быть со мной. Что я не был утешительным призом.

— Ты ей веришь?

— Не хочу. Не думаю, что это полезно для меня, но какая-то часть меня всё-таки ей верит. Да. Я верю ей, когда она говорит, что любила меня. Верю, когда она говорит, что наша постель имела для неё значение. — Я верю ей, когда она говорит, что была всем довольна, кроме одного — того, чему Анна в конце концов позволила стать всем.

— Дело в том, — прошептала Эллисон, — что, скорее всего, это правда. И самое жестокое здесь то, что, скорее всего, правдой являются оба утверждения.

У Марка перехватило горло.

— И от этого почему-то ещё хуже. Если бы я мог сказать, что был холодным, эгоистичным, невнимательным, жестоким, жалким, плохим в постели — каким угодно, — тогда хотя бы всё было понятно. Была бы причина. Была бы какая-то логика. Но, похоже, я был хорошим мужем в хорошем браке, а у моей жены всё равно оставалась запертая комната в её теле, куда я не мог войти.

Эллисон обдумала его слова.

— Мелинда сказала что-то похожее, — сказала она.

Марк поднял глаза. — Что?

— Не про запертую комнату. Это было очень драматично. Возможно, даже слишком драматично.

— Спасибо.

— Но она сказала, что не могла этого понять.

— Мелинда?

Эллисон кивнула.

— Она сказала, что была достаточно близко знакома с Анной, чтобы слышать обычные девчачьи разговоры. Не лучшие подруги. Не родственные души. Но достаточно близко, чтобы бывать с ней на вечеринках — не наедине. Просто достаточно близко, чтобы слышать эти обычные разговоры между женщинами.

— И?

— Насколько Мелинда знала, Анна была довольна.

Это слово ударило в Марка там, где он не ждал удара, потому что не ожидал услышать его ни от кого другого.

— Довольна.

— Да. Судя по всему, даже больше чем довольна. Мелинда сказала, что Анна говорила о тебе как одна из тех раздражающе счастливых женщин, у которых хороший муж и которые прекрасно это знают, но всё равно пытаются пожаловаться, чтобы окружающие их не возненавидели.

Эллисон продолжила уже мягче:

— Она сказала, что Анна раньше шутила, будто ты слишком ответственный, слишком осторожный, слишком уж Марк — что бы это ни значило. Но ещё она сказала, что Анна явно тобой увлекалась. Физически. Романтически. В быту. Во всём. Мелинда сказала, что если в их сексуальной жизни и происходила какая-то настоящая катастрофа, Анна никому об этом не рассказывала.

Марк смотрел на доску, пока буквы слегка не расплылись.

— Это почти что по-доброму.

— Именно так и было задумано.

— От этого всё ещё меньше сходится.

— Да.

Марк медленно выдохнул.

— Вот на чём я всё время застреваю. Анне нужно, чтобы я понял: для неё потреб- ность. Что-то необходимое и не проходящее. Голод, от которого нельзя просто избавиться, заставив себя стыдиться этого желания.

— А ты в это не веришь.

— В голод я верю. Но я не верю в его святость.

Эллисон едва заметно улыбнулась. — Хорошая фраза.

— Она обошлась мне в три тысячи. Тебе — бесплатно.

— Я так и подумала.

Марк взял одну из фишек и покрутил её в пальцах.

— Не то, чтобы я считал, что Анне никогда не должно хотеться чего-то ещё. Но брак — это ещё и достоинство не превращать каждую жизнь, которой ты не живёшь, в чрезвычайную ситуацию. О чём-то ты горюешь. Над чем-то смеёшься. О чём-то осторожно признаёшься. Что-то носишь в себе, потому что вынести это в дом было бы эгоистично. Нельзя взять недостающий вкус и превратить его во вторую кухню.

Эллисон посмотрела на Марка. — Ладно.

— Что?

— Это тоже было хорошо.

— Я не собираюсь оттачивать формулировки.

— Нет, но тебе стоило бы. Эмоционально сокрушительно, но вполне доступно.

Марк улыбнулся. Но улыбка тут же исчезла. Голос его стал хриплым.

— В любом случае, вот на чём я не могу остановиться. Анна взяла то, чем я не мог для неё быть, и позволила этому перевесить всё то, чем я был.

Эллисон долго смотрела на него. Потом сказала:

— Это не причина, Марк.

Марк поднял взгляд, но Эллисон не стала смягчать свои слова.

— Возможно, это было твоё больное место. Возможно, твоя неуверенность. Возможно, Анна просто нашла то место, по которому могла ударить сильнее всего. Возможно, это тот самый нож, которым она решила тебя ранить. Но это не объясняет, почему она изменила.

Марк ничего не ответил.

— Я сейчас не пытаюсь её оправдать. Она мне даже не нравится. Но у множества людей есть нереализованные фантазии. У множества людей есть что-то одно, чего им не может дать супруг. Но не все из них начинают строить тайную жизнь. Вот это уже — болезнь. Мне даже не обязательно знать твою жену, чтобы поставить такой предварительный диагноз. Я бы уже поставила на это деньги.

Марк сглотнул. Эллисон откинулась на спинку дивана.

— Так что если ты спрашиваешь, достаточно ли ты был хорош для неё, ты задаёшь не тот вопрос.

— Я не спрашивал.

— Нет. Ты очень громко не спрашивал.

Эллисон позволила Марку отвернуться. Потом сказала:

— Вопрос не в том, заполнил ли ты каждую комнату внутри неё. Никто этого не может. Вопрос в том, почему Анна решила, что одна пустая комната даёт ей право сжечь весь дом.

Некоторое время они молчали.

— И ещё, — сказала Эллисон, поднимая ещё одну фишку, — если это хоть что-нибудь значит: если у Анны были - хороший брак, хороший муж, хороший секс, красивые дети, и при всём этом она всё равно сделала всё это, то дело не в твоём теле.

Марк посмотрел на Эллисон.

— Это приговор её рассудительности.

