Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 27.08.2026, рейтинг 4, 33.

Глава 4. Что она не могла обещать

«Итак, вещи, которые находятся в нашей власти, по своей природе свободны, не ограничены и не связаны никакими препятствиями; вещи же, находящиеся вне нашей власти, слабы, зависимы, ограничены и нам не принадлежат. Помни об этом: если ты припишешь свободу тому, что по природе от тебя не зависит, и присвоишь себе то, что принадлежит другим, тебя ждут препятствия, скорбь и смятение, и ты станешь винить и богов, и людей». — Эпиктет, «Энхиридион», § 1

Дети были Марка. Это стало очевидно уже через десять секунд после того, как он пожал ей руку, а теперь было подтверждено официально. Вероятность его отцовства — более 99, 99 процента.

Когда результаты стали доступны, Анна не сказала: “Я же говорила” — а Марк вообще ничего не сказал.

Анна также предоставила Марку полный доступ к своей медицинской карте из личного кабинета пациента. И там обнаружилась поразительно откровенная запись от её семейного врача, сделанная три года назад:

Основная жалоба / причина визита: повторный / профилактический приём. Пациентка попросила о конфиденциальной беседе по поводу сексуального здоровья.

Субъективно: пациентка сообщает о продолжающихся сексуальных контактах вне брака. По её словам, со всеми партнёрами за пределами основных отношений она неизменно использует презервативы. Симптомов ИППП не отмечает (нет вагинальных выделений, болезненного мочеиспускания, высыпаний или поражений в области гениталий, боли в области таза или общих симптомов). Пациентка спрашивает, как часто ей следует проходить обследование на ИППП с учётом продолжающихся сексуальных контактов вне брака. После обсуждения снижения рисков, периодов, в течение которых инфекция может не выявляться, и актуальных медицинских рекомендаций пациентка выбирает следующий график:

обследование каждые 3 месяца, пока продолжаются сексуальные контакты вне брака;

заключительное обследование через 3 месяца после последнего сексуального контакта вне брака.

(Примечание переводчика: в оригинале – “No symptoms of STI”. STI — это аббревиатура от Sexually Transmitted Infection, то есть инфекция, передающаяся половым путём (ИППП). Речь идёт об инфекциях вроде хламидиоза, гонореи, сифилиса, ВИЧ, генитального герпеса, ВПЧ и т. д.

Важно: STI сейчас часто используется вместо STD (Sexually Transmitted Disease – ЗППП – заболевание, передающееся половым путем), потому что инфекция может присутствовать и передаваться даже без симптомов заболевания. Поэтому в медицинской документации STI — более точный термин.)

Объективно: жизненно важные показатели в норме. Острых патологических изменений не выявлено.

План лечения / дальнейшего наблюдения:

Пациентка будет проходить обследование в медицинском учреждении, где отсутствуют данные о её страховке, и оплачивать услуги наличными непосредственно в день обращения. В качестве подходящих вариантов рекомендованы независимые пункты забора анализов, принимающие пациентов с оплатой за свой счёт, либо специализированные клиники сексуального здоровья.

Чтобы результаты анализов попали в медицинскую карту, которую ведёт данный врач, и при этом сохранить в тайне домашний почтовый адрес:

пациентка попросит медицинское учреждение направить результаты непосредственно в этот врачебный кабинет (по факсу или через электронный портал);

в заявлении на лабораторное исследование и регистрационных формах пациентка укажет рабочий адрес вместо домашнего в качестве почтового адреса;

после получения результатов врачебный кабинет внесёт их в медицинскую карту, отсканирует и прикрепит к ней, а затем обсудит результаты с пациенткой на повторном приёме или посредством защищённого сообщения.

Пациентка подтвердила, что понимает план, ограничения защиты, которую обеспечивают презервативы, и рекомендованные интервалы обследований. Она свяжется с врачебным кабинетом, если у неё появятся какие-либо симптомы или понадобится помощь в поиске места, где можно пройти обследование с оплатой за свой счёт.

В медицинских записях также обнаружились пять отрицательных тестов на ЗППП, оплаченных наличными в медицинских учреждениях, о которых Марк никогда не слышал, — именно в те даты, которые она уже назвала.

То, что между ними не было ещё одного трёхмесячного обследования в середине этого периода, соответствовало её рассказу: ни один из её романов не длился так долго.

Самый продолжительный роман длился десять недель.

Марка также нисколько не удивило, что Анна тщательно придерживалась графика, назначенного врачом: пятый анализ она сдала ровно через три месяца после того, как они с Кайлом расстались. Даже разрушение собственного брака не заставило Анну отступить от предписанного медицинского графика ни на один день.

Марк начинал Анну по-настоящему побаиваться — так, словно оказался в одном из тех документальных фильмов, где родственники рассказывают, каково это — долгие годы жить под одной крышей с серийным убийцей.

Но при этом день за днём Анна оставалась образцовой матерью. Даже в самые яростные и полные ненависти минуты Марк не мог заставить себя поверить, будто она хоть в чём-то не была беззаветно предана счастью своих детей и их полноценному развитию.

И насколько Марк позволял Анне это, она продолжала оставаться именно такой женой, которой мужья хвастаются перед друзьями с самодовольной улыбкой, подозревая, что их успехи в постели хотя бы отчасти объясняются именно её достоинствами.

В доме по-прежнему царила безупречная чистота. Анна по-прежнему подстраивала свой рабочий день под график Марка: рассчитывала время ужина так, чтобы он был готов к его приходу с работы, и старалась сделать так, чтобы те немногие часы, которые он проводил дома, уходили на приятные занятия с детьми, а не на домашние дела.

Анна собирала ему обеды, стирала его вещи вместе со всем остальным бельём, даже разобрала и пристроила по местам весь хлам, который успел накопиться в гостевой спальне, а потом хорошенько пропылесосила всю комнату.

*******************************************

Анна даже терпеливо ждала, когда Марк, как и обещал, вернётся в спальню. Она по-прежнему спала одна в той самой постели, где когда-то он знал даже точную температуру её ступней в январе. Анна проходила мимо Марка в коридоре, всякий раз стараясь чем-нибудь занять руки — бельём, детьми, чем угодно, а иногда не держа в них вообще ничего, лишь бы они не потянулись к нему сами.

И всё это было ещё одним аргументом в её пользу.

Если бы Марк был честен с самим собой, то признал бы: на его решение повлияло и это пари. И то, что Ной уже спросил, почему папа теперь спит в «маленькой комнате».

Однажды вечером Марк стоял в гостевой спальне и смотрел на простыню на резинке, которая упрямо продолжала сползать с дальнего угла матраса. Он ненавидел эту простыню с какой-то совершенно иррациональной силой. Кровать в гостевой была слишком маленькой и чертовски жёсткой. В комнате было слишком жарко. Каждое утро Марк просыпался с ноющим плечом, уставший и весь липкий от жары.

И вот той ночью, через шесть дней после того, как пришли результаты анализа, Марк взял подушку и вернулся в спальню, дождавшись, пока дети уснут.

Анна уже лежала в постели и читала. Она подняла глаза, едва он вошёл, увидела подушку у него в руках — и застыла, словно боялась спугнуть его.

Анна замерла, и в её лице было что-то невинное, почти беззащитное — и надежда. Вот это Марк возненавидел в ней в первую очередь.

Во вторую — то, во что она была одета.

Одна из его старых рубашек — выцветшая, великоватая, с воротом, ставшим мягким от бесчисленных стирок. Анна выбрала её потому, что это была не соблазнительная одежда, и они договорились, что она не станет ходить по дому в чём-либо вызывающем. Ни суд, ни семейный психолог, ни священник, ни вообще любой здравомыслящий человек не смог бы обвинить женщину в попытке соблазнения только за то, что она легла спать в старой футболке.

