Автор – metropolinational. Опубликовано на reamstories.com

От переводчика, т.е. от меня.

Постарался адаптировать текст перевода под русскоязычного читателя, по этому он получился более литературным.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 12. Искушение.

Дорогие читатели, прошу прощения за этот SNAFU. Я совершенно забыл об этой лишней главе, затерявшейся между главой 11 и нынешней главой 13. Изначально я хотел включить её в 13-ю главу, потом решил оставить отдельно, потом — отнести к 11-й. Очевидно, мне не удалось сделать ни одного из этих трёх вариантов, зато удалось о ней забыть. Так вот она! И как же хорошо, что я не опубликовал сначала старую главу 13!!

«Нет более позорного рабства, чем то, которому человек подвергает себя сам». — Сенека, «Нравственные письма к Луцилию», письмо 47

Раздел 1. День на конюшне.

(Примечание переводчика: в оригинале раздел называется “Barn Day”. Barn в американском контексте — это прежде всего хозяйственная постройка/конюшня, где держат лошадей и другой скот. Но Barn Day в данном эпизоде — специально придуманное миссис Альварес название детского мероприятия, которое проходит на её территории.)

После истории с Лошадкой Марк стал гораздо осторожнее.

Осторожнее — не значит невосприимчивее и уж тем более не значит невиннее. Теперь он просто с унизительной точностью понимал, как быстро отказ мог превратиться в переговоры, если Анна находилась достаточно близко, достаточно раскаивалась, была достаточно красива и выглядела достаточно скорбной при нужном освещении. Он понял, что достоинство — не постоянное состояние, которого однажды достигаешь и потом владеешь им, как собственностью. Его приходилось выбирать снова. Иногда всего через несколько минут после того, как ты не сумел его выбрать.

И история с Лошадкой, конечно, была далеко не последней попыткой Анны соблазном вернуть себе место в его жизни.

В следующий раз Анна едва не преуспела благодаря импровизированной конной выставке миссис Альварес.

Только никто не называл её импровизированной. И уж точно не Эмма.

Эмме было восемь, и она верила в священную силу наградных лент. Если были ленточки — значит, мероприятие настоящее. Если взрослые собирались у ограды и хлопали в ладоши — мероприятие официальное. Если миссис Альварес надевала свои лучшие сапоги и называла этот день «Днём на конюшне», то День на конюшне обладал силой закона.

Марк прекрасно понимал, что это такое. Это была просто доброта.

У миссис Альварес было две старые лошади, терпеливое сердце и талант создавать маленькие чудеса из того, что уже имелось у неё в конюшне. Она устроила катание на пони для соседских детей, уроки ухода за лошадьми, лимонад, складной стол с печеньем и ленточки из магазина праздничных товаров четырёх цветов. Всё это мероприятие появилось потому, что весь предыдущий месяц Эмма говорила о лошадях с неизменной, почти пророческой одержимостью.

Миссис Альварес это заметила.

— Твоей девочке нужен какой-нибудь праздник, — сказала она Марку за неделю до этого, протягивая ему ведро с кормом.

— Ей восемь.

— Вот именно.

— Она решит, что это Олимпийские игры.

Миссис Альварес пожала плечами.

— Значит, хлопай так, словно это они и есть.

И Марк хлопал. Анна тоже.

Она пришла, потому что попросила Эмма, а ещё потому, что Марк ненавидел лишать детей радости видеть обоих родителей в одном месте, даже если цена этой радости заключалась всего лишь в его собственном дискомфорте.

Анна стояла рядом с ним у ограды — в сапогах и очаровательном летнем платье, которое, скорее всего, было выбрано так, чтобы выглядеть будто она вовсе не старалась его выбрать. Волосы она оставила распущенными. Первые полчаса она не снимала солнцезащитных очков, но потом сняла их, когда Эмма с торжественной серьёзностью взобралась на Джунипер.

Она одновременно выглядела ослепительно и беззащитно.

Марк старался не замечать, как солнце играет в её волосах, как ветер прижимает тонкую ткань платья к её фигуре, Анна стояла рядом с ним у ограды; на ней были сапоги и очаровательное летнее платье — из тех, что, казалось бы, были выбраны случайно, без особых раздумий. Волосы были распущены. Первые полчаса она носила солнцезащитные очки, но сняла их, когда Эмма с торжественной серьезностью взобралась на Джунипера.

Анна выглядела одновременно потрясающе и беззащитно.

Марк старался не замечать, как солнечные лучи играют в ее волосах, как ветер прижимает тонкую ткань платья к ее фигуре, как меняется выражение ее глаз и как она поджимает пухлые губы, выкрикивая слова поддержки Эмме. Марк старался всего этого не замечать. Но не смог.

Он пытался не обращать внимания на то, что от нее едва уловимо пахло теми же духами, которыми она пользовалась в те времена, когда этот аромат ассоциировался со свиданиями с ним, а не со всем тем, что последовало потом. И здесь он тоже потерпел неудачу, хотя и понимал: она выбрала этот парфюм именно ради такого эффекта.

Марк научился чаще отказывать Анне, но не стал к ней равнодушным. Ни капельки.

Эмма медленно ехала верхом на Джунипер по кругу, а рядом шла миссис Альварес, держа руку наготове у повода. Лошадь была старой, и обладала тем глубоким, философским спокойствием, которое свойственно животным, знавшим любовь детей. Эмма сидела прямо, пятки опущены вниз, лицо сосредоточенное и напряженное.

Анна прижала ладонь к губам.

— Она выглядит такой серьезной, — прошептала она.

— Она и есть серьезная.

— Знаю.

— Сегодня утром она сказала мне, что ей нужно настроиться перед выступлением.

Анна тихо рассмеялась. — О господи.

— Это твоя дочь.

— Артистизм — от меня. А умение сосредоточиться — от тебя.

Эмма проехала мимо них, глядя прямо перед собой, с решительно сжатыми губами.

— Молодец, малышка, — крикнул Марк.

Эмма не ответила: олимпийские чемпионы не обращают внимания на зрителей во время выступления.

Ной — ему уже исполнилось шесть, и он уже успел возненавидеть любые торжественные церемонии, не связанные с техникой, сидел на старом тракторе для стрижки живой изгороди (теперь там было установлено сиденье-скамейка) рядом с мистером Уитакером, держа в руках печенье в форме лошади. Ноги он съел первым делом — «чтобы она не сбежала». Мистер Уитакер, ставший неофициальным соратником Ноя во всех проектах по «механическому воскрешению», казалось, одобрял происходящее.

Анна смотрела, как Ной указывает на что-то под ржавым капотом трактора.

— Он просто обожает эту штуку, — сказала она.

— Он верит, что она оживает.

— А на самом деле?

— Нет.

Анна улыбнулась.

— Может быть, — поправился Марк.

Улыбка Анны стала шире. На одно опасное мгновение они снова стали просто родителями.

Не бывшими супругами. Не людьми, которых разделили предательство и график встреч с детьми. Не двумя людьми по разные стороны жизни, которая когда-то была общей. Просто Марк и Анна, наблюдающие за тем, как их дочь неумело едет верхом, а сын пытается договориться с грудой мертвого железа.

Эмма получила фиолетовую ленточку за «исключительно мягкое обращение с поводьями» и приняла её с глубокой серьёзностью.

Ной спросил, бывают ли ленточки за тракторы.

Миссис Альварес сказала, что подумает о расширении программы.

После этого дети стали просить поужинать в трейлере. Марк был к этому готов: дети — существа, чьи мысли читаются как на ладони. Он заранее разморозил курицу, приготовил овощи на шпажках и всё для сморов. Ничего особенного, но настоящая еда. Еда, которая выглядела как настоящий ужин, а не как очередной торг с нищетой.