Марк вдохнул. Эти слова ничего не исцелили, но попали точно в цель.

Эллисон положила свою фишку на доску.

— Вот.

Марк посмотрел. Эллисон составила AXE, использовав одну из его букв.

— Тонко, — сказал он с некоторым восхищением.

— Я так и подумала.

(Примечание переводчика: AXE по-английски означает «топор». В этом фрагменте это ещё и маленькая авторская шутка. Недавно Эллисон говорила о «ноже», которым Анна могла ранить Марка: “the particular knife she used ”. А затем она выкладывает AXE — тоже орудие, только уже топор. Поэтому Марк и говорит: “Тонко”.)

************************

В 20:58 Анна всё ещё делала вид, что складывает бельё.

Клэр сидела на полу в гостиной, скрестив ноги и держа в руке бокал вина, и наблюдала, как Анна уже в третий раз складывает одно и то же полотенце. Дети уснули уже полчаса назад, и с тех пор способность Анны изображать здравомыслие окончательно испарилась.

— Я не хочу лишать тебя моральной поддержки, — сказала Клэр, — но, по-моему, это полотенце уже начинает переживать собственную травму.

Анна проигнорировала её. Ровно в 21:00 экран её телефона загорелся.

Марк: Ужин закончен. Эллисон предложила выпить кофе у неё дома. Я еду. Мы просто разговариваем. Всё хорошо.

На одну целую секунду Анна совершенно успокоилась.

Современная Анна. Зрелая Анна. Анна, мыслящая категориями договорённостей, взаимности и взрослой сложности. Она дважды перечитала сообщение, кивнула и напечатала:

Анна: Хорошо. Спасибо, что сказал.

— Ох, милая, — прошептала Клэр.

— Что?

— Ты сжимаешь это кухонное полотенце так, будто оно тебе денег должно.

Анна опустила взгляд. Полотенце было скручено в верёвку. Она отпустила его, словно оно вдруг её напугало.

— Он разговаривает, — сказала она. — Вот и всё.

Клэр покачала головой.

— У неё дома. Она заманила его к себе домой. Марка. Того самого Марка, который даже не посмотрит на декольте, буквально подпрыгивающее у него перед глазами.

— Это просто кофе.

Клэр долго смотрела на неё. Анна встала.

— Люди пьют кофе.

— Анна. Я тебя люблю. Я твоя самая старая подруга. Я буду рядом с тобой, в какой бы ад ты ни загнала себя. Но, пожалуйста, я тебя умоляю. Открой, мать твою, глаза.

— Клэр, я сейчас ничего не могу сделать. Я сама умоляла его пойти на это свидание.

— Да, по совету этой... Боже, как ты вообще называешь эту тупую суку? Мерсер не просто идиотка — она ещё и гораздо хуже, чем просто некомпетентна. Она конченая мразь. Ты пришла к ней в кабинет, а она решила разрушить твою жизнь просто ради развлечения.

— Нет. Клэр, она не так уж плоха. Она пытается нам помочь.

— Как же, блядь, помогает.

— Клэр, я сейчас не могу об этом. И без того всё достаточно плохо.

Клэр встала и пошла на кухню. Она подумала, хватило бы ей сил пробить холодильник кулаком. Потом налила себе стакан воды.

Вот уже шесть месяцев она наблюдала за катастрофой в замедленной съёмке, и прямо сейчас цистерны с дизельным топливом вот-вот вспыхнут.

(Примечание переводчика: в оригинале “...and right now the diesel tankers were about to ignite” - Здесь продолжается метафора медленно разворачивающейся железнодорож-ной катастрофы.)

Когда Клэр вернулась и снова села, они некоторое время сидели молча.

В конце концов Анне надоело слушать собственное учащённое дыхание. Она пошла на кухню, потом вернулась, потом снова пошла на кухню. Открыла холодильник, уставилась на йогурт, закрыла его. Открыла посудомоечную машину. Закрыла. Проверила заднюю дверь. Проверила входную.

Анна ненадолго остановилась у лестницы и посмотрела наверх, словно дети вдруг обрели взрослое понимание происходящего и теперь нуждались в заверениях насчёт пупус и блондинок, которые пьют кофе с их папой наедине.

Когда через полчаса Анна снова села, то продолжила разговор ровно с того места, на котором они остановились, словно никакой паузы и не было.

— Они просто разговаривают, — сказала она.

Клэр отпила из только что снова наполненного бокала вина.

— Разумеется.

— Марк не такой.

— Нет. Чёрта с два.

— Он ничего не сделает.

— Нет. Хотя ты сама дала ему все поводы — это сделать, а эта женщина, блядь, чертовски красивая. И всё же — нет. Скорее всего, не сделает.

Анна повернулась к ней. — Скорее всего?

Клэр подняла обе руки.

— Я просто поддерживаю созданную тобой неопределённость. Разве не в этом весь смысл?

В 21:45 телефон снова загорелся.

Марк: Всё ещё разговариваем. Всё хорошо.

Анна не сорвалась. Вместо этого она стала до предела практичной — настолько, что это испугало бы женщину менее стойкую, чем Клэр, знавшую Анну ещё со школы.

— Что значит «всё ещё разговариваем»? — спросила Анна.

— Это значит, что они всё ещё разговаривают.

— Нет. Это значит, что он выбрал именно эти слова.

— Ты хочешь сказать, что он пишет тебе под принуждением? Ты сейчас так ненавязчиво подводишь меня к мысли позвонить в 911?

Анна села рядом с Клэр и открыла приложение с картой, а затем показала ей на телефоне местоположение Марка.

— Что мы делаем? — спросила Клэр. — Я думала, ты обещала, что не станешь преследовать эту женщину.

— Я просто хочу узнать, насколько далеко она живёт.

— Зачем?

— Чтобы понимать ситуацию.

— Слово «ситуация» сейчас звучит из твоих уст просто нелепо. Хочешь, я напомню тебе, что это за ситуация? Ты сама это сделала. Вот тебе и вся ситуация. А теперь ты об этом жалеешь, но отказываешься произносить слово «жалею».