Это была Анна. Букву закона она соблюдала с педантичной точностью, а дух закона считала чем-то вроде суеверия.

Рубашка скрывала на ней больше, чем некоторые платья, в которых она ходила на работу. В ней Анна выглядела по-домашнему. Доступной. Замужней. Его.

И хуже всего — она снова стала похожа на ту Анну, что была прежде: волосы свободно спадали на одно плечо, колени были согнуты под одеялом, книга лежала на бедре, а лицо без макияжа смягчал тёплый свет лампы.

Ни шёлка. Ни кружев. Никакой нарочитой красоты.

Просто Анна в его футболке — и почему-то это было гораздо интимнее наготы, потому что в этой футболке словно были зашиты годы их совместной жизни.

Марк был уверен, что она это понимает.

Но в чём именно он мог её обвинить? Анна ведь даже не знала, что сегодня вечером он решит вернуться.

Марк положил подушку на свою сторону кровати.

— Я ничего не обещаю, — сказал он. — Я твёрдо считаю, что после всего, что ты сделала, и с учётом того, что ты сама чувствуешь, о примирении не может быть и речи. И я оставляю за собой право снова уйти в любую ночь.

— Конечно.

— Не прикасаться ко мне.

— Не прикасаться без твоего согласия. Хорошо.

— Не плакать, чтобы я потом тебя утешал.

Лицо Анны напряглось.

— Я женщина, я разбита, а любовь всей моей жизни уже несколько месяцев ведёт себя со мной так, будто я опасная незнакомка. Я всё время плачу. Я не могу обещать, что не буду плакать.

Марк вздохнул и добавил:

— И не надевай ничего специально, чтобы напомнить мне о том, что между нами было раньше.

Анна опустила взгляд на рубашку, потом снова посмотрела на Марка.

— Это, наверное, твоя самая страшная футболка.

— Я знаю.

Уголки её губ едва заметно дрогнули. Но Анна тут же передумала улыбаться.

— Я не стану надевать ничего, что было бы выбрано так, что тебе захотелось ко мне прикоснуться., — сказала она.

— Я не это сказал.

— Да, — признала Анна. — Не это.

Вот она, привычная Анна: всё предусмотреть заранее.

Она не станет к нему прикасаться. Не станет просить. Не станет ночью прижиматься к нему, а потом делать вид, будто просто спит. Она не нарушит условия — во всяком случае, если понимать их буквально, формально, до последней запятой.

Но она всё ещё оставалась Анной.

Анна не считала преступлением то, что сама хотела Марка. Не считала несправедливым и то, что Марк по-прежнему желал её. И уж точно не считала, что теперь обязана избавить его от искушения лишь потому, что он сам — из гордости, ярости или желания уберечь себя — отказался от облегчения, которое находилось буквально в нескольких дюймах от него.

Это был его выбор. Анна уважала его выбор, но при этом позаботилась бы о том, чтобы он помнил: это именно его выбор.

— Что ты читаешь? — спросил Марк, потому что ему нужно было хоть на что-нибудь ещё смотреть.

Анна взглянула на обложку, словно успела забыть, что держит в руках.

«Если жена изменяет: как христианской жене восстановить свой брак после измены».

Марк некоторое время молча смотрел на название, а потом рассмеялся. Не собирался, он просто не смог сдержаться.

Анна покраснела.

— Знаю.

— Вот это название.

— Оно привлекло моё внимание. Так что да, тут сразу два попадания.

— Ты теперь христианская жена?

Марк ждал, что Анна станет оправдываться. Но стоило ли ему вообще надеяться, что Анна станет оправдываться?

— Я купила несколько, — сказала она. — Большинство ужасные.

— Не сомневаюсь.

— Эта, наверное, тоже ужасная, но я подумала...

Анна замолчала.

Марк видел, как она решает, стоит ли договаривать — поможет ей эта фраза или, наоборот, только всё испортит.

— Я подумала, что, может быть, кто-то написал что-нибудь и для того, кто совершил измену, — сказала Анна. — Не только для того, кому причинили боль.

Она посмотрела на книгу. Потом, явно неохотно, закрыла её и положила на прикроватную тумбочку.

— Я пытаюсь разобраться в себе, не заставляя тебя заниматься этим вместо меня, чтобы подготовиться к четвёртой сессии. Надеюсь, Мерсер наконец перейдёт непосредственно к терапии. На первой сессии были одни правила и прочая ерунда. На второй я просто во всём призналась. А на третьей она, похоже, оказалась не готова к тому, что мы уже всё это проговорили. Мне кажется, по её плану мы забежали слишком далеко вперёд, а она всё ещё пытается подвести нас к тому, чтобы мы сами приняли правду.

— Со всеми признаниями покончено, — сказал Марк.

Анна подняла взгляд. Марк внимательно следил за её лицом.

Многое из того, что он видел сейчас, он по-прежнему не мог принять на веру. Её слёзы. Её сдержанность. Осторожность в каждом слове. Раскаяние. Его старая футболка. Эта нелепая христианская книга об изменах.

Но её ум Марк всё ещё ценил и знал. И он знал, что Анна уловила перемену в его голосе.

— Да, — тихо ответила она.

— Мы действительно закончили со всеми признаниями?

Анна не ответила сразу — и это могло быть как хорошим, так и очень плохим знаком. Но ещё больше Марка насторожило другое: Анна посмотрела на закрытую книгу на прикроватной тумбочке, а потом снова на него.

— Мне кажется, я рассказала тебе всё, что касается фактов.

— Тебе кажется.

— Я назвала тебе имена. Рассказала, сколько их было. Когда всё происходило. Сказала правду о детях. Рассказала о том, что происходит с моим телом. О том, что я знала ещё до нашего брака. О лжи, которую тебе говорила. О том, почему считала, что смогу с этим жить. И о том, почему у меня не получилось.

Марк сел на край кровати, всё ещё держа в руках подушку.

— Факты, — повторил он.

— Да.

— Но не обязательно правда.

Анна сглотнула.

— Это зависит от того, что именно ты называешь правдой.

Марк коротко усмехнулся.

— Вот. Опять.

— Нет, — быстро возразила Анна. — Я не пытаюсь сейчас выкрутиться. Я хочу сказать, что есть вещи, в которых я уверена, а есть вещи, в которых я сама ещё пытаюсь разобраться. Я стараюсь не делать вид, будто это одно и то же.

Марк пристально посмотрел на неё, но она не отвела взгляда.

— Я могу рассказать тебе всё, что мне известно как факт, — сказала Анна. — Могу ответить на вопросы. Могу назвать имена, даты, места и рассказать, что я в тот момент сама себе говорила. Могу рассказать, что, как мне кажется, я тогда чувствовала. Чего боялась. Чего хотела. Но если ты спросишь меня, почему и как я вообще стала способна на такое, я не уверена, что уже знаю всю правду. Надеюсь, именно в этом нам и поможет разобраться терапия. Разве не для этого она нужна?

Затем в её взгляде вдруг появилась надежда, и она добавила:

— И это, надеюсь, тоже объясняет, почему я так отчаянно хотела, чтобы ты вернулся в нашу спальню. Чтобы нам пришлось смотреть друг на друга. Чтобы нам пришлось вместе разбираться со всем этим — не как противникам, а как людям, которые всё ещё в одной команде.

Лицо Марка стало жёстким. — Мы не в одной команде.

— Сейчас — нет. Но если мы хотим это пережить, тебе рано или поздно придётся перейти на мою сторону. Если твоя победа — это уйти от нас, тогда да, в конце концов ты наверняка победишь. Но если в твоём сердце найдётся достаточно милосердия, чтобы встать рядом со мной и помочь спасти нашу семью, тогда твоё присутствие здесь поможет. Близость поможет. А со временем поможет и интимность.