(Примечание переводчика: S’mores — это традиционный американский десерт, который обычно готовят у костра: между двумя кусочками сухого сладкого печенья (graham crackers) кладут кусок шоколада и горячий поджаренный маршмеллоу. Горячий маршмеллоу плавит шоколад, после чего всё это съедают как своеобразный сладкий бутерброд. Маршмеллоу (marshmallow) — это мягкая сладость, похожая на очень лёгкую, упругую пастилу или суфле. Обычно её делают из сахара, воды и желатина; по консистенции она воздушная, пружинистая. Название блюда — сокращение от some more: буквально что-то вроде «ещё немного», потому что после одного хочется ещё.)

Марк уже начинал разбираться в этой своей работе по присмотру за фермами, и с деньгами стало не так туго, как вначале. Он чувствовал, что дела понемногу налаживаются, но был не настолько глуп, чтобы пока признаться в этом самому себе.

Анна предложила помочь. Ему следовало отказаться, но вместо этого он сказал:

— Ладно.

Так теперь начиналось большинство его ошибок: не с желания, а с готовности пойти навстречу. И вечер получился чудесным, хотя, казалось бы, не имел на это никакого права.

В трейлере по-прежнему было жарко, несмотря на тарахтевший в окне кондиционер. Кухонные столешницы всё так же были в сколах. Вода всё ещё слегка пахла медью. Задняя дверь заедала, если чуть не приподнять её за ручку, это было уже новое бедствие. Ранее на этой неделе возле мусорного ведра муравьи предприняли настоящее наступление, но Марк отбил его с помощью уксуса, клейкой ленты и выражений, которые не стал бы употреблять при детях. Он знал, что они просто ждут, когда он отвлечётся, чтобы попробовать снова.

Но дети были счастливы.

Эмма положила свою фиолетовую ленточку в центре стола, чтобы все могли любоваться ею между кусочками еды. Ной объяснял, что ленточки служат для украшения, но никакой практической пользы не имеют. Анна заворачивала картошку в фольгу на кухне и смеялась, когда одна картофелина попыталась сбежать аж в гостиную. Марк жарил мясо на улице и через открытое окно слушал, как Эмма рассказывает об «эмоциональном интеллекте» Джунипер, а Ной спрашивает, можно ли использовать лошадей, чтобы тянуть тракторы. Марк почти слышал, как у него в голове вращаются шестерёнки.

Ужин получился шумным и до краёв наполненным жизнью. Анна наслаждалась этим шумом и хаосом. Ничего подобного не было с того самого ужина с Лошадкой много месяцев назад.

В какой-то момент Анна посмотрела через стол на Марка, пока Эмма и Ной спорили о том, что важнее для цивилизации — лошади или тракторы. В её взгляде было столько мягкости, что от него становилось больно.

После ужина дети босиком выбежали на улицу ловить светлячков возле веранды. Эмма несла пустую банку с дырочками в крышке. Ной — фонарик и совершенно ненужные тактические инструкции.

— Не сжимай! — крикнула Эмма.

— Я знаю.

— Светлячки очень хрупкие.

— Вообще-то, всё хрупкое, если ударить достаточно сильно.

— Папа!

— Светлячков не бей, — крикнул Марк из кухни.

— Я и не собирался.

— Ты уже подбирался к этому на концептуальном уровне.

Анна рассмеялась у раковины. Марк стоял рядом и вытирал тарелки. И снова это чувство. Опасный механизм семейной жизни.

Вода. Мыло. Полотенце. Шкаф. Маленькая семейная жизнь, ненадолго воскресшая благодаря мытью посуды.

Плечо Анны коснулось его руки. Ни один из них не отстранился достаточно быстро.

В гостиной тарахтел кондиционер. Снаружи дети визжали, заметив какой-то крошечный огонёк в траве.

— Спасибо за сегодняшний день, — сказала Анна.

— Это всё миссис Альварес.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Марк знал. В этом часто и заключалась проблема.

— Ты был с ней такой замечательный, — сказала Анна.

— С Эммой?

— Да.

— Она была замечательной с Джунипер.

— Она просто сияла.

— Очень старалась не показывать этого.

Анна улыбнулась. — Ты тоже.

Марк опустил взгляд на тарелку, которую держал в руках.

— Я гордился ею.

— Я знаю. — Голос Анны смягчился. — Я видела.

Тишина. Потом она сказала: — Им здесь хорошо.

Марк посмотрел в окно.

Эмма держала светлячка в сложенных ладонях и показывала его Ною. Их лица слегка светились в свете веранды — сосредоточенные, обгоревшие на солнце, с растрёпанными волосами.

— Да, — сказал он.

— Раньше я ненавидела это.

Марк посмотрел на Анну. Она тоже смотрела в окно.

— Я не горжусь этим, — сказала она. — Но ненавидела. Ненавидела, что им здесь нравится. Ненавидела лошадей. Трактор. Грязь. Эти дурацкие истории про кур и кошек. Ненавидела, что они возвращались домой, пахнущие сеном и дымом, и, кажется, совершенно не возражали.

Анна печально улыбнулась.

— Мне казалось, это означало, что я проигрываю.

Марк ничего не сказал.

— И, может быть, так и было.

— Ох, ну брось.

— Нет, я не теряла их. Я знаю. Они меня любят. Я это знаю. — Анна снова повернулась к Марку. — Но я теряла то место, вокруг которого всё вращалось. Вот что я ненавидела.

Марк переваривал её слова. Такая честность обезоруживала. Так бывало всегда, когда она наконец добиралась до сути.

— Я стараюсь больше это не ненавидеть, — сказала Анна.

— Уже кое-что.

— Правда?

— Безусловно.

Анна посмотрела на Марка, и в тот же миг что-то изменилось. Он почувствовал это ещё до того, как она двинулась, наверное, потому, что какая-то его часть ждала этого весь вечер.

Её рука легла ему на грудь. Легко. Обнажённые пальцы коснулись потёртого хлопка его рубашки прямо над сердцем.

— Анна, — сказал он.

— Я знаю.

Но руку она не убрала. Глаза у неё уже были влажными, хотя она ещё не плакала. Пока не плакала.

— Я скучаю по этому, — сказала она.

— По посуде?

Анна фыркнула, потом подняла на него взгляд и сказала: — По тебе.

У Марка перехватило дыхание. Дети были снаружи. Поле за окном в вечернем свете стало золотым.

В трейлере было жарко; он выглядел убого и неказисто, но был наполнен звуками той жизни, которую ему удалось сохранить.

Анна шагнула ближе. Ему следовало остановить её, пока всё не зашло слишком далеко, но почему-то он этого не сделал. Это была его вина. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Сначала Марк не ответил, но потом всё же поддался. Ему хотелось бы поверить, что это было замешательство, но это было желание. Страсть, копившаяся часами, пока он весь день проводил время с невероятно красивой женщиной, зная, что она может стать его в любой момент, стоит ему только захотеть.

Такова была неприглядная, но простая правда. Его телу было всё равно на решение о разводе, ипотеку, график опеки, годы унижений, тот вечер, когда она вернулась домой сияющая, на тот факт, что он спал один дольше, чем хотел бы считать. Его тело знало её. Хотело её. Помнило форму её губ, тепло её рук, ощущение её груди, прижавшейся к нему, когда она наклонилась к нему, словно никогда не переставала принадлежать этому месту.

Мужчины не созданы для того, чтобы выдерживать искушение такого накала. Особенно когда нет реальных причин сопротивляться. Когда нельзя даже сказать, что чувств больше нет. Когда совершенно не за чем спрятаться.

Анна приоткрыла рот под его губами. Его рука скользнула ей на спину. Она тихо выдохнула, и этот звук прошёл через него насквозь. Несколько секунд Марк позволял себе раствориться в этом мгновении. Поцелуй был живым.

И это имело значение. Было бы легче, если бы это была всего лишь память, жалость или привычка. Но желание уцелело — словно какой-то дерзкий зеленый росток, пробившийся сквозь бетон. Марк хотел Анну, и какая-то предательская часть его почти испытала облегчение, обнаружив, что боль не убила в нём это желание.

Анна отстранилась ровно настолько, чтобы прошептать ему в губы: — Видишь?

Одно слово. Оно не должно было иметь значения, но имело. Марк застыл. Анна сразу это почувствовала. Она открыла глаза.