Анна проигнорировала её. Она нашла этот район.

— Смотри, — сказала она, показывая на экран тонким, ухоженным пальцем.

Даже руки у Анны были красивыми.

— Здесь около двух миль.

Клэр уставилась на неё, открыв рот.

— И?

— Это не так уж далеко. Но и не настолько близко, если подумать. Это... ну, знаешь... где-то посередине.

И тут она разрыдалась, а Клэр обняла её.

В 22:30 пришло третье сообщение.

Марк: Всё ещё разговариваем. Ничего не произошло. Я в порядке.

Анна издала тихий, болезненный звук, которого Клэр никогда прежде от неё не слышала, словно сама возможность говорить о происходящем оскорбляла её — и всё равно слова ничем не могли ей помочь.

— Ему там нормально, — простонала она, громче, чем ожидали обе. — Марк у неё дома, и ему там нормально. Он не паникует. Он не в ярости. Он не пишет мне, что это отвратительно и что он возвращается домой. Ему нормально.

— Анна.

— О чём они разговаривают?

— Не знаю.

— О чём они вообще могут до сих пор разговаривать?

— О книгах. О детстве. Может быть, о кино. Она похожа на девушку такого типа.

— Наверное, она его слушает. Похоже, она именно из таких.

Клэр поморщилась. Анна резко встала.

— Меня сейчас вырвет, — пробормотала она и выбежала из комнаты.

Через пятнадцать минут Анна вернулась, бледная как привидение.

— Мне нужно туда поехать.

— Тебе совершенно точно не нужно туда ехать.

— Я могу просто проехать мимо.

— И что ты там будешь делать? Из кустов воплощать все эти ваши принципы взаимности?

Анна закрыла лицо обеими руками.

— Анна, тебе нужно сделать одно: остановиться.

Анна посмотрела на неё сквозь слёзы.

— Что?

— Прекрати этот пробный месяц.

Анна сразу покачала головой.

— Я не могу.

— Можешь. Просто не хочешь столкнуться с тем, что будет потом.

Анна обхватила себя руками.

— Послушай меня. Тебе не нужно писать Марку и спрашивать, трогал ли он её. Тебе не нужно ехать мимо квартиры Эллисон. Тебе не нужно ещё одно сообщение с отчётом о происходящем. Тебе нужно отправить ему одно нормальное, ясное сообщение, которое докажет, что внутри тебя всё ещё живёт здравомыслящий взрослый человек.

Лицо Анны дрогнуло.

— Скажи ему, что ты была неправа. Скажи ему, что Мерсер была неправа и что вам обоим стоит подать на неё в суд. Скажи ему, что всё это вообще никогда не было его проблемой, к которой он должен был приспосабливаться. Это была твоя проблема, которую нужно было... которую нужно было лечить. Медицинским способом.

Анна уставилась на неё. Клэр смягчилась, но совсем немного.

— А завтра утром найди кого-нибудь, кто действительно занимается компульсивным сексуальным поведением. Настоящего психотерапевта, а не какого-то придурка, назначенного судом. Если понадобится — психиатра. А сегодня вечером найди группу поддержки, если есть какая-нибудь онлайн. SAA, кажется, так называется. Я присоединюсь к тебе — я сама слишком много смотрю порно. Просто войди в любую дверь, через которую ты можешь пройти, не обманывая саму себя. Мне всё равно, как ты это назовёшь. Секс-зависимость, компульсивное поведение, неконтролируемая сексуальность. Выбирай что-нибудь одно. Но перестань заставлять мужа приспосабливаться к твоей проблеме вместо того, чтобы лечить саму проблему.

(Примечание переводчика: SAA - Sex Addicts Anonymous, то есть «Анонимные сексоголики». Это группы взаимопомощи по модели «12 шагов» для людей, которые считают своё сексуальное поведение неконтролируемым или разрушительным.)

Анна продолжала плакать, только теперь ещё сильнее.

— Если я ему это скажу, — простонала она, — то в конце концов я всё провалю. А этот план хотя бы даёт нам надежду.

Клэр посмотрела на неё. — Анна.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь. Это говорит твоя зависимость. Тебе не нужна надежда. Тебе нужна помощь.

После этого Анна проплакала целых полчаса, но так и не отправила это сообщение. Клэр просто сидела рядом, то плача вместе с ней, то приходя в ярость.

В 23:15 телефон Анны снова загорелся.

Марк: Мы всё ещё просто разговариваем. Я знаю, что тебе тяжело. Скоро буду дома.

Некоторое время они обе молчали. Наконец Анна прошептала: — Он добр ко мне.

Клэр вздохнула. — Да.

— Мне кажется, от этого почему-то ещё хуже.

— Да.

Анна прижала телефон к груди, словно он был одновременно тем, что причиняло ей боль, и единственным, что не давало ей окончательно сломаться.

— Я хотела, чтобы он понял, — сказала она. — Хотела, чтобы он знал: через это можно пройти.

Клэр посмотрела на неё. — И?

Лицо Анны дрогнуло.

— И теперь он справляется. Как и я. Может быть, всё будет хорошо.

В комнате стало тихо. Наверху один из детей заворочался во сне. Дом издавал свои маленькие ночные звуки: потрескивали трубы, гудел холодильник, дерево оседало, привыкая к самому себе. Дом изо всех сил старался изобразить безопасность.

**************************

Когда Марк вернулся домой, было уже без четверти полночь. Анна сидела на полу в гостиной. Просто сидела, подтянув колени к груди, и всё ещё сжимала телефон в руке. Рядом сидела Клэр — мрачная и явно потрясённая.

Несколько секунд все молчали. Потом Анна заплакала. Не от того, что Марк задержался. Он не задержался. И не потому, что она думала, будто он что-то сделал.

Просто потому, что он был дома.

Клэр очень осторожно поднялась. — Ну...

Никто на неё не посмотрел. — Ладно.