— Я вернулся не ради интимности.

— Я это знаю. Я не говорю, что ты уже к этому готов. Я говорю, что это должно стать нашей целью. И, наверное, я ещё хочу сказать, что, независимо от всего остального, спальня всё равно остаётся спальней.

Марк чуть не рассмеялся.

— И что это должно значить?

— Это значит, что спальня — не просто место, где супруги занимаются сексом. Это ещё и место, где они разговаривают, когда в доме наконец становится тихо. Где говорят то, чего не решаются сказать на кухне, потому что ребёнок в любой момент может спуститься за водой. Где лежат рядом и читают дурацкие книжки. Где в темноте задают страшные вопросы, потому что в темноте немного легче говорить правду.

У Марка невольно перехватило горло. Анна это заметила, но не стала развивать тему.

— Вот чего я хочу, — сказала она. — И я не говорю, что хочу этого вместо другой близости. Я не стану притворяться, будто не хочу и её. Но мне нужно не только это. Мне нужна та самая, простая супружеская близость. Разговаривать. Делиться друг с другом. Говорить правду, даже когда эта правда выставляет меня в ещё худшем свете. Позволять тебе спрашивать. Позволять тебе ненавидеть услышанные ответы. И оставаться рядом после этого.

Марк ничего не ответил.

— Я знаю, что не заслуживаю снова быть в этой спальне, — сказала Анна.

— Спальня — не награда за то, что дети оказались моими.

Выражение лица Анны изменилось. Марк задел её за живое.

— Ты заключил пари. Ты допустил мысль, что дети могут быть не моими.

— Потому что ты меня к этому подтолкнула.

— Да. Но эта мысль уже была у тебя в голове. В конце концов, ты сам заговорил об этом. Я не подводила тебя к этому за руку. А теперь ты точно знаешь, что дети твои. Так что нет, это не награда. Но и пари не было каким-то злым замыслом. В любом случае ты выиграл, потому что сомневался в чём-то ужасном — а теперь точно знаешь, что причин для сомнений нет.

— Но это не движение вперёд. Никакого движения вперёд не будет — не в том направлении, в котором хочешь ты, — пока я не увижу, что для нас вообще есть какой-то путь дальше. А сейчас, Анна, я его не вижу.

Анна закрыла глаза.

— Я не пытаюсь заставить нас двигаться вперёд прямо сейчас, но двенадцать недель терапии — уже помощь. То, что ты здесь, — тоже. И то, что дети по-прежнему живут в полноценной семье, тоже имеет значение.

Марк почти снова восхитился ею. Почти.

— И я рада, что ты здесь, — сказала Анна. — Не стану притворяться, будто это не так. Я рада, что ты в этой комнате, даже если тебе ненавистно здесь находиться. Рада, что ты достаточно близко, чтобы задавать мне вопросы. Рада, что ты достаточно близко, чтобы не верить мне. Рада, что ты достаточно близко, чтобы мне приходилось и дальше отвечать на них.

Марк долго смотрел на неё. Затем положил подушку на свою сторону кровати.

Лицо Анны не просветлело. И это тоже говорило в её пользу. Она научилась не выставлять перед ним напоказ даже такую малость, как свою надежду.

Марк взглянул на лежавшую на его прикроватной тумбочке книгу Эпиктета. Он давно собирался начать её читать, но ночь за ночью так и не открывал. Отчасти потому, что слишком поздно ложился, а отчасти потому, что сама эта книга почему-то его смущала. Сегодня же он нарочно лёг пораньше, предчувствуя, что им предстоит какой-то разговор.

Анна проследила за его взглядом.

— Ты так и не открыл её, — сказала она.

Марк посмотрел на неё.

— Ту книгу из поезда, — уточнила Анна. — Эпиктета.

Конечно, она знала. В колледже Анна немного изучала стоицизм — на одном из тех факультативов по философии, которые студенты выбирают потому, что у профессора одновременно репутация гения и человека, у которого легко получить хорошую оценку. После этого она недели три цитировала Марка Аврелия, главным образом в тех случаях, когда с его помощью можно было оправдать своё опоздание.

— Наверное, не самое подходящее чтение перед сном, — сказала она.

— И да, и нет. Некоторые тексты Эпиктета вполне доступны.

Анна снова посмотрела на книгу, потом на Марка.

— Ты пытаешься научиться легче переносить жизнь в браке со мной?

Вопрос повис в комнате и словно лёг между ними на кровать.

— Нет, — ответил Марк.

Ложь была настолько очевидной, что ни один из них даже не стал её оспаривать.

Анна подтянула одно колено под одеялом к груди и обхватила его обеими руками.

— Я вообще не принимаю основную идею стоицизма. Я понимаю, почему ты, наверное, оставил эту книгу — тебе показалось, что то, как она к тебе попала, не случайность и в этом есть какой-то смысл. Но я надеюсь, ты всё-таки будешь читать её критически.

Марк посмотрел на книгу. До этого места он ещё не дошёл. Прочитал только первую страницу — один-единственный раз, стоя в коридоре, прежде чем решил, что слишком устал, чтобы позволить мёртвому рабу сделать из него лучшего человека.

— Я понимаю, что во всём этом, наверное, есть какая-то мудрая, выверенная мысль, — продолжила она. — Чистая, строгая, нравственно безупречная. Но вот эта идея, что тебе на самом деле не принадлежит ни жена, ни дети, даже собственное тело...

Голос Анны стал жёстче. — Но дети — мои.

Марк посмотрел на неё. В ней появилось что-то яростное. Не соблазнительное, не расчётливое и даже не исполненное слёз. Что-то гораздо более древнее, чем всё это.

— Дети — мои, — повторила Анна. — Они твои. Они наши. Не в том смысле, в каком нам принадлежит мебель. Не в том, в каком принадлежат деньги. Не как маленькая империя, которой нам позволено править. Мои — потому что это моя кровь узнаёт их. Мои — потому что я брошуcь в огонь за ними, ещё не успев понять, что решила это сделать. Мои — потому что кашель Ноя будит меня среди крепкого сна раньше, чем я успеваю осознать, какой звук услышала. Мои — потому что Эмма может позвать «мама» из другой комнаты, и моё тело откликается раньше, чем мое сознание.

Анна задышала тяжелее.

— Так что если эта книга собирается сказать тебе, что выход — любить их так, будто они уже возвращаются обратно во Вселенную, то к чёрту такую книгу.

Она сама, кажется, удивилась тому, что вырвалось у неё. Потом отвела взгляд — ей было стыдно за свою вспышку, но ярость всё ещё не отпускала.

— Прости, — сказала Анна. — Понимаю, что это звучит не слишком философски.

— Нет, — ответил Марк. — Но книга явно вызвала у тебя сильную реакцию.

Он не знал, что ещё сказать. Он прочёл слишком мало, чтобы судить, права она насчёт книги или нет, или просто до сих пор спорит с каким-то поспешным выводом, который когда-то сделала в колледже. Но силу её протеста он понимал.

Анна вытерла слезу с уголка глаза, теперь уже сердясь на себя за то, что снова расплакалась.

— И я знаю, что ты мне не поверишь. Знаю, что решишь, будто я сошла с ума, раз говорю такое. Но ты принадлежишь мне, а я принадлежу тебе — именно в этом смысле.

Эти слова задели Марка. Тихо, но глубоко.

— Это не делает меня хорошей матерью — точно так же, как то, что ты принадлежишь мне, вовсе не сделало меня хорошей женой. Но зато это делает нашу семью настоящей. Не временным союзом. Не каким-то этапом. Не мимолётным эпизодом.

Анна покачала головой.