— Что?

Марк не сразу отступил. Ещё одну секунду его рука оставалась у неё на спине, его тело всё ещё предательски близко к её телу, а губы всё ещё хранили тепло её поцелуя. Потом он закрыл глаза.

Когда Марк снова открыл их, в его взгляде не было холода. Не было обвинения. Скорее что-то похожее на панику, хотя само это слово ему бы не понравилось.

Губы Анны дрогнули. — Почему ты от меня отстраняешься?

— Потому что я знаю, что будет дальше.

— Нет, не знаешь.

Марк чуть не сказал: “Знаю”. Но остановился.

— Я знаю, чего боюсь дальше, — сказал он.

На полсекунды это смягчило Анну.

— Ты ответил на мой поцелуй.

— Я знаю.

— Ты хотел меня.

— Да.

Слово прозвучало тихо. Ему стоило немалых усилий произнести его, отбросив всякую защиту. Глаза Анны наполнились слезами.

— Тогда не смотри на меня так, будто я тебя обманом заманила.

Эти слова попали в цель. Снаружи дети визжали, заметив какой-то крошечный огонёк в траве. Его рука всё ещё помнила изгиб её спины.

— Ты права, — сказал Марк.

— Я права?

— Да. — Теперь Марку было стыдно, и он провёл обеими руками по лицу. — Я поцеловал тебя, потому что хотел этого. Не потому, что ты меня обманула.

Гнев немного отступил, но боль осталась, как и то острое, голодное желание.

— Хорошо, — прошептала Анна.

Марк коротко кивнул, словно соглашаясь с приговором.

— Но когда ты сказала “видишь...”

— Я не пыталась тебя заманить в ловушку.

В её глазах одновременно стояли слёзы, ярость, надежда и унижение.

— Я тебе верю.

— Тогда что?

— Я услышал другое: “Видишь, мы все еще там, где были. Видишь, это все еще работает. Видишь, я все еще тебе нужна. Видишь, может быть, все те стены, что ты возвел, чтобы отгородиться от меня, — не столь реальны, как это”.

Лицо Анны вспыхнуло.

— И что, это так ужасно?

— Нет, — сказал Марк, и это снова удивило его самого. — Нет, Анна. Это не ужасно. Вот что делает это опасным.

Анна долго смотрела на него. Потом сказала почти горько:

— Ты всё время используешь это слово. «Опасно». Будто я — яд.

— Ты не яд.

— Тогда кто я?

У него не было простого ответа. В горле перехватило.

— Моя жена, — сказал Марк, прежде чем успел себя остановить.

Это слово изменило атмосферу в комнате. Лицо Анны преобразилось. Не торжествующе. А с нежностью.

— Ох, — прошептала она.

Марк тут же возненавидел себя. Не потому, что это было неправдой. А потому, что это было правдой там, где правде больше нельзя было доверять — она уже не могла им помочь.

— Моя бывшая жена, — поправил он, но было уже поздно.

Анна покачала головой, теперь уже плача.

— Нет. В первый раз ты сказал правильно.

— Я сказал это потому, что какая-то часть меня ещё не успела это осознать.

— Хорошо. Похоже, это самая разумная часть тебя. Может, ей и не стоит успевать?

Марк посмотрел в окно. Дети всё ещё были снаружи.

Анна проследила за его взглядом.

— С ними всё хорошо. Останься здесь со мной на минуту и перестань выбирать самый безопасный вариант.

— Самый безопасный вариант?

— Тот, в котором мы всего лишь родители. Тот, в котором всё уже решено. Тот, в котором ты можешь быть благородным, а я — женщиной, которая всё разрушила, а этот поцелуй ничего не значит, потому что ты решил, что он ничего не значит.

Теперь Анна плакала сильнее, но не выглядела слабой. Она выглядела злой. И живой.

— Я знаю, что поцеловала тебя, но ты ответил. И ты не можешь ответить мне вот так, а потом вести себя так, будто я сошла с ума, решив, что между нами всё ещё что-то есть. Я вижу, что между нами что-то есть!

— Я не говорю, что между нами ничего нет.

— Ты собирался это сказать.

Марк закрыл рот. Так и было. Он собирался. Ему всё ещё хотелось это сказать. Он хотел бы иметь такую возможность. Анна поняла это и коротко рассмеялась — с болью и недоверием.

— Господи, Марк. Почему бы тебе вместо этого не попытаться сказать что-нибудь правдивое, что не рассчитано на то, чтобы убить разговор на корню? Почему ты не хочешь посмотреть правде в лицо? Чего ты, чёрт возьми, так боишься?

Марк посмотрел на Анну. В нем всколыхнулся привычный рефлекс: решительный отказ, глухая оборона, моральный вердикт, отточенный так, что не подкопаешься.

— Я всё ещё хочу тебя, — сказал он. — Это та правда, от которой, по-твоему, я прячусь? Мы оба знаем, что это правда. И оба знаем, что правдой это никогда не переставало быть.

Анна замолчала.

— Я всё ещё люблю тебя так, что не знаю, что с этим делать. Я всё ещё помню, как был счастлив с тобой. Я всё ещё смотрю на детей и вижу в них частички нас — и скорее умру, чем пожалею об этом.

Слёзы покатились по щекам Анны. У него самого защипало в глазах.

— И всё это всё равно не говорит мне, что я должен делать.

Анна прошептала:

— Может быть, говорит, что тебе не стоит отказываться от нас. Возможно, не нужно пытаться всё вернуть как было. Может быть, даже не думать о том, чтобы всё восстановить. Но хотя бы понять, что я не чума, от которой тебе нужно постоянно защищаться.

— Нет. — На этом слове голос Марка сорвался, но он не стал забирать его обратно. — Вот чего я больше не могу. Я не могу превращать каждое своё чувство в указание, что мне делать.

Анна смотрела на него, тяжело дыша.

— Я люблю тебя — значит, остаюсь. Я хочу тебя — значит, прощаю. Ты плачешь — значит, утешаю. Дети смеются — значит, делаю вид, что наш дом по-прежнему цел. Ты прикасаешься ко мне — значит, дверь открывается.

— Я не прошу тебя обо всём этом.

— Не обо всём сразу.

Лицо Анны напряглось, когда между ними повисла тишина. Но это была не пустая тишина.

Анна вытерла щёку основанием ладони.

— Мне одиноко, — сказала она.

— Мне тоже.

— Я скучаю по тебе.

— Я знаю.

— Нет. — В её голосе зазвучала резкость. — Я скучаю по тебе. Я скучаю по этому. По посуде, по детям во дворе, по твоим дурацким шуткам, по твоим рукам и по тому, каким был дом, когда ты ещё жил в нём. Я скучаю по тому, как была твоей женой. Я скучаю по месту, которое сама же и разрушила. Я скучаю по тебе — и не потому, что потеряла себя, а потому, что ты — единственный мужчина, который для меня по-настоящему важен.

Лицо Марка исказилось. На секунду Анне показалось, что он протянет к ней руку. Марк этого не сделал, но хотел. Она увидела, что хотел. И это имело значение, даже если не могло её спасти.

— Я тоже скучаю по всему этому, — сказал Марк.

Анна закрыла глаза. Вот. Хотя бы это. Хоть что-то.

— Тогда что ты этим доказываешь, Марк? Что ты доказываешь, отрицая собственную, чёрт возьми, правду?

— Я её не отрицаю.

— Отрицаешь. Ты стоишь здесь со слезами на глазах, говоришь мне, что любишь меня, говоришь, что хочешь меня, говоришь, что скучаешь по нашей жизни, а потом ведёшь себя так, будто всё это не имеет права ничего значить, потому что ты нашёл слово почище, чем «страх».

Выражение лица Марка изменилось. “Хорошо, — подумала Анна. — Пусть ему будет больно”.

— Марк, я так, блядь, устала быть единственной трусихой в этой истории.

Марк смотрел на неё. Анна смахнула слезы ладонью — теперь ее переполняла ярость; она чувствовала унижение из-за собственных слез, но ей было уже всё равно.