Снова никто.

— Я тогда...

Клэр неопределённо махнула рукой сначала в сторону кухни, потом коридора, а потом, кажется, даже в сторону Канады.

Марк посторонился.

Клэр медленно двинулась к двери, стараясь каким-то образом стать невидимой. Или туманом. Или приличным комнатным растением, у которого нет собственного мнения по поводу брака.

— Спокойной ночи, — прошептала она у двери и исчезла.

Дверь за ней закрылась почти виновато, хотя Клэр было не в чем себя винить. Возможно, она сделала недостаточно, но она пыталась. С самого первого дня, когда узнала об измене Анны, Клэр пыталась.

В эту ужасную ночь она отправилась домой с твёрдой уверенностью, что стала свидетельницей последних мгновений брака своей лучшей подруги.

Её брака с любовью всей её жизни.

Любовью, которой невозможно было найти замену.

***************************

Раздел 4. Первая пятница Анны

В свою первую пятницу Анна собиралась только поужинать.

Никакого секса. Никаких прикосновений, кроме приветствия. Ресторан — только в общественном месте. Один напиток. Дома — до десяти вечера. Телефон включён. Никаких секретов.

Анна одевалась с той мучительной тщательностью, с какой женщина готовится причинить боль любимому человеку, убедив себя и всех вокруг, что всё это происходит под контролем.

Она примерила три платья и забраковала все. Не потому, что они ей не шли, а потому, что слишком хорошо шли. В конце концов она выбрала чёрные брюки и зелёную блузку, про которую Марк когда-то сказал, что в ней её глаза выглядят опасными.

Марк помнил, что сказал это. Анна тоже помнила. Комната тоже всё помнила.

Перед уходом Анна остановилась у входной двери, перекинув сумочку через плечо.

— Ресторан Мейсона, — сказала она.

— Я знаю.

— Он знает, что я замужем.

— Как великодушно с его стороны.

— Он знает, что сегодня секса не будет.

— Мои соболезнования в связи с его тяжёлой участью.

Анна вздрогнула.

Марк потёр лоб. — Извини.

— Нет. Я понимаю.

Его это тоже раздражало.

В 19:03 она ушла.

В 19:04 дом изменился.

В 19:05 находиться в нём стало невыносимо.

К счастью, детям всё ещё нужно было принять ванну. Ной всё ещё пытался выторговать две книжки вместо одной. Эмма всё ещё спрашивала, ужинает ли мама с подругой.

— Ужинает, — сказал Марк.

— С кем?

— С кем-то из взрослого мира.

— Звучит скучно.

— Наверняка так и есть.

Когда дети уснули, Марк сел в гостиной и обнаружил, что воображение не признаёт никаких правил.

Только ужин. Общественное место. Никаких прикосновений. Марк всё это знал, но его разуму было всё равно.

Разум создавал именно те картины, которыми хотел причинить ему боль.

Анна, слишком громко смеющаяся. Анна, подавшаяся вперёд. Анна, касающаяся своего ожерелья. Дэниел, смотрящий на её губы. Дэниел, думающий, что она доступна. Анна, вспоминающая, что можно быть желанной, не позволяя узнать себя по-настоящему.

Марк попытался почитать и не смог. Попытался посмотреть телевизор и почувствовал, будто голова сейчас взорвётся. Попытался починить дверцу шкафа и обнаружил, что презирает себя с большей страстью, чем когда-либо ненавидел что-либо ещё. Даже сильнее, чем когда-либо ненавидел Анну.

В 21:41 он написал. Ты в порядке?

Почти сразу появились три точки. Да. Скоро ухожу.

Марк ненавидел то, что почувствовал облегчение.

В 22:13 свет фар скользнул по стене гостиной. Анна тихо вошла и посмотрела на него из прихожей.

Ничего не произошло. Марк видел это. Или думал, что видел. А может, ему просто нужно было в это верить.

— Как всё прошло? — спросил он, и ему стало дурно от того, каким тоном прозвучал его собственный голос.

— Бессмысленно, — слишком быстро ответила Анна.

Но тут её лицо дрогнуло.

— Прости. Это несправедливо. Он был в порядке. Всё было нормально. А мне было ужасно.

Марк кивнул. — Я рад, что ты дома.

Эта фраза удивила их обоих. Анна сделала шаг к нему, почти так, будто её тело услышало его раньше, чем она сама.

— Не надо, — сказал Марк.

Анна остановилась. Марк подошёл к раковине и налил себе стакан воды, хотя пить не хотел.

— Добром это не кончится.

Анна закрыла глаза. — Я знаю, что ты так думаешь.

— Нет. Послушай меня. Я говорю тебе это изнутри того самого опыта, который, как ты сказала, мне нужно пережить. Теперь я знаю больше, чем знал сегодня днём.

Анна посмотрела на Марка. — И?

— Всё ещё хуже.

Лицо Анны дрогнуло.— Даже без секса?

— Особенно без секса.

Анна, казалось, не понимала.

— Потому что ничего не произошло, а дом всё равно оказался осквернён. Дети спрашивали, где ты. Я солгал, просто не сказав всей правды. Я всё равно представлял себе всё на свете. Я ждал, как человек, ожидающий отсрочки исполнения приговора. Потом ты вернулась домой, и я почувствовал облегчение, от которого сам себе стал казаться жалким. Я никогда в жизни не ненавидел себя так сильно. И это была ещё лёгкая версия.

Анна заплакала, но Марк слишком устал, чтобы утешать её.

— Добром это не кончится, — повторил он.

Анна кивнула, но Марк видел, что она всё ещё не до конца ему верит. Пока. Пока ещё недостаточно.

*************************

Раздел 5. За четыре ночи до третьей пятницы.

За четыре ночи до второй пятницы Анна легла в постель, одетая для того брака, которого у них больше не было.

Марк уже лежал на боку, оставив включённой лампу и делая вид, что читает. Он услышал, как открылась дверь ванной, и ещё до того, как поднял глаза, понял, что она что-то решила. Но всё равно посмотрел.