— Для меня наша семья — единственная истина, которая действительно имеет значение.

В голове у Марка разом возник миллион циничных ответов. Но он видел: каждое слово Анны было искренним.

****************************************

На третью ночь после возвращения в спальню Марк наконец открыл книгу. Он сидел на краю кровати, спиной к Анне, и смотрел на узкую полку рядом с лампой.

Девочка в поезде вложила эту книгу ему в руки после того, как посмотрела на него так, словно видела развалины, которые уже начинали его окружать.

“Твоя жизнь не станет легче.”

Марк принёс книгу домой и поставил на полку. И вот уже три ночи Анна читала рядом с ним, пока он лежал и делал вид, что не замечает этого нелепого маленького предмета в комнате.

Ему было неловко взять её в руки — особенно после того, что Анна о ней сказала.

Марку было неловко вспоминать поезд. Неловко признавать собственную нужду. Неловко даже допускать мысль, что какой-то давно умерший раб может сказать что-то полезное живому человеку, который не знает, как спать рядом с собственной женой и при этом не потерять ещё одну частицу себя.

Марк слишком часто вспоминал ту девочку. Двенадцатилетнюю девочку с невозможными глазами, книгой в руках и фразой, которую было слишком странно просто выбросить из головы. На одно безумное мгновение ему даже показалось, будто сама Вселенная протянула руку через ребёнка и вручила ему домашнее задание.

А потом Марк вспоминал, кто он такой.

Уставший отец с ипотекой, двумя детскими креслами в машине, изменившей ему женой и семейным психологом, назначенным судом. Человек, который проверяет баланс на счёте, прежде чем заправить машину. Человек, чьё главное духовное испытание состоит из простыней, которые не держатся на матрасе, счетов за детский сад и попыток не возненавидеть женщину, которую он всё ещё хочет.

Вселенная не раздавала таким людям, как он, книги для размышлений. Она подкидывала им счета, бесконечную бумажную волокиту и мелкие унижения — и всё это оптом.

Марк едва не позволил себе снова погрузиться в эти мысли.

А потом почувствовал это. У жалости к себе теперь появился вкус. Знакомый. Металлический. Депрессия уже три месяца медленно просачивалась ему в кости и теперь начала говорить его же голосом.

Нет. Вместо этого он открыл первую страницу и начал читать.

“В нашей власти — наши суждения, стремления, желания, отвращение и, одним словом, всё, что зависит от нас."

"Вне нашей власти — тело, имущество, репутация, положение и, одним словом, всё, что по праву нам не принадлежит.”

“Тело. Имущество. Репутация.” Марк едва не захлопнул книгу.

Именно об этом Анна предупреждала его три ночи назад, когда вдруг стала яростной и с какой-то древней, почти животной уверенностью сказала ему, что дети — её.

Тогда он её понял. Хуже того — он ей поверил.

Дети были её. Они были его. Они были их общими. И ни одно обычное слово, которым можно было бы это назвать, не передавало всей сути — и всё же каждое из них каким-то образом было правдой.

Но теперь, когда книга была у Марка в руках, тот всплеск Анны не опровергал доводы мёртвого философа. Он лишь усложнял их. Делал их ещё тяжелее и страшнее.

Потому что любовь Анны к детям была настоящей. Яростной. Первобытной. Не игрой, не расчётом — и даже не очередной попыткой превратить искренность в инструмент воздействия. Она любила их всем существом.

И всё же.

И всё же, любя их, Анна подрывала сам фундамент их дома. Всё же ходила по комнатам, где спали дети, словно с коробком спичек в руках. Всё же ставила под угрозу всё — дом, брак, утреннюю суету, сказки перед сном, семейную машину, в обивке заднего сиденья которой навечно осели детские крошки от печенья-рыбок, маленькую серую комнату, где Ной выстраивал грузовички вдоль стены.

Анна любила детей — и одновременно подвергала их опасности. Это не было правдой. Это было самообманом.

Марк посмотрел на другой край кровати.

Анна сидела под одеялом в очередной его старой рубашке и читала очередную книгу об измене — прекрасную, разрушительную и, судя по всему, совершенно искреннюю.

В каких-то тридцати сантиметрах от него её тело оставалось тёплым и доступным. А его собственное тело сидело прямо, держа в руках книгу и делая вид, будто подчиняется разуму, хотя память всё ещё хранила изгиб её бедра под простынями.

Где-то в этом мире спокойно жили мужчины, чьих имён Марк предпочёл бы никогда не знать. Им всё сошло с рук, и ничто не тяготило их. Они ушли, ничего не унеся с собой, — кроме одного: теперь Марк не мог перестать представлять, как Анна отдавалась им.

Тело было доказательством, инструментом, оружием, алтарём, уликой. Тело стало тем местом, где любви оказалось недостаточно.

С имуществом всё было не менее конкретно. Это был дом, ипотека, машина, стремительно тающие сбережения, листок юридического блокнота, исписанный цифрами, которые становились всё страшнее каждый раз, когда он на них смотрел.

Это была спальня, в которую он вернулся потому, что гостевая оказалась слишком тесной, дети — слишком наблюдательными, а результаты теста пришли именно такими, какими Анна и обещала.

Репутация тоже не была чем-то абстрактным. Он был мужем. Отцом. Мужчиной. Удачная партия. Рогоносец. Хороший человек. Тот, на кого можно положиться.

Марк снова перечитал этот отрывок — и на этот раз ненавидел его уже более осознанно.

“Помни: если ты приписываешь свободу тому, что по природе своей тебе не подвластно, и присваиваешь себе то, что принадлежит другим, тебя ждут препятствия, скорбь и смятение; ты станешь винить и богов, и людей.”

Марк прижал большой палец к странице. “Присваиваешь себе то, что принадлежит другим.” Он почувствовал себя оскорблённым.

Этот мёртвый человек, кем бы он ни был, ничего не знал об Анне. Не знал детей. Не знал ипотечной ставки, которую им уже никогда не удастся получить снова. Не знал судью по семейным делам с усталыми глазами и мягким презрением. Не знал доктора Элейн Мерсер и её керамической мисочки с камешками. Не знал, с какой серьёзностью четырёхлетний мальчик может произнести «вообще-то», из-за чего весь процесс развода вполне способен затянуться ещё на один день — лишь бы снова услышать, как он это говорит.

Он не знал, что значит построить жизнь с другим человеком, а потом услышать — пусть даже от самой философии, — что эта жизнь никогда тебе не принадлежала.

Хотя, конечно, настоящим оскорблением было другое: всё это оказалось достаточно близко к правде, чтобы причинить боль.

Может быть, эта жизнь была ему лишь доверена. Может быть, ему была доверена Анна. И он просто оказался недостоин этого доверия.

Может быть, дети были доверены им обоим — и это, пожалуй, было куда страшнее, чем если бы они действительно принадлежали им. Потому что собственность хотя бы льстит тому, кто ею владеет. Доверие лишь предъявляет счёт.

Оно делало его провал очевидным: он оказался плохим хранителем того, что ему доверили, и теперь, подобно герою из «Властелина колец», стремительно летел навстречу смерти с высоты Минас-Тирита, весь объятый пламенем.

Марк снова посмотрел на Анну.

Она разрушила не то, что ей было безразлично. Она любила то, что разрушала, — и всё равно продолжала это разрушать.

Первый отрывок ему так и не помог. Это его раздражало: если уж быть до конца честным с собой, он ждал какого-то озарения. Он продолжил читать.

Некоторые фразы казались абсурдными. Другие — жестокими. А некоторые поначалу звучали как инструкция о том, как научиться быть бесчувственным.