— Я была трусихой, когда изменяла тебе. Я была трусихой, когда лгала. Я была трусихой, когда позволила доктору Мерсер облекать уродливую правду в красивые слова, потому что боялась потерять тебя, детей, дом, свою жизнь — всё это. Ладно. Я признаю это. Я уже признала.

Голос у Анны сорвался.

— Но ты тоже боишься. Ты боишься, что стоит тебе уступить хоть дюйм, и я заберу всё. Ты боишься, что, если прикоснёшься ко мне, то простишь меня. Ты боишься, что, если признаешь, что между нами всё ещё что-то есть, вся боль, которую ты пережил, перестанет быть чем-то простым и однозначным. Ты боишься, что, если подойдёшь достаточно близко, чтобы снова полюбить меня, тебе придётся признать: уход от меня не сделал тебя свободным. Он лишь обеспечил тебе безопасность.

— Это несправедливо.

— Нет, — сказала Анна. — Несправедливо. Но и всё это — тоже.

Она почти исступлённо указала рукой на пространство между ними.

— Вот это. Когда ты можешь чувствовать всё что угодно, но ничем не рискуешь. Когда ты признаёшь, что любишь меня, признаёшь, что хочешь меня, признаёшь, что скучаешь по мне, признаёшь, что где-то в какой-то идиотской, сломанной части себя всё ещё считаешь меня своей женой, а потом прячешься за собственным достоинством, словно это запертая дверь, ключ от которой есть только у тебя.

Челюсть Марка напряглась.

— Это достоинство сохранило мне жизнь.

— Я знаю!

Крик заставил их обоих вздрогнуть.

Снаружи Эмма рассмеялась чему-то во дворе. Ной крикнул ей в ответ — возмущённо, живо и ничего не подозревая.

Анна понизила голос, дрожа.

— Я знаю. Я знаю, что оно было тебе нужно. Я знаю, что это я заставила тебя в нем нуждаться. Я не прошу тебя от него отказываться. Я прошу тебя перестать использовать его как броню, защищающую от всего настоящего, что еще осталось между нами.

Марк не ответил. Тогда Анна подошла ближе, но по-прежнему не коснулась его.

— Почему ты не можешь просто отдаться моей любви? — прошептала она. — Не лжи. Не манипуляциям. Не этой чуши доктора Мерсер. Не какому-то там «открытому браку». Ничему из этого. Моей любви. Нам. Нашей семье. Мне — той, которая стоит здесь и умоляет тебя позволить ей провести остаток жизни, доказывая, что она понимает, что разрушила.

— Анна...

— Нет. Дай мне договорить.

Марк закрыл рот.

— Я не прошу тебя делать вид, будто этого не было. Не прошу простить меня сегодня. Не прошу вернуться домой, лечь со мной в постель и сделать всё для меня простым. Я прошу оставить хотя бы дюйм пространства, где я не яд. Хотя бы дюйм, где я не осколки стекла на полу. Хотя бы дюйм, где, может быть, через двадцать лет, после того как я каждый день буду ползти к тебе, ты сможешь посмотреть на меня и увидеть во мне что-то, кроме худшего поступка в моей жизни.

Теперь Марк выглядел совершенно разбитым.

“Хорошо, — подумала Анна.” Если для того, чтобы он снова почувствовал себя живым, его нужно было разбить, она хотела, чтобы он был разбит.

— И да, — сказала она, и голос снова сорвался, — эмоционально я уже на коленях. Я бы и в буквальном смысле встала на колени, если бы думала, что так ты наконец поймёшь. Я умоляю тебя вернуться и снова стать полноценным отцом своим детям. Умоляю тебя вернуться домой, к семье, которая всё ещё существует, потому что ты не дал ей погибнуть. Я умоляю тебя и ради себя, потому что люблю тебя, потому что я эгоистка и так сильно по тебе скучаю, что половину времени не знаю, куда деть собственное тело. Но не только ради себя.

Анна прижала руку к груди.

— Ради Эммы. Ради Ноя. Ради тебя. Потому что, мне кажется, ты совершаешь ошибку. Мне кажется, ты называешь это свободой, потому что слово «свобода» звучит лучше, чем «страх».

Марк вздрогнул. Вот. Вот оно. Именно вокруг этого Анна всё это время ходила кругами. И всё-таки произнесла.

— И я действительно думаю, что какая-то часть тебя ведёт себя как трус.

Слово не взорвалось. Оно просто вошло в Марка. Почти сразу Анна сама ужаснулась тому, что сказала, но не взяла свои слова обратно.

— Я не хочу сказать, что ты трус, — прошептала она.

Марк коротко, без тени веселья, рассмеялся.

— Тонкое различие.

— Я имею в виду ту часть тебя, которая даже не хочет подойти к этому вопросу. Ту часть, которая уже решила, что единственный безопасный вариант для тебя — это тот ты, до которого я больше никогда не смогу добраться. Я ненавижу эту твою часть. Почти так же сильно, как ненавижу ту часть себя, из-за которой она вообще стала необходима.

Марк долго смотрел на Анну. Когда наконец заговорил, голос его был тихим.

— Ты не имеешь права называть меня трусом за то, что я вышел из комнаты, в которой ты меня сломала. Из комнаты, где меня пытали, Анна. То, что ты со мной делала, было пыткой, и тебе было всё равно. То, что ты со мной сделала, я не сделал бы даже своему злейшему врагу.

Лицо Анны дрогнуло. — Я знаю.

Марк посмотрел в сторону окна, на детей, на двор, где по частям светилась жизнь, которую он построил.

— Я не знаю, как вернуться домой и при этом не исчезнуть, — сказал он.

— Тогда позволь мне помочь тебе.

— Я не верю, что ты сможешь мне в этом помочь.

Эта фраза прозвучала мягко.

Марк шагнул ближе, и на мгновение Анне показалось, что он сейчас дотронется до неё. Он не прикоснулся. Зато подошёл достаточно близко, чтобы она могла разглядеть усталость на его лице, горе, скрытое за сдержанностью, и увидеть настоящего человека, всё ещё живого под этой суровой, железной самодисциплиной.

— Я верю, что ты меня любишь, — сказал он. — Я верю, что ты говоришь это искренне. Я верю, что ты готова потратить годы, пытаясь всё исправить.

— Тогда, пожалуйста.

Марк закрыл глаза. Когда он снова открыл их, в них не было ни торжества, ни победы — только печаль.

Вопрос, если это вообще был вопрос, повис в жаркой кухне. У него не было ответа, который её удовлетворил бы. Возможно, не было и ответа, который удовлетворил бы его самого.

— Я не знаю, — наконец сказал Марк. — Но я знаю, чего пытаюсь не допустить.

— Чего?

— Того, чтобы завтра проснуться твоим "почти мужем".

Лицо Анны дрогнуло. — Я этого не хочу.

— Я верю, что ты в это веришь.

Анна вздрогнула.

— Терпеть не могу, когда ты так говоришь. Из-за этого я выгляжу глупо. Будто я сама себя не понимаю, а ты — понимаешь.

Марк обдумал её слова.

— Ты права, — признал он. — Я не знаю, чего ты хочешь, лучше тебя самой. Я знаю лишь, чего боюсь я. Вот и всё.

Часть напряжения в Анне спала.

Марк продолжил уже тише: — Я боюсь, что дверь откроется.

Анна обхватила себя руками.

— Тебе не обязательно, чтобы я возвращался прямо сегодня, — сказал Марк. — Не нужно восстанавливать всю прежнюю жизнь одним махом. Но поцелуй — это уже "может быть". А "может быть" превращается в то, вокруг чего мы оба начинаем ходить кругами. И вот я уже наполовину вернулся в жизнь, в которой, как я знаю, мне не выжить.

Теперь Анна плакала молча.

— И ты правда никогда не дашь нам шанса узнать, можем ли мы снова стать нами? — прошептала она.

Марк снова посмотрел в окно. Эмма поймала ещё одного светлячка и показывала его Ною. Оба прикрывали ладонями крошечный пульсирующий огонёк.