Анна стояла в дверях в чёрном кружевном белье, которое одновременно облегало её тело и тут же снова скрывало его очертания. Бюстгальтер был почти чистой архитектурой: тонкие бретели, глубокий вырез, обрамлявший полную грудь, кружево, которое скорее намекало, чем скрывало. Трусики низко сидели на бёдрах — узкий треугольник тёмной сетки, исчезавший между бёдрами и подчёркивавший гладкую обнажённую кожу. И больше ничего. Ни халата. Ни попытки сделать вид, будто всё вышло случайно.

Волосы были распущены и спадали на одно плечо — так же, как раньше, когда после душа она приходила в постель и не ожидала ничего другого, кроме того, что просто получит от него всё, чего хотела.

Лицо без косметики. Ни помады, ни украшений, ни духов, запах которых он мог бы уловить через всю комнату.

И хуже всего было именно это. Анна не оделась как незнакомка. Она оделась как его жена, используя старый язык их спальни против него.

Марк снова уткнулся взглядом в книгу. Анна тихо пересекла комнату и легла в постель.

Она ничего не сказала. И правильно сделала. Слова дали бы Марку хоть какую-то поверхность, от которой можно было бы оттолкнуться. Молчание оставляло его один на один с ней — убийственно красивой, под одеялом.

Матрас прогнулся. Анна устроилась на боку, лицом к нему, ближе, чем обычно позволяла себе её осторожная дистанция. Не касаясь его. Между ними оставалась лишь простыня — бессмысленная формальность. Марк всё равно чувствовал исходившее от Анны тепло.

Он перевернул страницу, которую не прочитал.

Колено Анны двинулось под простынёй. Небольшое, почти вежливое движение. Ровно настолько, чтобы сократить расстояние ещё на дюйм. Кружево у её бедра едва слышно прошуршало по хлопку. Марк услышал это. Или ему только показалось.

Он перевернул ещё одну непрочитанную страницу.

Анна снова пошевелилась. На этот раз не только коленом. Всем телом — медленно, плавно устраиваясь поудобнее и придвигая грудь ближе к пространству между ними. Кружево едва слышно зашуршало о простыню. Он знал этот звук. Слышал его сотни раз, когда она забиралась на него, когда садилась верхом на его бёдра и ждала, пока он положит на неё руки.

Его член напрягся, прижимаясь к бедру. Марк постарался сохранить ровное дыхание.

Ступня Анны нашла под одеялом его ногу. Не поглаживание. Всего лишь едва заметное прикосновение кожи — свод её стопы лёг на его ногу, словно ей просто не хватило места. Её кожа была тёплой. Мягче, чем он позволял себе помнить.

Марк перевернул ещё одну страницу.

Анна медленно и тихо выдохнула — так, как раньше выдыхала, когда уже возбуждалась. И тогда до Марка донёсся её запах — не духи, а ее собственный запах. Чистая кожа, едва уловимый мускус возбуждения, который она никогда не умела от него скрывать. Марк всегда знал, когда Анна его хотела, и ей никогда не приходилось это скрывать.

Теперь она специально давала ему это понять.

У Марка напряглась челюсть. Книга была всего лишь реквизитом, и оба прекрасно это понимали. Анна даже не спросила, не мешает ли ему.

Рука Анны легла поверх простыни. Не к нему. Просто так, чтобы костяшки её пальцев оказались в небольшой впадине матраса между их телами. Стоило ему чуть повернуться — и он коснулся бы её пальцев. Если же он останется неподвижен, ему придётся и дальше смотреть на её образ в этом кружеве, вспоминать, как эти самые груди ощущались у него во рту, как она раньше задыхалась, когда он кусал её за внутреннюю сторону бедра.

Марк не повернулся. Перевернул ещё одну страницу.

Анна осталась лежать так, дыша, тёплая, красивая и всё менее терпеливая.

— Марк, — прошептала она.

Он не ответил.

— Я тебя не трогаю.

— Я заметил.

Голос у него звучал спокойно. Это удивило его самого. Наверное, удивило и её.

— Не буду, — сказала Анна.

— Хорошо.

После этого повисла тишина — жаркая и унизительная.

Анна снова придвинулась ближе. Всё ещё не касаясь его. Расстояние между ними словно обрело вес и дыхание. Марк чувствовал её рядом — тепло её тела, прежнее притяжение, которое всё ещё тянуло его к ней. Он вспомнил их утра. Душ. Как её рука в темноте находила его с ленивой уверенностью. Теперь всё это осталось в прошлом.

Марк крепче сжал книгу.

— Я скучаю по тебе, — сказала Анна.

Марк не отрывал взгляда от страницы.

— Я знаю.

— Я скучаю по тому, каково это — быть твоей женой.

Марк перевернул ещё одну страницу реквизита в своих руках. Через некоторое время Анна легла на спину и уставилась в потолок. Марк не прикоснулся к ней. И ещё очень долго не спал. Анна тоже.

*********************

Раздел 6. За две ночи до третьей пятницы

За две ночи до второй пятницы Анна пришла в постель в одной из его старых рубашек и мягких хлопковых трусиках.

На этот раз никакого кружева и никакого представления. И всё же Марк понял ещё до того, как она заговорила, что сейчас будет хуже.

Анна села на край кровати, сложив руки на коленях. Волосы после душа были влажными.

— Можно я кое о чём тебя попрошу?

Марк покачал головой, давая понять, что не хочет отвечать, но она всё равно спросила:

— Пожалуйста, не ходи в пятницу таким.

Марк закрыл книгу, лежавшую у него на коленях.

— Каким?

— Неудовлетворенным.

Глаза Анны сразу наполнились слезами, но она продолжила:

— Прошло почти шесть месяцев, — сказала она. — Почти шесть месяцев с тех пор, как ты был со мной. Или с кем-нибудь ещё. А теперь ты собираешься провести вторую ночь с Эллисон — она красивая, забавная, добрая и совершенно очевидно тобой интересуется, — в то время как твоё тело живёт словно запертая комната.