“Не желай, чтобы всё происходило так, как тебе хочется. Желай, чтобы всё происходило так, как оно происходит. Когда целуешь ребёнка или жену, напоминай себе, что целуешь человека, — чтобы, если они умрут, не потерять душевного равновесия.”

Марк снова закрыл книгу.

— Нет, — вслух сказал он.

Анна слегка повернулась к нему.

— Что?

— Ничего.

Она помолчала, а потом тихо спросила:

— Ты в порядке?

Марк едва не рассмеялся. Вопрос был до смешного простой. Обычный. По-семейному супружеский.

— Нет.

Анна тихо вдохнула. — Я знаю.

Марк посмотрел на закрытую книгу у себя на коленях.

Его будет ломать. И ещё как, чёрт возьми, будет.

Марк отказывался принимать философию, которая требовала от него заранее проигрывать в голове смерть собственных детей, чтобы потом выглядеть просветлённым в компании других эмоционально зажатых мужчин за ужином.

И всё же книга оставалась у него в руках. Он не верил ей. Не любил её. И не хотел её. Но и убирать её не стал.

*********************************

Весь следующий месяц Марк читал понемногу.

Подчёркивал понравившиеся места, а потом начинал подозревать себя в том, что вообще их подчеркнул. Ставил вопросительные знаки на полях. Рядом с одним абзацем написал: «Чушь», — а через две ночи вернулся к нему и зачеркнул это слово.

Спокойнее он не стал. Мудрее — тоже. Если уж на то пошло, Марк лишь яснее увидел очертания собственной несвободы.

Что-то было в его власти. Что-то — нет. С каждым прочтением он понимал всё меньше. И всё же эти фразы не отпускали его.

Когда плакала Анна. Когда Мерсер наблюдала за ним. Когда Лора Беннет что-то ему объясняла.

Что-то было в его власти. Что-то — нет.

Когда Ной забирался к нему на колени, пахнущий шампунем и сонной теплотой. Когда Эмма спрашивала, не потому ли мама грустит, что папа на неё злится. Когда Анна спускалась по лестнице в старой пижаме, с мокрыми волосами и ненакрашенным лицом — настолько похожая на ту женщину, на которой он когда-то женился, что ему приходилось вцепляться пальцами в край кухонной столешницы, пока желание не проходило сквозь него, как приступ тошноты.

Что-то было в его власти. Что-то — нет.

Дети ему не принадлежали. От одной этой мысли становилось невыносимо. Они были его ответственностью. Делом всей его жизни. Любовь к ним была настоящей, но в каком-либо значимом смысле они всё же не были его. Их могли отнять у него в одно мгновение — без права что-либо изменить и без всякого предупреждения.

Анна ему не принадлежала. Теперь это было очевидно. Дом ему не принадлежал. Закон достаточно ясно дал ему это понять.

Даже его собственная репутация в этой катастрофе была не вполне в его власти. Мерсер могла записать всё иначе. Анна могла своими слезами придать происходящему очертания, понятные другим людям. Судья мог решить, что его ярость — признак нестабильности, отчаяние — фактор риска, а отказ сотрудничать — проявление неуступчивости.

Даже собственное тело, похоже, принадлежало ему не целиком. Оно по-прежнему желало Анну. По-прежнему отвечало на её красоту унижением. По ночам оно по-прежнему будило его воспоминаниями, на которые он никогда не давал согласия.

Особенно теперь. Особенно здесь, в спальне. Анна, конечно, соблюдала все правила. И если бы она их нарушала, он мог бы уйти.

Если бы в темноте придвинулась к нему, положила ладонь ему на грудь и прошептала его имя тем самым, прежним голосом, он мог бы вернуться в гостевую и назвать это самозащитой.

Если бы она устроила показательный спектакль из своих слёз, надела что-нибудь нарочито провокационное, случайно коснулась его в ванной или оставила дверь открытой, переодеваясь, он мог бы снова загнать её в ту безопасную для себя категорию, с которой его гнев умел справляться.

Вместо этого Анна держалась.

Не идеально. Она всё ещё оставалась Анной. Всё ещё задерживала на Марке взгляд, когда он проходил по комнате без рубашки. Всё ещё мягко улыбалась, когда он смеялся вместе с детьми. Иногда всё ещё закрывала глаза, когда он оказывался достаточно близко, чтобы она могла почувствовать его запах.

Но Анна не прикасалась к нему. Не просила. Не обрушивала на него своё горе. Она оставляла ему пространство в той самой комнате, где это пространство причиняло ему боль сильнее всего.

Однажды ночью Эмме приснился кошмар, а Ной проснулся за компанию, сам не понимая почему. В 2:17 они с Анной столкнулись в коридоре. Марк нёс плюшевого кролика Эммы. Анна — бутылку воды для Ноа.

Они остановились у бельевого шкафа. Оба босые, оба совершенно измотанные. Никаких свидетелей. Ни Мерсер. Ни адвоката. Ни продуманного разговора. Только коридор и двое детей, которые наконец снова уснули.

Волосы Анны рассыпались по лицу. Его футболка сползла с одного плеча.

— Ной в порядке? — спросил Марк.

— Ему понадобилась другая вода.

— Ну конечно.

— Оказывается, вода, налитая до полуночи, после полуночи уже считается несвежей.

— Вполне логично.

— Забавно, что эту тягу к совершенно нелепым спорам он унаследовал именно от тебя.

— Ничего нелепого он от меня не унаследовал.

Анна едва заметно улыбнулась, но улыбка так и не расцвела — исчезла прежде, чем успела появиться.

Дом словно замер, затаив дыхание. И самым поразительным было то, что Марк мог сейчас прикоснуться к Анне. Просто протянуть руку, убрать волосы с её щеки, провести ладонью по шее сзади.

Марк не простил Анну. Просто прикоснулся к своей жене в коридоре после полуночи — после того, как детям понадобились они оба. Его тело потянулось к ней раньше, чем разум успел решить, не будет ли это предательством.

Анна заметила. Но не шелохнулась — Марк уже не понимал, было ли это ловушкой или милостью. Она подняла глаза и посмотрела на него.

Марк сделал шаг к Анне. Секунду, может, две ничего не происходило. Они стояли в тёмном коридоре в нескольких сантиметрах друг от друга — босые, измученные, родители после полуночи, двое людей, оставшихся среди развалин, в старом хлопке и тишине.

А потом он поцеловал её. Не осторожно. И это стало первым потрясением. Если бы ему когда-нибудь снова довелось её поцеловать, он представлял это иначе: робко, неуверенно. Как пробу. Как какой-нибудь жалкий дипломатический обмен между горем и желанием.

Но вышло совсем не так. Его губы нашли её губы с яростью, которая, пока вырывалась наружу, каким-то образом успела превратиться в голод. Анна издала короткий, сорвавшийся, непроизвольный звук — и этот звук прошил его с такой силой, что его руки легли ей на бёдра прежде, чем он успел осознать, что уже держит её.

Анна ответила на его поцелуй.

Осторожно. Она не набросилась на него, не притянула к себе крепче и не превратила поцелуй в разрешение на всё, чего так долго хотела. Она лишь последовала за ним — и именно это требовало от неё наибольшей выдержки. Она не хотела его спугнуть. Её губы приоткрылись под его губами, но с такой точностью и сдержанностью, что это почти напоминало хирургическую процедуру. Она подняла руку к его груди, но остановилась там, лишь приложив пальцы поверх его рубашки: ничего не требуя и принимая всё, что он ей давал.

И это едва не лишило Марка самообладания.

Её тело отвечало ему во всём, чего она сама своей выдержкой уже не могла скрыть. Он чувствовал это в изменившемся дыхании, в том, как она мягко подалась к нему всем телом, в мучительно знакомом ощущении того, как она ложится под его ладони. Его футболка ещё сильнее сползла с плеча. Под большим пальцем кожа была тёплой.