Он не сказал «нет». Он не мог. Не мог сказать это честно.

— Мы всё еще что-то значим друг для друга, — сказал Марк. — Мы их родители. Мы те, кто дал им жизнь. За нашими плечами годы. Боль. Воспоминания. Мы — это то, чем мы стали.

Анна посмотрела на Марка сквозь слёзы.

— Но не то, к чему ты хочешь вернуться.

Плечи Анны дрогнули. Марк хотел прикоснуться к ней, но почему-то не сделал этого.

— Мы их родители, — мягче повторил он. — Вот что от нас осталось.

Анна покачала головой, отказываясь это принимать. Марк понимал. Когда-то он тоже отказывался.

Через пять минут дети вошли в дом, избавив их обоих от необходимости говорить о следующем.

Эмма хотела показать Лошадке свою ленточку. У Ноя одно колено было в грязи, и внятного объяснения, откуда она взялась, у него не было. Анна помыла Эмме руки. Марк осмотрел колено Ноя. Семейная машина, треснувшая, но всё ещё работающая, снова пришла в движение.

Когда той ночью Анна уехала, она поцеловала детей и не попросила Марка обнять её.

Марк смотрел, как она уезжает.

Потом ещё долго сидел в темноте на веранде, уже после того, как дети уснули, пытаясь решить, была ли его сдержанность силой или какой-то изощрённой формой самоистязания.

Ответ так и не пришёл.

***

После этого были и другие случаи. Мелкие и более серьёзные.

Рука, задержавшаяся слишком долго на детском празднике. Анна, стоящая слишком близко, пока они собирали детские сумки. Отчаянный поцелуй.

Кухня на ферме. Рождественский спектакль. Тот раз, когда выпал снег и они оба в итоге повезли детей кататься на санках.

Снова и снова один и тот же сценарий, только погода менялась.

Анна тянулась. Марк хотел. Марк отказывался. Анна ломалась.

А потом Марк задавался вопросом, была ли его сдержанность силой — или всего лишь голодом, научившимся держать спину ровнее.

В последний раз, когда она попыталась, она сделала всё правильно.

Раздел 2. Утешение.

Примечание автора: Упомянутая в этой сцене журнальная статья действительно существует, и её можно прочитать здесь:

https://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/jmft.70006

Авторство Мерсер и все сопутствующие события, разумеется, вымышлены.

Через три месяца после «Дня в конюшне» Анна спросила, не могут ли они встретиться за чашкой кофе.

Без детей. Без какого-либо мероприятия. Без забытой мягкой игрушки. Без конного шоу, дня рождения или школьной проблемы, замаскированной под организационный вопрос.

Просто кофе.

Марк чуть было не отказался, но потом подумал: взрослые люди могут выпить кофе.

Так иногда и работало искушение. Оно не являлось в облике искушения. Оно звучало разумно — голосом уставшего родителя, который делит заботу о детях.

Они встретились в закусочной на полпути между фермой и домом.

В заведении были виниловые кабинки, плохое освещение, а в витрине с упрямством, граничащим с мрачностью, вращался пирог.

Марк приехал пораньше: это давало ему время выбрать столик так, чтобы видеть вход и иметь путь к отступлению, — поступок, который он сам считал нелепым, но все равно совершал.

Анна пришла точно в назначенное время. На ней были джинсы, сапоги и темно-красный свитер. Волосы распущены. Минимум макияжа. Никакой показной игры. Что, впрочем, само по себе тоже было игрой.

Она скользнула на сиденье напротив Марка. Они заказали кофе и некоторое время говорили о детях.

Эмма хотела заниматься в более хорошей конюшне. Ной разобрал у Анны дома тостер и заявил, что тот и без того работал неэффективно. Приближались родительские собрания. Марку нужно было, чтобы Анна подписала форму для лагеря. Анна хотела узнать, сможет ли он поменяться с ней одними выходными в октябре, потому что к ней приезжала мать.

Обычные дела. Или, вернее, по большей части обычные.

— Я хотела тебе сказать. С Мерсер всё закончилось.

Марк поднял взгляд.

— Судебный иск?

— Если можно назвать иском ситуацию, когда тебе даже слова сказать не дают.

— Что случилось?

— Помнишь тех двух женщин, которых нашла Лора?

Марк кивнул.

— Они обе развелись. Думаю... ну, как мы.

Тут голос Анны дрогнул, но она заставила себя продолжить.

— Одна из них теперь почти не видит своих детей, потому что дети были уже старше и просто сами решили жить с отцом. История, в общем, та же. Они пришли к Мерсер несчастными. Она убедила их, что проблема — в их браках, а о том, во что на самом деле обойдется развод, никто не говорил.

Анна перестала размешивать кофе.

— Я просидела с ними три часа. И всё время слышала то, что она говорила мне. Целые фразы.

— А Лора не захотела за это браться?

— Она нашла нам адвоката. Молодого. Очень толкового. Он изучил материалы и сказал, что у нас есть все шансы выиграть дело.

— Но Лора не хотела браться за него сама.

— Она так не сказала. Она сказала, что не может в этом участвовать.

— После того как нашла этих женщин? Странно... Ведь это уже полдела.

— И адвокат. Да. Она очень нам помогла, Марк. Просто хотела, чтобы на этом всё закончилось. Никаких имён в документах. Никаких звонков от журналистов. Мы даже не должны были упоминать, что именно она свела нас с адвокатом.

— Почему?

— Она сказала, что станет “persona non grata” в местных судах.

Марк подождал.

— Именно так она и сказала — “persona non grata”. А потом объяснила мне, что это значит, на случай если я вдруг решила, что речь идёт о том, что её перестанут приглашать на рождественские вечеринки. У неё есть клиенты, которым нужно, чтобы она могла заходить в эти залы и рассчитывать на справедливое рассмотрение их дел. Она сказала, что не сможет нормально работать, если каждый судья будет видеть в ней адвоката, который пошёл против Мерсер.

— Каждый судья?

— Большинство судей там — женщины. Большинство из них открыто называют себя феминистками. Мерсер годами работала с ними в различных комитетах. Она знает их семьи.

— Знакомство с кем-то не должно иметь значения.

Анна устало посмотрела на Марка.

— Я знаю. А судья, которая нам досталась? Её дочь проходила стажировку в юридической фирме мужа Мерсер.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказала Мерсер. Ещё тогда, когда я думала, что эти истории означают, будто у меня какой-то невероятно важный психотерапевт. Она сказала, что её муж позвонил кому-то. Девушка никак не могла найти место для стажировки.

Марк поставил чашку на стол.

— А сестра Мерсер помогала собирать деньги на предвыборную кампанию другого судьи. Не просто сделала пожертвование. Она сама всё организовывала. Лора сказала, что там бывают ужины, советы, награды. Каждый когда-нибудь сделал кому-нибудь что-нибудь хорошее.

— А потом приходишь ты.

— С молодым адвокатом, который никого не знает, и жалобой на их приятеля.

Мимо их кабинки прошла официантка с кофейником. Анна покачала головой.

— Судья отклонила иск. Сказала, что описанная нами ситуация — это спор о профессиональной оценке, и разбираться с этим должен совет штата.

— Она выслушала доказательства?

— Выслушала ровно столько, чтобы дать нам понять: дальше слушать не собирается.

Марк смотрел, как Анна загибает уголок бумажной салфетки.

— Тогда мы обратились в коллегию. Местное отделение прислало мне бланк. Потом ещё один — потому что я неправильно приложила документы. Потом подтверждение, что жалоба получена.

— И?

— Ничего. Я звонила. Писала по электронной почте. Наш адвокат тоже писал. В конце концов нам прислали письмо, в котором говорилось, что никаких дальнейших действий предпринимать не будут.

— Почему?

— Не смогли сказать.

— Не смогли?

— Процесс конфиденциальный.

— По твоей собственной жалобе?

— Видимо, да.

Анна оторвала загнутый уголок салфетки и посмотрела на него.