— Анна.

— Я знаю, как это звучит.

— Это нелепо. Я не подросток.

— Марк, я знаю, что сейчас прошу тебя, стоя на руинах того, что сама натворила. Я знаю, что не имею права тебя об этом просить. Но я не могу позволить тебе пойти к ней в таком состоянии и промолчать.

— Позволь мне.

Анна вздрогнула, но Марк сразу пожалел об этих словах. Это было не то право, которое он хотел бы за собой отстаивать. Он вообще не хотел, чтобы ему приходилось его отстаивать.

— Я боюсь, что ты можешь захотеть её, — прошептала Анна. — И я боюсь, что одна из причин, по которой ты можешь её захотеть, в том, что я месяцами заставляла тебя голодать, стыдиться себя и оставаться одному.

Анна медленно придвинулась к нему на кровати — настолько медленно, что Марк мог остановить её, прежде чем она приблизилась. Но он этого не сделал.

Анна остановилась, оставаясь вне пределов досягаемости.

— Я знаю, что сама это сделала, — сказала она. — Знаю. Но, пожалуйста. Пожалуйста, не ходи к ней, когда в твоём теле уже почти ничего не осталось от нас. Пожалуйста, не позволяй, чтобы последний раз, когда к тебе прикасались как к мужу, был настолько давно, чтобы Эллисон стала для тебя первой лаской после долгого голода.

(Примечание переводчика: в оригинале “she becomes the first kindness after a famine” – сильная авторская метафора и дословно переводится как “она станет первым проявлением доброты после голода”. Но по-русски это звучит искусственно. В контексте интимной сцены “первая ласка после долгого голода” очень хорошо передаёт авторскую метафору.)

У Марка перехватило горло.

— Прекрати.

— Я не могу.

— Конечно, можешь.

— Я умоляю тебя.

— Я знаю.

Хуже всего было именно это. Анна умоляла. Уже не соблазняла. Не играла на грани правил. Умоляла.

— Позволь мне сегодня побыть твоей женой, — прошептала она. — Не для того, чтобы всё исправить. Не для того, чтобы заставить тебя меня простить. Не для того, чтобы что-то стереть. Просто чтобы ты не пошёл к ней опустошённым.

На мгновение Марк не мог заговорить.

Казалось, комната сужалась вокруг них двоих: лампа, кровать, влажные кончики её волос, старая рубашка, сползавшая с одного плеча, женщина, которую он любил и которая предлагала ему именно то, чего всё ещё хотела какая-то часть его самого, — и именно то, что его уничтожило бы.

Марк опустил взгляд. — Это не из-за Эллисон.

Лицо Анны напряглось. — Немного из-за Эллисон.

— Нет, — сказал он. — Не из-за неё.

Анна ждала. Марк заставил себя посмотреть на неё.

— Это из-за тебя.

Глаза Анны снова наполнились слезами.

— Из-за того, что я всё ещё тебя люблю.

Эти слова причинили боль им обоим.

— Пока я тебя люблю, — сказал Марк, — я не могу спать с тобой.

Анна покачала головой, теперь уже плача.

— Это не имеет смысла.

— Нет. Послушай меня. Если бы я мог ненавидеть тебя просто и без остатка, может быть, смог бы. Если бы ты была для меня всего лишь красивой женщиной, может быть, смог бы. Если бы между нами всё было только физическим, может быть, я мог бы принять то, что ты мне предлагаешь, и почувствовать лишь облегчение.

Голос Марка стал хриплым.

— Но для меня между нами никогда не было только физической близости. Никогда. Если я прикоснусь к тебе так, я вспомню всё хорошее. Меня снова потянет к тебе. Я начну придумывать себе причины надеяться. Я проснусь с желанием поверить, что, если я всё ещё тебя хочу, значит, нас ещё можно спасти.

Теперь Анна плакала уже не скрываясь.

— А потом всё равно наступит пятница, — сказал Марк. — И твоя пятница тоже наступит. И мне снова придётся тебя потерять. Только теперь — с ещё более близкого расстояния.

Анна склонилась вперёд, словно эти слова прошли через неё насквозь.

— Вот почему я не стану этого делать, — сказал Марк. — Не потому, что я тебя не хочу. Потому что хочу.

Плечи Анны задрожали.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Я больше не хочу причинять тебе боль.

Анна издала какой-то надломленный звук — тихий, почти детский, — и отвернулась от него. Марк сидел, держа на коленях закрытую книгу. Через некоторое время Анна легла на бок, повернувшись к стене.

Марк выключил лампу, и в темноте Анна прошептала: — Прости.

***********************

Раздел 7. Третья пятница

Эллисон выбрала старый фильм, который показывали в кинотеатре у гавани, — чёрно-белую картину с быстрыми диалогами, мужчинами в шляпах, женщинами, курившими так, словно они никогда не слышали о существовании лёгких, и квартирами такими просторными, что оставалось предположить: ни у кого из причастных не было детей.

Днём за обедом она написала ему план на вечер, а перед уходом он показал сообщение Анне, потому что не показать ей казалось ещё хуже.

— Она воодушевлена, — сказала Анна. — Ей нравится проводить с тобой время.

Марк забрал телефон.

— Ей нравится новизна и катастрофа.

— Ты ей нравишься.

Марк ничего не ответил.

Клэр, сидевшая на диване, сказала:

— Для протокола: это самая тревожная атмосфера перед свиданием, которую мне когда-либо доводилось наблюдать. А ведь однажды я помогала двоюродному брату собраться на встречу с мужчиной, ещё в те времена, когда существовал Craigslist, и он описывал себя как «духовно высокого».

(Примечание переводчика: Craigslist — это очень известный американский сайт объявлений, существующий с 1995 года. По сути, огромная доска объявлений, где люди размещают предложения и ищут: жильё и соседей; работу; вещи на продажу; услуги; знакомства и встречи; различные личные объявления. )

Никто не рассмеялся. Клэр отпила вина.