Его руки задвигались сами. Скользнули под тонкую ткань, коснулись мягкой тяжести её груди, потом снова опустились — вдоль тёплой линии талии, по изящному изгибу бёдер.

Анна принимала каждое его прикосновение — подавалась навстречу его ладоням, прижималась ближе, отдавалась ему с тихой, почти сияющей радостью, словно возможность отдать ему своё тело была единственным настоящим, что у неё ещё осталось.

Марк чувствовал, насколько открыта она перед ним, как совершенно расслабляется в его руках, переставая от него что-либо скрывать. Вся эта мягкость, каждое движение её тела, каждое тепло под его ладонями словно говорили одно: сейчас она ничего от него не защищает.

Когда руки Марка скользнули ещё ниже, властно обхватили обнажённые ягодицы Анны и резко притянули к себе, у неё вырвался тихий стон прямо ему в губы, и она без колебаний прижалась ещё теснее.

“Моя, ” — отозвалось в нём что-то искалеченное, первобытное. Нет. “Не моя. Никогда не моя.” Марк отшатнулся так резко, что Анна плечом ударилась о дверцу бельевого шкафа.

Она ахнула. Не от боли. От потери — или от страха. А может, от того и другого.

— Тсс... — сразу прошептала Анна, подняв руки и раскрыв ладони, словно перед ней был перепуганный зверь, к которому нужно приближаться медленно.

— Всё хорошо, — сказала она и сделала к нему самый осторожный шаг на свете. — Всё закончилось? Не обязательно. Ты можешь получить всё, чего захочешь, милый. Просто скажи. В этом нет ничего постыдного. Я всё ещё твоя жена.

— Хватит, — сказал Марк.

Анна остановилась. В тёмном коридоре его дыхание казалось оглушительно громким.

Марк снял с полки плюшевого кролика Эммы. Руки у него дрожали. Анна заметила это, но на этот раз отвела взгляд.

— Это ничего не значит, — сказал он. Ложь была детской, и они оба это понимали.

Анна сглотнула. — Хорошо.

— Ничего хорошего.

— Хорошо.

Марк ненавидел Анну за то, что она соглашалась. Ненавидел за то, что не спорила. Но больше всего ненавидел за то, что она была здесь — тёплая, красивая, раненая, по-прежнему близкая, — пока вся его порядочная, разумная часть изо всех сил пыталась утащить его подальше от неё.

Он обошёл её стороной. Добравшись до спальни, положил кролика на свою тумбочку, вместо того чтобы отнести обратно в комнату Эммы.

Через минуту вошла Анна. Она поставила бутылку воды Ноа на свою тумбочку и легла в постель, не взглянув на него.

Они легли каждый на свою сторону. Но коридор всё равно остался между ними. Они оба ещё долго не могли уснуть.

************************************

Что было его? Этот вопрос Марк принёс с собой в кабинет доктора Мерсер несколько дней спустя, хотя пока ещё не сумел облечь его в слова.

Диван по-прежнему был слишком мягким. Камешки по-прежнему лежали серые, спокойные и невозмутимые, словно в их жизни никогда не случалось ничего по-настоящему ужасного. Мерсер сидела в своём кресле с тем же блокнотом, той же ручкой и тем же выражением спокойной человеческой готовности, из-за которого Марку всё чаще казалось, будто его жизнь переводят на другой язык, пока он сам всё ещё находится в этой комнате.

Сеанс начался с обычной лжи.

— Как прошла ваша неделя? — спросила доктор Мерсер.

Анна посмотрела на него. Марк уставился на ковёр.

— Тихо, — ответил он.

Анна сидела рядом с ним в тёмно-синем платье, которое он помнил по пасхальным службам в церкви и школьным концертам. Она выбрала его тщательно. Сдержанное, скромное, красивое — не слишком старающееся понравиться, но ровно настолько, насколько нужно. Волосы были убраны назад. Макияж лёгкий. Обручальное кольцо по-прежнему оставалось на её пальце.

Своё кольцо Марк уже давно не носил.

Доктор Мерсер взглянула на Анну.

— На прошлой неделе мы говорили о том, как вы устроились со спальней. Прежде чем двигаться дальше, я хочу уточнить, как всё прошло. Марк, вы вернулись в спальню, но совершенно ясно дали понять, что это не означает возвращения к сексуальной близости или примирения.

— Верно.

Анна вздрогнула от того, как быстро он ответил. Марк это заметил, но извиняться не стал.

— А вы, Анна, согласились уважать эти границы.

— Да.

— Вы их соблюдали?

Марк посмотрел на ковёр.

— Да, — ответил он.

Ещё одно очко в её пользу. Засчитано прямо перед судьёй. Перед психологом. Перед их делом. Перед богами — какими бы они ни были, — которым выпало наблюдать за тем, как рушится их семья.

Мерсер кивнула. — Это важно.

— Важно, — сказал Марк. — Я это понимаю. Я вижу, что она старается.

Лицо Анны изменилось. Слишком заметно. Ему было ненавистно, что даже такая мелочь, как его доброжелательность, всё ещё давала ей надежду.

Доктор Мерсер несколько секунд смотрела на него, затем повернулась к Анне.

— Я знаю, что именно вы настаивали на его возвращении в спальню. Как вам кажется, помогло ли это хоть немного приблизиться к вашей заявленной цели — восстановлению брака?

— Нет, — тихо ответила Анна, поворачиваясь к Марку. — Я не думаю, что твоё присутствие в спальне означает, что ты мне доверяешь. Не думаю, что это значит, что ты меня простил. И уж точно не думаю, что ты снова хочешь видеть во мне свою жену.

Голос у неё дрогнул.

— То есть я понимаю, что ты всё ещё хочешь меня в некоторых смыслах. Я не настолько глупа, чтобы этого не замечать. Но я не думаю, что для тебя это значит то же, что когда-то.

Мерсер кивнула. — А что это значит для вас?

Анна посмотрела на Марка. Ему хотелось, чтобы она этого не делала. Когда Анна смотрела ему прямо в глаза, в комнате всегда становилось опаснее.

— Это значит, что он ещё не исчез окончательно, — сказала она. — Вот и всё.

У Марка перехватило горло.

— Он всё ещё здесь по ночам. Даже если далеко. Даже если ему ненавистно здесь находиться. Даже если он снова может уйти. Он здесь. И я знаю, что не должна придавать этому большего значения, чем оно имеет.

— Но ты придаёшь, — сказал Марк.

Анна кивнула. — Да. Конечно, придаю.

Ещё одна маленькая честность. Теперь они накапливались — маленькие камешки, которые один за другим ложились на стол между ними. Ни один не был достаточно большим, чтобы из них сложить мост. Но, может быть, их уже хватало, чтобы обозначить могилу.

Доктор Мерсер посмотрела на Марка. — А для вас?

— Для меня это значит, что я устал жить в собственном доме так, будто мне здесь нет места.

Лицо Анны напряглось. Марк не сводил взгляда с Мерсер.

— Это значит, что из-за гостевой комнаты дети начали задавать вопросы. Что у меня болело плечо. Что тест на отцовство показал именно то, что предсказывала Анна. Что я больше не мог позволять какой-то комнате определять всю мою жизнь.

Марк замолчал на мгновение. — Но это не значит, что я снова чувствую себя в безопасности.

Анна закрыла глаза.

— Это не значит, что я ей доверяю. Не значит, что я забыл её слова. Не значит, что я делаю хоть шаг навстречу чему-то. Если честно, я до сих пор не понимаю, на чём вообще может держаться хоть какая-то надежда. Единственное, что я вижу, — если мы разведёмся, мы нанесём огромный финансовый ущерб будущему детей.