— У меня были записи о встречах. Электронные письма. У остальных женщин тоже были документы. Мы не просили её арестовать. Мы хотели, чтобы кто-нибудь просто разобрался.

На мгновение Марк почувствовал знакомый порыв: забрать у неё бумаги, разложить их на столе и найти человека, которому можно позвонить. Но руки так и остались лежать на месте.

— Разве об этом кто-то не написал? — спросил он. — Помню, ты говорила о какой-то журналистке.

— О, написали.

Анна достала телефон, но, передумав, оставила его рядом с чашкой.

— Я разговаривала с ней сорок минут. О нас троих. О детях. О том, что именно говорила Мерсер. А статья вышла как выпад правых сил против профессиональной независимости AAMFT.

(Примечание переводчика: AAMFT — это American Association for Marriage and Family Therapy, Американская ассоциация супружеской и семейной терапии. Это профессиональная организация в США, объединяющая специалистов, которые занимаются семейной терапией, супружескими отношениями и психологическим консультированием семей.)

— Ты?

— Да. Я. Оказывается, я теперь часть праворадикального движения.

— Что сказал твой адвокат?

— Потребовал внести исправления, но ему ответили, что статья точно отражает суть более широкого конфликта.

— Какого ещё конфликта?

— Не знаю. Я-то думала, суть конфликта в том, что три женщины заявили: один и тот же терапевт ввел их в заблуждение.

Голос у неё стал громче. Анна бросила взгляд на соседнюю кабинку и понизила его.

— Там говорилось об "охоте на ведьм" против терапевтов-феминисток. О том, что женщин наказывают за отстаивание интересов женщин. Вот с этим я никак не могла смириться. Мы же были там — три реальные женщины. Но почему-то защита женщин обернулась тем, что нас никто не стал слушать.

Марк посмотрел на Анну.

— А Мерсер?

— Её избрали президентом отделения AAMFT нашего штата. Вступит в должность в следующем году.

Марк уставился на Анну.

— Объявили в прошлом месяце. Там даже фотография есть. Все выглядят такими довольными.

— После жалобы?

— После жалобы.

Анна разблокировала телефон.

— И ещё вот это. У неё вышла статья. В журнале по семейной и супружеской терапии. «Социальная справедливость в кабинете психотерапевта».

Марк усмехнулся. Анна повернула к нему экран.

— В заголовке есть одна фраза: «Работая терапевтами, мы можем исподволь менять устоявшийся порядок вещей».

Марк прочитал её дважды.

— Это она написала?

— Она одна из авторов. Они опрашивали терапевтов о том, как те привносят свои политические взгляды в работу.

— И это хорошо?

— В статье — да. Или, по крайней мере, может быть хорошо. Некоторые из них подчёркивают, что нужно следовать за клиентом, а не навязывать ему собственную позицию. Я прочитала статью целиком, Марк. Я хотела разобраться.

Марк перевёл взгляд с экрана на Анну.

— Но некоторые говорят о том, что они выступают проводниками социальных перемен, — продолжила Анна. — И она может поставить под этим своё имя. Сначала она упрекнула нас в том, что мы ставим под сомнение её профессиональную компетентность, а потом опубликовала материал о том, как терапевты могут помочь изменить общество.

Анна убрала телефон.

— Я думала, мы платим ей за то, чтобы она помогла нам сохранить брак. Я знаю, что мы не имели права рассчитывать на какие-либо гарантии. Я это понимаю. Но мне бы хотелось знать, чем ещё, по её мнению, она занималась.

Марк посмотрел в сторону парковки.

— Она ведь кое о чём тебе рассказывала.

Анна замерла.

— Да, — сказала она.

— Тебе это нравилось.

— Да.

Марк снова повернулся к Анне.

— Я не говорю это, чтобы сделать тебе больно.

— Я знаю. Ты пытаешься помочь мне сосредоточиться на том, что действительно важно, — на моей собственной роли во всем этом. И ты, конечно, прав.

Анна отодвинула порванную салфетку.

— Мне нравилось, когда кто-то говорил мне, что мои желания — это смелость. Что те, кто мог бы возражать, сами и были частью проблемы. Мне это так нравилось, что я перестала спрашивать себя, права ли она.

Марк не ожидал такого ответа.

— Тем двум женщинам это тоже нравилось, — сказала Анна. — Но это не оправдывает того, что она сделала. И всё же я знаю, что меня никто никуда не тащил. Я знаю, что это не снимает с меня ответственности за мои поступки и не перекладывает её на Мерсер. Одна из женщин прислала мне объявление о том, что Мерсер станет президентом отделения. Другая прислала статью. Мы превратились в небольшую группу, участницы которой пересылают друг другу то, чего им лучше бы не видеть.

— Звучит утомительно.

— Так и есть.

Марк чуть не улыбнулся. Анна тоже.

Какое-то время сидеть рядом с ней было легко. Марк мог слушать. Анна могла рассказать ему о чём-то неприглядном, не ожидая, что он тут же возьмётся всё исправлять, а он мог ей верить, ничего не отдавая взамен.

Потом вернулась официантка и долила им кофе. Анна поблагодарила её и проводила взглядом.

— Итак, теперь о настоящей причине, по которой я попросила тебя встретиться. Я собираюсь кое-что сказать, и мне нужно, чтобы ты дал мне договорить.

Марк откинулся на спинку сиденья.

— Эта фраза никогда ни к чему хорошему не приводила.

— Знаю.

— Тогда, может, не надо?

— Мне нужно это сказать.

Марк посмотрел на Анну, и она выдержала его взгляд. В её глазах были страх и стыд. Но ещё и решимость. Не такая, как тогда на кухне. Не на ферме. На этот раз всё было обдумано. Анна пришла сюда уже с готовыми словами.

— Ладно, — сказал Марк.

Анна глубоко вдохнула. — Я не прошу тебя вернуться.

Марк ждал.

— Я не прошу тебя простить меня. Не прошу восстановить наш брак. Не прошу дать мне надежду. Не прошу снова открывать то, что ты уже закрыл.

Анна глубоко вздохнула.

— Я прошу, чтобы между нами осталось хоть какое-то утешение.

Вокруг него отчётливее зазвучали шумы закусочной: звон столовых приборов, негромкие разговоры, шипение кофейника где-то за его спиной.

— Утешение, — повторил Марк.

— Да.

— Что ты имеешь в виду?

Анна опустила глаза, потом снова посмотрела на него.

— Секс.

Слово прозвучало тихо, но ударило по нему сильнее, чем если бы она попыталась облечь его в более красивые выражения.

Анна заговорила быстрее:

— Я не предлагаю мириться. Не собираюсь заманивать тебя в ловушку. Не претендую на тебя. И не пытаюсь снова войти в твою жизнь. Просто... мы. Когда нам обоим этого хочется.

Марк смотрел на Анну. На этот раз она впервые не стала сразу заполнять тишину словами.

Наконец он произнёс: — Секс по дружбе.

Анна слегка вздрогнула, услышав это выражение.

— Ненавижу этот термин.

— Но ты именно это и предлагаешь.

Анна подалась вперёд и заговорила тихо:

— Я знаю, что ты думаешь. Ты считаешь, что каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, я пытаюсь вернуть тебя домой через близость. Может, раньше так и было. Может, я даже сама этого не понимала, но да, возможно. Сейчас всё иначе.

Марк продолжал смотреть на Анну.

— Мне одиноко, — сказала она.

— Мне тоже.

Анна сглотнула.

— Я знаю, что тебе тоже. И знаю, что у тебя никого не было. Только не злись. Дети ничего не говорят. У тебя нет времени. Нет денег. Ты никого не приводишь к себе. Я знаю.

Марк почувствовал, как лицо начинает гореть. Не совсем от стыда, но что-то близкое.

— Тебя это не касается.

— Я знаю.

— Тогда прекрати.

— Я не для того это говорю, чтобы пристыдить тебя.

— Но именно это ты и делаешь.

Глаза Анны наполнились слезами, как это всегда в конце концов и случалось.