— Ладно. Пока не до шуток.

Эллисон ждала его у кинотеатра. На ней были джинсы, ботинки и красный свитер под кожаной курткой. В ней было гораздо меньше той «вооружённой» соблазнительности, что была в чёрном платье в первую пятницу. И почему-то — гораздо больше опасности.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Я продолжаю это делать.

— Классическое поведение человека с привидениями.

— Меня никто не преследует. По крайней мере, пока.

Эллисон улыбнулась — мягче, чем он ожидал.

— Я выбрала этот фильм, потому что он почти ничего от тебя не требует. Тёмный зал. Дешёвый билет. Минимум зрительного контакта. А после мы можем прогуляться у воды и сделать вид, что это считается попыткой завести романтические отношения.

— Это очень предусмотрительно.

Фильм оказался хорошим, а рядом с ним Эллисон была одновременно тёплой и тактичной. Она прикасалась к нему, но всегда оставалась в пределах того, что ещё можно было счесть уместным. Легонько дотронуться до руки вместо того, чтобы держать его за руку. Коснуться плечом вместо объятий. Наклониться к нему вместо того, чтобы прижаться.

Марк уважал её игру.

После этого они пошли вдоль гавани. Народу было достаточно много, чтобы прогулка оставалась безопасной и при этом позволяла им затеряться в толпе. Мимо проходили пары. Туристы фотографировались. Подростки сидели, прислонившись к перилам. Свет из ресторанов дрожал на воде.

— Итак, — сказала Эллисон, — я решила, что первые десять минут мы не будем говорить об Анне.

— Амбициозно.

— Мы будем говорить обо мне. Я потрясающе интересная, а меня явно используют недостаточно.

— Охотно верю.

Эллисон отпила кофе и скривилась.

— Ужасный кофе.

Они некоторое время шли молча. Потом она сказала:

— Я влюблена во французско-чилийского кинорежиссёра, который разрушает мне жизнь.

Марк посмотрел на неё.

— Прости?

— Видишь? Потрясающе интересно.

— Это очень насыщенное предложение.

— Его зовут Люк. И это уже проблема. Ни у одного человека, которому можно доверять, не может быть имени Люк.

— Он носит шарфы в помещении?

— Разумеется.

— Говорит что-нибудь вроде: «Кадр должен ранить зрителя»?

Эллисон остановилась и посмотрела на него.

— Он буквально однажды так и сказал.

— Соболезную вашей утрате.

Она рассмеялась, а потом посмотрела на воду.

— Это не смешно.

— Нет.

— Но я пришла к выводу, что немного смешно.

— Да.

Эллисон прислонилась к перилам — как один из подростков.

— Он гениален. Или, по крайней мере, я почти уверена, что гениален. Трудно понять, потому что он разговаривает так, будто за ним постоянно идут субтитры. Он снимает эти маленькие фильмы, которые никто не смотрит, а каждые полгода говорит мне, что не может быть со мной, потому что любовь делает его слишком понятным.

Марк моргнул.

— Я его уже ненавижу.

— Хорошо. Это здоровая эмоция. Я тоже его ненавижу.

— И ты всё ещё его любишь.

— К сожалению.

— А он тебя любит?

Лицо Эллисон изменилось. Вся её боль вдруг стала до странности заметной.

— Думаю, да. Если вообще можно назвать любовью то, как такие мужчины любят. Время от времени. Поэтично. Бесполезно.

Марк кивнул.

— Звучит дорого.

— Так и есть. Не в финансовом смысле, конечно. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Хуже.

— Эмоционально. Духовно, если бы я был более просветлённым.

Эллисон улыбнулась собственной шутке, но улыбка не удержалась.

— Я всё время говорю себе, что с меня хватит. А потом он звонит из Буэнос-Айреса,

Лиона или ещё откуда-нибудь, куда мужчины уезжают, чтобы не быть порядочными, — и я вдруг снова двадцатишестилетняя и верю, что страдание означает глубину.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать девять. Через несколько месяцев, если всё так и пойдёт, меня ждёт основательный нервный срыв из-за всей этой истории.

— Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать лучше.

— Да.

— И достаточно молода, чтобы всё ещё путать понимание того, как было бы лучше, со свободой.

Эллисон посмотрела на Марка.

— Это было грубо.

— Извини.

— Нет. Зато точно. Очень грубо, но точно.

Они снова пошли дальше.

— Значит, ты эмоционально недоступна, — сказал Марк.

— Обычно — да. Причём до безумия.

Эллисон пожала плечами, и Марк посмотрел на неё.

— Но. Ты мне действительно нравишься. По-настоящему. Я не совсем была готова к этому — к тому, что кто-то заставит меня пересмотреть собственную позицию. Ты высокий, грустный, неожиданно глубокий и вооружён древнегреческой философией выживания. Очень мощное сочетание. Я пришла сюда эмоционально недоступной, а теперь обнаруживаю, что мне хочется поторговаться с самой собой насчёт этого. Я думала, что пофлиртую с трагическим мужем, слегка шокирую неверную жену, вкусно поем и обзаведусь интересной историей.

— А вместо этого?

— А вместо этого ты оказался до невозможности настоящим.

Марк отвернулся. Эллисон позволила ему это сделать, как обычно и поступала. Ей это в них нравилось. И она одёрнула себя за то, что так скоро начала оставлять в голове немного места для какого-то «нас».

На дальнем конце гавани они остановились возле ряда припаркованных машин. Эллисон посмотрела на часы и простонала.

— Моя машина опять выделывается.

— Что именно?

— Маленькая лампочка в салоне. Когда я открываю дверь, она начинает мигать, потом гаснет, потом снова загорается в совершенно неуместные с эмоциональной точки зрения

моменты. Я её игнорировала, потому что это, в общем-то, моя автомобильная философия.

— Покажи.

Эллисон просияла.

— О, отлично. Фермер Марк вошёл в чат.