Мерсер что-то записала.

— Но это всё-таки значит, что я вернулся, — добавил Марк. — А значит, если мы пока отложим развод — до тех пор, пока дети не подрастут или наше финансовое положение не улучшится, — у меня хотя бы будет где спать.

Эти слова удивили его самого — даже в тот момент, когда он их произносил. Анна беззвучно заплакала. Марк посмотрел на неё.

— Прости. Я знаю, что ты стараешься, — сказал он. — Я это вижу. Но я всё равно не вижу никакой надежды.

Лицо Анны изменилось.

— Никакой надежды? — спросила она.

Анна произнесла это настолько тихо, что он вполне мог сделать вид, будто не услышал.

— Я не вижу никакой.

Анна провела пальцами под одним глазом. Потом овладела собой — и это было ещё хуже. Теперь он уже начал узнавать это её состояние: раненая, испуганная, но всё ещё думающая.

— Тогда что для этого нужно? — спросила она. — Чтобы появилась надежда. Я пока не говорю о прощении — и, конечно, не о доверии. До него ещё очень далеко. Я говорю о начале. О каком-то месте, где всё это ещё не закончилось и мы не просто ждём, пока дети или деньги не поставят на этом официальную точку.

Марк посмотрел на неё. Её вопрос мог прозвучать как попытка манипулировать им, но в нём было столько страха, что говорить о манипуляции уже не имело смысла.

Ответ был настолько очевиден, что произнести его вслух казалось унизительным.

— Чтобы вообще появилась точка отсчёта, — сказал Марк, — ты должна сказать то, чего никогда еще не говорила. То, что, наверное, не говорила потому, что не можешь этого сказать. И, если честно, прошло уже столько времени, что мне кажется: твоё молчание само по себе стало ответом.

Губы Анны задрожали. Она знала, что он имеет в виду, но всё равно ждала. Голос Марка прозвучал ниже, чем он ожидал.

— Ты должна пообещать мне, что больше не будешь спать с другими мужчинами.

Вот оно. Такая простая, само собой разумеющаяся вещь, что теперь просить о ней было всё равно что умолять солнце взойти на востоке.

Доктор Мерсер слегка пошевелилась в кресле.

— Анна? — мягко позвала она.

Глаза Анны уже наполнились слезами.

— Я хочу это пообещать, — сказала она.

Марк медленно кивнул. — Я знаю.

— Я правда хочу.

— Я тебе верю.

Эти слова причинили ей боль. Марк это видел. Возможно, потому, что теперь его вера в неё уже не была спасением. Она стала лишь ещё одной жестокой точностью.

— Но? — спросил он.

Лицо Анны дрогнуло. Вот чем теперь был весь их брак.

Я люблю тебя, но.

Я выбираю тебя, но.

Дети твои, но.

Секс был хорош, но.

Семья — это всё, но.

— Я не знаю, как сказать это так, чтобы снова тебя не разрушить, — прошептала Анна.

— Тогда скажи прямо. Чтобы хотя бы это было ясно.

Анна закрыла глаза. Марк ждал. Мерсер, к счастью, ничего не сказала.

Анна вдохнула, но на полпути дыхание перехватило.

— Я могу пообещать, что больше не хочу тебе лгать.

— Это совсем не то обещание. Я хочу, чтобы ты понимала это, прежде чем продолжишь.

— Понимаю.

— Я могу пообещать, что больше не буду принимать односторонних решений, — сказала Анна.

Вот оно. Гладкая, отточенная формулировка. Заранее заготовленная.

Марк почувствовал, как комната слегка покачнулась. Он не стал оспаривать эти слова. Пока нет. И что ещё сильнее его удивило — он мысленно процитировал одну из фраз Эпиктета.

«Каждая трудность даёт нам возможность упражняться в добродетели. Труд воспитывает стойкость. Оскорбления учат терпению.»

— Что это значит? — наконец спросил Марк.

Анна посмотрела на Мерсер, потом снова на него. Должно быть, выражение лица Марка изменилось, потому что Анна виновато опустила взгляд ещё до того, как он успел что-либо сказать.

— Не смотри на неё, — сказал Марк. — Ответь мне.

Анна кивнула.

— Это значит, что я больше ни с кем не буду встречаться. Ни с кем не буду связываться. Не буду строить никаких планов. Не создам больше ни одной тайны. Не поговорив сначала с тобой. Не установив правил. Не без... — Анна осеклась.

Смысл этой недосказанной фразы уже витал между ними, хотя Анна ещё не успела её закончить.

Впервые за всё время перо Мерсер не двигалось, и Марк отметил это про себя. Анна выглядела несчастной. Теперь она поняла, что зашла слишком далеко.

— Я не пытаюсь снова тебя предать.

— Я понимаю, что ты видишь между этими вещами разницу.

— Разница есть.

— Да, — сказал Марк. — Есть. Но, возможно, её недостаточно.

Он долго смотрел на неё. Анна снова плакала.

— Тогда позволь мне предельно ясно всё сформулировать, — сказал Марк. — Потому что я не хочу и дальше вытягивать это из тебя по одному предложению за раз. Мы уже прошли половину этих сеансов. Если ты действительно настроена на примирение, мне нужно от тебя три вещи. И подозреваю, что ни одну из них ты мне дать не сможешь.

Он повернулся к Мерсер и спросил:

— Я могу их перечислить?

Мерсер не стала его останавливать.

— Первое — самое простое. Ты снова обещаешь, что, пока мы состоим в браке, ты не будешь спать с другими мужчинами. Никаких оговорок. Никаких исключений на будущее. Никаких договорённостей, которые ты потом переименуешь так, что само слово «измена» потеряет смысл. Ты обещаешь хранить верность. Обычную супружескую верность. То самое, что люди подразумевают, когда вступают в брак.

Марк помолчал.

— Второе — ты понимаешь, что, выбирая одного человека, приходится от чего-то отказываться. Не в теории, а от той жизни, которой у тебя уже не будет, потому что ты выбрала эту.

Марк продолжал говорить ровным голосом.

— Когда я женился на тебе, я отказался от всех остальных женщин. Не только от тех,

которые мне просто не были нужны. Не только от тех, от кого было легко отказаться. От всех. Я отказался даже от девушек-готок, к которым, как ты прекрасно знала, меня всегда особенно тянуло. Когда мы познакомились, я был в отношениях без обязательств с корейской девушкой. Хотя, возможно, ты этого не знала, но до неё у меня уже было две такие истории...

— Три.

— Что?

— Три, — ответила она, слегка покраснев. — У тебя было три таких связи с корейскими девушками.

Марк замешкался, но решил, что это неважно.

— Как бы то ни было, — продолжил он, — я отказался от них, не считая это какой-то раной. Это было не подавление. Это был брак.

Лицо Анны стало ещё мрачнее.

— А ты, — сказал Марк, — решила, что, поскольку я не был тем самым самоуверенным мудаком с большим членом или не давал тебе какого-то определённого ощущения, что твоё желание стало необходимостью.

Анна вздрогнула, почти уже собираясь защищаться.

— Нет, — сказал Марк, прежде чем она успела заговорить. — Мне нужно, чтобы ты это услышала. Желание — это реальность. Я в это верю. Желание может быть очень сильным. И в это я тоже верю. Но назвать его необходимостью — вот как ты заставила эгоизм звучать чем-то священным.

Анна прикрыла рот рукой.

Голос Марка стал жёстче, но он не повысил его.

— Тебе не нужны были другие мужчины, чтобы жить. Ты просто хотела тех чувств, которые они тебе давали. Ты хотела увидеть в них ту часть себя, которую я не мог тебе отразить. И вместо того, чтобы оплакать эту несбывшуюся жизнь, как это приходится делать каждому человеку в браке, ты отнеслась к этому так, будто это чрезвычайная ситуация.