— Я говорю о том, что нам, возможно, не обязательно притворяться, будто наши тела стали чужими только из-за того, что брак распался.

Марк отвёл взгляд. Вот оно — разумное объяснение. Более убедительное, чем он ожидал, но отнюдь не абсурдное. Анна заметила, что её слова задели его, и стала осторожнее.

— Мы уже знаем, что можем хотеть друг друга, не испытывая при этом потребности всё исправить, — сказала она. — Или хоть что-нибудь исправить. Мы занимались сексом, я заботилась о тебе, мы целовались. И это никогда ничего не разрушало.

Марк снова посмотрел Анне в глаза.

— Я не говорю, что всё это было просто.

— Хорошо.

— Я хочу сказать, что такое случалось уже не раз и что мы уже признались самим себе: нас по-прежнему тянет друг к другу.

— Я знаю, что это случалось.

— И мир не рухнул.

Марк коротко рассмеялся.

— Нет. Мир уже рухнул. В этом и была проблема.

Анна обдумала его слова, а потом кивнула.

— Ладно. Справедливо.

Марк терпеть не мог эту ее способность — принимать удар честно. Перестраиваться. Смягчаться.

— Я не пытаюсь стереть то, что произошло, — сказала Анна. — Не пытаюсь сделать вид, будто никакой боли не было. Я знаю, что натворила.

— И всё же ты хочешь продолжать попытки.

— Да.

Эта честность отозвалась в Марке так, словно чья-то рука коснулась его изнутри, под ребрами. Голос Анны стал тише.

— Потому что хотя бы на одну ночь ты перестал бы быть одиноким.

Анна продолжила, прежде чем он успел ответить: — И я тоже.

Эти слова повисли между ними. Не соблазнительные. И даже не чувственные или романтичные. Просто правда. На этот раз она нашла настоящую дверь. Не желание. Не прошлое. Даже не брак. Одиночество.

Марк мог отвергнуть её желание. Мог не доверять её надежде. Мог распознать старый, знакомый механизм извинений, прикосновений и общих детей. Но одиночество не было врагом. Оно не предавало. Не манипулировало. Оно просто ждало, пока в доме стихнут все звуки, а потом садилось рядом с тобой.

Анна прошептала:

— Я не прошу тебя вернуться домой. Я спрашиваю, обязательно ли нам до конца жизни так жестоко обращаться с самими собой.

В её глазах стояли слёзы, но она не изображала беспомощность. Не сейчас. Она выглядела уставшей. Красивой — разумеется, ведь Бог, судя по всему, любил иронию, — но какой-то более естественной, чем раньше. Она больше не напоминала женщину, стремящуюся во что бы то ни стало победить. Она была похожа на женщину, которая спрашивает, позволено ли двум израненным людям просто перестать истекать кровью — хотя бы из принципа.

От этого ответить было ещё труднее. Марк откинулся на спинку сиденья.

— Я и сам задавал себе этот вопрос.

Анна моргнула. — Ты задавался этим вопросом?

— Да. Но всё равно говорю «нет».

Лицо Анны омрачилось. — Почему?

Марк посмотрел в окно закусочной. Машины проезжали по мокрой парковке. Раньше шёл дождь. Асфальт отражал свет длинными прерывистыми полосами.

Потому что, если он прикоснётся к ней, то вспомнит, каково это — быть любимым ею.

Потому что, если он переспит с ней, его тело превратит в дом что угодно.

Потому что Анна всегда умела делать так, что всё временное казалось вечным, пока это происходило.

Потому что он не доверял себе: сможет ли проснуться рядом с ней, уйти от неё или смотреть, как она уходит, и при этом не превратиться в того, кем он изо всех сил старался не стать.

Потому что он и сам хотел утешения. Господи, ещё как хотел. Он хотел тепла. Прикосновений. Женского тела. Именно её тела, потому что даже во сне его одиночество всё ещё говорило на её языке. Он хотел хотя бы на час перестать быть сильным. Перестать следовать принципам. Перестать быть отцом, кормильцем, бывшим мужем, сломленным человеком в трейлере, у которого есть расписание, обязательства по содержанию детей и потрескавшиеся руки.

И именно поэтому он не мог на это пойти.

Марк снова посмотрел на Анну.

— Потому что для меня это было бы не просто утешением.

Анна приоткрыла губы, но он продолжил:

— Для тебя, возможно, так и было бы. Может, ты сумела бы отделить одно от другого.

Может, ты даже искренне этого хотела бы. Никакого примирения. Никаких претензий. Никакой ловушки. Просто утешение.

— Я бы именно этого и хотела.

— Я знаю.

— Тогда...

— Но для меня всё было бы иначе.

Марк тщательно подбирал слова, потому что впервые пытался объяснить это без гнева, который обычно вставал между ним и тем, что он хотел сказать.

— Когда я вот так с тобой, я снова оказываюсь внутри той жизни, из которой ушёл.

— Нет, Марк. Не если мы договоримся...

— Договорённости — не волшебство.

Анна замолчала. Марк не отвёл взгляда.

— Мы оба это знаем.

Глаза Анны наполнились слезами, но она не отвела взгляда.

— Я не хочу тобой владеть, — сказала она.

— Я знаю.

— Я просто скучаю по тебе. Скучаю по твоему телу. Такое чувство, будто я навсегда застряла на стадии отрицания. Моё тело никак не может смириться с тем, что ты действительно ушёл из моей жизни.

Эти слова причинили Марку странную боль. Когда-то, до того как всё было разрушено, он отдал бы что угодно, лишь бы услышать такую честность. Анна хочет его. Анна говорит об этом прямо. Не прячет свои чувства за психологическими терминами, сравнениями или потребностью в других мужчинах.

Слишком поздно. В этом и заключалось проклятие многих истин: они приходили слишком поздно, чтобы спасти то, что когда-то могли бы спасти.

Слёзы Анны потекли по щекам. К их столику подошла официантка с кофейником, увидела их лица и тут же приняла блестящее с профессиональной точки зрения решение уйти.

Когда женщина скрылась, Анна сквозь слёзы коротко рассмеялась.

— Мы портим атмосферу в этой закусочной.

— Там пироги крутятся в витрине. С атмосферой и без того было не всё в порядке.

Анна рассмеялась сильнее, но смех ненадолго перешёл в плач. Марк позволил ей плакать.

Когда Анна немного успокоилась, то посмотрела на Марка с выражением, которое он уже видел, но нечасто: не мольба, не расчёт и даже не надежда. Узнавание.

— Я правда думала, что предлагаю тебе что-то доброе, — сказала Анна.

— Я знаю.

— И, конечно, что-то эгоистичное — ради себя.

— Да. И это тоже.

Анна кивнула. Потом ещё раз. На мгновение Марку показалось, что она позволит разговору закончиться на этом. Это было бы милосердно. Зрело. Чисто. Но Анна никогда не отличалась особым умением оставлять всё чистым.

— Но я всё равно думаю, что ты не прав, — сказала она.

Голос у неё дрожал, но она не отступала.

— Не в том, что касается тебя самого. Возможно, здесь ты прав. Возможно, секс со мной уведёт тебя туда, куда ты не хочешь возвращаться. Возможно, я не вправе указывать тебе, что для тебя значит твоё собственное тело.

— Это великодушно.

— Не надо.

Марк замолчал.

— Я стараюсь, — сказала Анна. — Правда стараюсь.

Марк ей верил. В этом и заключалась проблема с Анной. Слишком часто даже самые ужасные её слова были не лишены правды.

— Я хочу сказать, что, возможно, ты прав насчёт того, что это сделает с тобой, — продолжила Анна. — Но я не думаю, что ты прав насчёт того, что это значит.

Марк откинулся на спинку сиденья. — Что это значит?

— Это значит, что я не считаю, будто любая дорога, ведущая обратно ко мне, — ловушка только потому, что я хочу, чтобы ты по ней пошёл. И... ну, я знаю. Знаю, что ты сейчас скажешь.

— Тогда не заставляй меня это говорить.