(Примечание переводчика: Farm Mark (Фермер Марк)— это шутливое название Марка в его более практичном, «деревенском/хозяйственном» режиме: он сразу предлагает посмотреть, что случилось с машиной, вместо того чтобы просто сочувствовать. “has entered the chat“— интернет-мемная формула «в чат вошёл...», то есть появился новый режим/версия человека.)

Марк повернулся.

— Фермер Марк?

— Брайан что-то говорил о том, что ты вырос среди инструментов, животных и всяких жизненных трудностей, но в таком... выдержанном американском стиле.

— Брайан слишком много говорит. Я вообще не знал, что он на такое способен. Ни разу.

— Я его подначивала. И вообще, рядом с Мелиндой он совсем другой человек — не такой, каким ты его знаешь. В хорошем смысле.

Машина Эллисон стояла под тусклым фонарём. Когда она открыла дверь, плафон один раз мигнул, сдался, а потом снова загорелся с измученным упорством.

Марк наклонился к машине.

— Скорее всего, проблема в выключателе или где-то плохой контакт.

— Это тот момент, когда я должна сделать вид, что понимаю, о чём ты?

— Нет.

— Отлично.

Марк достал из кармана мультитул “Leatherman.” Эллисон уставилась на него.

— Ты носишь это с собой?

— Да.

— На свидания в кино?

— Вообще-то всегда. И это моё первое свидание в кино за больше чем десять лет.

Маленькой отвёрткой он ослабил пластиковый корпус, почистил контакт краем чека, который достал из бумажника, поправил металлический язычок и защёлкнул крышку обратно.

Когда Эллисон снова открыла дверь, свет загорелся ровно и больше не мигал. Эллисон один раз хлопнула в ладоши.

— Господи.

— Ничего сложного.

— Для тебя.

— Для большинства людей.

— Нет. Для тебя.

Эллисон прислонилась к машине, про себя забавляясь тем, как внезапно ей захотелось прикоснуться к Марку.

— Это вообще целая история, знаешь, — сказала она, наблюдая, как Марк складывает мультитул.

— Что именно?

— Тихая компетентность.

Марк убрал мультитул обратно в карман.

— Это всего лишь плафон.

— Ты же понимаешь, дело вовсе не в плафоне.

Марк едва заметно улыбнулся. Эллисон это заметила и смягчилась.

— Я не пытаюсь тебя соблазнить.

— Моё тело считает, что немного пытаешься.

— Немного, — признала она. — Но очень деликатно. В основном для поддержания боевого духа.

— Чьего?

— Моего, конечно.

Марк рассмеялся. На этот раз его смех удивил их обоих уже меньше.

Потом Эллисон подошла ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы её предложение стало совершенно очевидным.

— Тебя очень легко захотеть, — сказала она.

— Эллисон.

— Я знаю.

— Я не могу.

— Это я тоже знаю.

Эллисон не стала подходить ближе.

— Тебе нужно пространство, — сказала она. — И нужно не усложнять всё ещё сильнее, чем оно уже есть. Чем оно вот-вот станет. Но тебе также нельзя оставаться одному. Не на следующем этапе.

Марк ничего не ответил, но Эллисон кивнула, словно он всё-таки ответил.

— В следующую пятницу у Анны настоящее свидание?

Челюсть Марка напряглась.

— Позвони мне, — сказала Эллисон. — Я серьёзно. Не сиди один в этом доме и не пытайся, сцепив зубы, заставить себя быть благородным. Позвони мне. Напиши. Приходи и действительно проиграй мне в скрэббл. Что угодно, лишь бы ты не сидел, уставившись в стену, пока твой мозг не начнёт делать из этой боли порнографию.

Марк вздрогнул, но Эллисон не стала извиняться. Именно это ему вскоре и предстояло пережить.

— Марк, — сказала Эллисон уже мягче. — Я не пытаюсь стать частью твоего брака. Я не претендую на ту призрачную роль, которую, как думает Анна, я могу занять. Но я могу быть человеком, который будет на другом конце телефона.

— Не знаю, хорошая ли это идея.

— Возможно, ужасная. Сейчас в твоей жизни вообще всё ужасная идея.

— Верно.

— Но одиночество не становится автоматически более благородным способом пережить всё это.

Эллисон открыла дверцу машины. Плафон загорелся идеально.

— Видишь? — сказала она. — Уже улучшаю людям жизнь.

— Осторожно езжай.

— Буду. Позвони мне в следующую пятницу.

— Скорее всего, не позвоню.

— Знаю, — сказала Эллисон. — Поэтому я и говорю это дважды. И ещё напишу тебе об этом.

Она села в машину, а потом посмотрела на Марка снизу вверх через открытую дверцу.

— И, Марк?

— Да?

— Ты не настолько эмоционально недоступен, как тебе кажется. Ты просто хранишь верность женщине, которая сделала эту верность почти невозможной.

Марк ничего не ответил, пока Эллисон закрывала дверцу. Плафон ещё секунду горел, а потом окончательно погас.

Мелкая починка. Временная. Возможно, именно это вообще и получал каждый из нас.

Когда Марк вернулся домой, Анна сидела на лестнице.

— Ты ей нравишься, — сказала Анна.

Марк тихо закрыл дверь.

— Да.

Эта честность больно её задела.

— Она тебе нравится.

— Да, как подруга, — сказал Марк. — Возможно, больше, если бы я не был женат. Но я женат. По крайней мере, пока ещё.

Анна закрыла лицо руками. Некоторое время ни один из них не двигался.

Потом Анна прошептала: — Ты хотел её поцеловать?

Марк подумал о впечатлениях. О первой форме, которую принимает боль, проникая в разум. Об образах, которые она приносит с собой. Марк мог не подпитывать боль Анны, даже если она подпитывала его.

— Нет, — солгал он.

онструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

В частности:

— продолжается публикация полных версий глав из цикла "Милана. каникулы в Ницце",

— закончена публикация цикла "Вера. Casus belli".

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))