— Я должна, — прошептала Анна. — Потому что иначе я буду сидеть здесь и делать вид, будто принимаю то, с чем на самом деле не согласна.

Тишину между ними заполнили звуки закусочной. Кофейные чашки. Вилки. Кто-то за два столика от них слишком громко смеялся. Маленькая, вульгарная неумолимость жизни.

Анна вытерла слезу под глазом.

— Я принимаю то, что сегодня ты говоришь «нет».

— Хорошо.

— Я принимаю, что не могу прикасаться к тебе только потому, что мне грустно.

— И это хорошо. Но, вообще-то, это азы детского сада.

Анна фыркнула, словно Марк сказал какую-то глупость.

— Я принимаю, что желание быть с тобой не даёт мне никаких прав на тебя.

У Марка напряглась челюсть. Он покачал головой — как часто бывало, когда речь заходила о её безумной логике.

— Анна. Это даже не—

— Но я не принимаю, что любовь к тебе навсегда стала ядом.

Вот она, настоящая Анна. И это было хуже соблазна, потому что в её словах было почти благородство. Марк посмотрел на Анну. Лицо у неё было мокрым от слёз, упрямым и до боли знакомым.

— Я не прошу тебя это принимать, — сказал он.

— Просишь. Может, и не такими словами. Но просишь. — Голос Анны стал тише. — Ты хочешь, чтобы я держалась на таком расстоянии, чтобы моя любовь больше не могла до тебя дотянуться.

— Анна, мне просто нужно пережить то, что со мной случилось.

— Это я с тобой случилась, — прошептала Анна. — Вот что тебе нужно пережить.

— Не во всём случившемся была виновата ты. Но когда наш брак распался, против меня обрушилась чудовищная машина. Возможно, ты не виновата в том, что её запустили, но ты и не уклонялась от того, чтобы воспользоваться её силой. Я ещё не оправился от боли и травмы, а главное — от последствий этой системы. Наши дети тоже ещё не оправились. В финансовом отношении я попал в её ловушку на десятилетия вперёд. Ты всё это знаешь...

— Но ты сам делаешь выбор, Марк. Знаю, это тебя разозлит, но ты сам выбираешь оставаться в этой ловушке. Ты мог бы просто вернуться домой.

— Я выбираю свободу и достоинство, Анна. Прости, но я сделал этот выбор давным-давно. Для меня другого выбора нет. Я не могу согласиться жить в браке, который считаю унизительным, с женщиной, которой не могу доверять, только потому, что государство решило финансово наказать меня за твоё предательство. Вот и всё.

Когда Марк снова посмотрел на Анну, она уже закрыла глаза, и слёзы текли по её щекам. Эта беспощадная правда причинила ей боль, но, открыв глаза, она кивнула.

— Ненавижу всё это, — прошептала Анна.

— Я знаю.

— Ненавижу, что ты один.

— Я тоже.

— Ненавижу, что не могу понять, одиноко ли мне больше, чем тебе, или нет. Мне часто кажется, что больше. И хуже всего то, что я не могу быть человеком, который утешает тебя.

Марк ничего не ответил.

— Ненавижу, что когда-то я была таким человеком, а теперь потеряла на это право..

На её лице не было ни тени попытки защититься. Только горе.

— И я ненавижу, — сказала Анна, едва удерживая голос, — что сейчас единственное достойное, что я могу сделать, — это оставить тебя в покое, хотя каждая частичка меня хочет к тебе прикоснуться.

— Это и есть достойный поступок.

Анна и это приняла. Несколько минут они молчали. Затем она взяла кружку обеими руками, хотя кофе уже остыл.

— Как думаешь, когда-нибудь всё это станет хоть немного менее ужасным? — спросила она.

— Да.

— Врёшь.

— Нет. Правда.

— Для кого?

Марк подумал о детях. Об Эмме и её лошадях. О Ное и его машинах. О ферме. О деле, которое постепенно начинало обретать форму у него под ногами. О возможности — пока ещё смутной, — что однажды одиночество перестанет быть комнатой, в которой он живёт, и станет комнатой, куда он лишь иногда заходит.

— Ради них, — сказал он.

Анна кивнула.

— И, может быть, ради нас, — добавил Марк.

Это удивило Анну. Лицо озарилось прежде, чем она успела себя остановить.

— Не вместе, — уточнил Марк.

Озарение погасло. Но не до конца.

— Я знаю, — сказала Анна.

Но Марк видел, что Анна понимает это не так, как ему было необходимо.

Они заплатили каждый за себя. Это казалось одновременно нелепым и необходимым.

На парковке Анна остановилась рядом со своей машиной, держа в руке ключи.

— Можно тебя обнять?

Марк чуть было не ответил «нет» автоматически. Но остановился. Не всякая доброта — ловушка. Но некоторые ловушки выглядели именно так.

Марк не знал, что это за случай, а незнание требовало осторожности.

— Не сегодня.

Анна закрыла глаза. Потом открыла.

— Хорошо.

И снова это слово означало не принятие. Лишь сдержанность.

Анна убрала ключи в карман пальто, словно хотела занять руки чем-нибудь безобидным.

— Я хочу сказать ещё кое-что.

— Анна...

— Я знаю. Только одну вещь.

Марк ждал. Анна глубоко вдохнула.

— Я больше не буду просить тебя о сексе.

Марк внимательно посмотрел на неё. По лицу Анны пробежала тень боли. Она взглянула на закусочную, потом снова на него.

— Но я не признаю поражения, — сказала Анна.

Эта фраза должна была привести его в ярость. Но вместо этого они вызвали лишь усталость.

— Я знаю.

— Я принимаю сегодняшний день.

— Возможно, этого придётся пока что придерживаться.

— Пока что, — сказала Анна.

Марк должен был поправить её, но у него не осталось сил. Поэтому он направился к своему пикапу. Прежде чем сесть, он оглянулся.

Анна всё ещё стояла у своей машины и смотрела на него. Не соблазняя. Не просчитывая следующий ход. По крайней мере, не совсем так. Но и безразличия в её взгляде не было.

Анна любила Марка. Она хотела его. Она его услышала. Ни одна из этих истин не отменяла остальных.

Марк поднял руку, и Анна подняла свою, а затем первой уехала.

В следующие несколько недель кое-что действительно изменилось. Не наступил мир. Было заключено перемирие.

Анна не перестала любить Марка. Не перестала смотреть на него с этим мучительным, почти полным надежды выражением, когда он смеялся над чем-нибудь, сказанным одним из детей. Марк не перестал хотеть Анну — в тех странных старых уголках души, где всё ещё жила память.

В следующий раз они увиделись на школьном концерте Эммы. Анна не попыталась украдкой прикоснуться к нему. Она улыбнулась, когда он пришёл, протянула ему программку и сказала:

— Она выступает в третьем номере, второй ряд.

— Спасибо.

На секунду их пальцы соприкоснулись на бумаге. Достаточно долго, чтобы оба это заметили, и достаточно коротко, чтобы ни один не мог обвинить другого хоть в чём-то.

Ной прислонился к ноге Марка и прошептал:

— Вообще-то, концерты слишком длинные.

Анна посмотрела вниз.

— Вообще-то, твоя сестра способна услышать тебя с совершенно невероятного расстояния. Даже на духовном уровне.

Ной тут же выпрямился. Марк рассмеялся. Анна тоже рассмеялась. На одно мгновение они снова были просто родителями. Потом Анна посмотрела на него. Не умоляя. Не сдаваясь. Ожидая. Марк первым отвёл взгляд.

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

В своем канале на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf) я создал навигацию по библиотеке рассказов CrazyWolf.

В закрепленном посте (открыт для всех) есть теперь информация о всех циклах моих рассказов со статусами (Завершен/Продолжается/В стадии написания/В планах).

Чтобы было удобно читать, каждый цикл оформлен отдельно (в навигации Библиотеки имеется ссылка на цикл) и содержит собственное оглавление с порядком глав.

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Продолжается публикация очередных глав из цикла "Милана. Каникулы в Ницце."

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)