Мерсер слегка пошевелилась, но по-прежнему ничего не сказала. Он видел, что она тоже выжидала.

— Третье, — сказал Марк, — ты должна признать, что случившееся — это гораздо больше, чем ошибка, череда неправильных решений, устоявшаяся модель поведения или даже просто то, что ты оказалась плохим человеком.

Глаза Анны наполнились слезами. У него перехватило горло, и он подождал, пока сможет продолжить, не сорвавшись на крик.

— Пять романов, каждый длившийся по нескольку недель, за три года — и та странная, почти невероятная бесчувственность и отстранённость, с которой ты их заводила, заставляют меня думать, что всё это больше похоже на симптом. Возможно, на патологию. Возможно, это какая-то твоя внутренняя травма, которой я не понимаю. Я не имею права ставить здесь диагнозы. Но я вправе сказать, что это не обычное супружеское недовольство. Это не какая-то неудовлетворённая потребность. И это не решается тем, чтобы просто отвести этому место в вашей жизни — именно к этому, как мне кажется, ты сейчас и вела.

Анна теперь плакала открыто. Марк не отвёл взгляда.

— Так что, если надежда вообще возможна, тебе нужно пообещать, что ты будешь искать помощь. Вот с чего на самом деле начинается надежда. Не с того, что я научусь терпеть больше. Не с того, что Мерсер научит нас новым словам. Не с правил на следующий раз. Всё начинается с того, что ты скажешь: «Я не буду спать с другими мужчинами. Моё желание не важнее данных мною клятв. То, что я сделала, было не ошибкой, а серьёзной проблемой в том, как я позволяла себе следовать своим желаниям».

В комнате повисла тишина. Марк посмотрел на Мерсер, потом снова на Анну.

— И если ты не можешь сказать этого, тогда я прошу тебя перестать спрашивать меня, где надежда. Потому что вот она — надежда. Вот дверь. Другой нет.

Доктор Мерсер подняла руку. — Здесь я хочу подойти к этому осторожно.

Марк посмотрел на неё. Он чувствовал, как слова уже выстраиваются в её голове, ещё до того, как она их произнесёт. Осторожные. Выверенные. Не осуждающие. Вопрошающие. Все мягкие инструменты разложены на подносе.

— Я не собираюсь спорить с вашей болью, — сказала доктор Мерсер. — И не собираюсь просить вас оправдать то, что сделала Анна. Но кое в чём я всё же должна вам возразить.

Выражение лица Анны изменилось. Совсем немного, но Марк это заметил. Когда дело касалось Анны, надежда теперь редко была светлой. Иногда это было лишь обострившееся внимание.

Мерсер продолжила:

— Когда вы называете желание Анны эгоизмом или даже патологией, возможно, вы честно называете то, что причинило вам боль. Я это понимаю. Но, возможно, вы также используете стыд, чтобы заставить её раскаиваться именно так, как вам будет спокойнее.

Марк не сводил с неё взгляда. Фраза была настолько хорошо сформулирована, что он почти мог ею восхититься.

— Вы думаете, я стыжу её.

— Я думаю, что стыд уже занимает центральное место в этом браке, — сказала Мерсер. — И я думаю, что стыд помог создать ту тайну, которая причинила боль вам обоим.

— Нет, — сказал Марк, покачав головой.

— Нет? — переспросила Мерсер.

— Нет. Не стыд создал эту тайну. Тайну создала Анна. Возможно, стыд помог ей оправдывать эту тайну. Возможно, он помог ей её скрывать. Но не стыд снимал номера в отелях. Не стыд удалял сообщения. Не стыд возвращался домой и ложился спать рядом со мной.

Лицо Анны напряглось, но она не отвела взгляда. Мерсер медленно кивнула — так кивают люди, когда вовсе не собираются соглашаться.

— Я это слышу, но я также слышу, что вы говорите: чтобы появилась надежда, Анна должна описывать свою сексуальность в понятиях, которые вы можете принять. Она должна назвать какую-то часть себя патологией, прежде чем вы сможете поверить, что между вами вообще возможна безопасность.

Марк откинулся назад, почти ошеломлённый тем, насколько это его не удивило. Он знал, что рано или поздно они к этому придут.

Впрочем, «знал» — слишком сильно сказано. Он боялся. Мужчины в интернете предупреждали его, что такое может случиться, если ему не повезёт и попадётся психотерапевт определённого типа. Тот самый тип с чашей речных камней. Тот самый тип, которым, как он опасался, могла оказаться Мерсер.

И вот они здесь.

Для Мерсер проблема была не в измене. Не во лжи. Не в том, что дети живут на линии разлома, проложенной руками их матери. Проблемой для неё было его «неразумное» требование, чтобы его жена не нуждалась в других мужчинах. Вот что было проблемой. Вот что требовало внимания.

Анна опустила взгляд на свои колени, но, прежде чем сделать это, фраза успела войти в неё и обосноваться там. Марк видел, как это произошло. Он почти мог увидеть, как в её сознании открылась маленькая дверца.

Мерсер не оправдала Анну. В этом и заключалась вся гениальность. Она не сказала, что Анна права. Она лишь предположила, что черта, проведённая Марком, — это всего лишь черта. Не природа. Не брак. Не клятва. А черта, которую он провёл сам — возможно, вполне понятно, возможно, из стремления защититься, возможно, из-за пережитой боли.

Выбор. И если это был выбор, значит, можно было сделать и другой выбор.

Мерсер дала Анне кое-что. Нечто гораздо более могущественное, чем разрешение: язык, чтобы выразить свои мысли.

— Я не прошу её ненавидеть своё тело, — сказал Марк.

— Я не говорила, что вы этого хотите.

— Я не прошу её делать вид, будто желания не существует.

— Я знаю.

— Я прошу свою жену понять, что само по себе желание чего-то ещё не означает, что случился кризис. Именно так смотрят на мир маленькие дети — и мы учим их с возрастом от этого отказываться.

Выражение лица Мерсер стало жёстче.

— Нет необходимости говорить с ней как с ребёнком. Анна — взрослая женщина, и если она воспринимает это как неотъемлемую и устойчивую часть себя, то сводить всё лишь к моральному проступку — не лучший способ сделать безопаснее ни её жизнь, ни вашу.

— Безопаснее, — повторил Марк.

— Да.

Он коротко рассмеялся — на этот раз без резкости. Почти с изумлением.

— Дом горит, потому что Анна подожгла огонь сразу в пяти комнатах. А я говорю: пообещай мне, что перестанешь поджигать комнаты, иначе я съеду и, если суд позволит, надеюсь, заберу детей с собой. А вы говорите, что нам нужно понять отношение Анны к огню, а потом вместе установить какие-то правила насчёт того, когда ей будет позволено в следующий раз что-нибудь поджечь.

Мерсер даже не дрогнула.

— В домах постоянно разводят огонь, мистер Рейнольдс. Это совершенно обычное явление и совершенно безопасное — при условии, что огонь разводят в специально предназначенных для этого местах и соблюдают элементарные правила безопасности.

— Да, некоторые дома именно так и устроены. Но тот дом, который мы с Анной построили, был не таким. Когда мы поженились, верность не означала для нас разных вещей. Ни для меня, ни для неё. Не тайно. Не в соответствии с каким-то невысказанным приложением к брачным клятвам, которое Анна носила в собственном теле. Мы пообещали друг другу самое обычное — перед самыми обычными людьми и самыми обычными словами.

— А те самые обычные люди, вероятно, сказали бы вам, что за последние десять лет мир очень сильно изменился, что значение слов расширяется, а общественные институты эволюционируют.

Марк повернулся к Анне.

— Ты слышала, что она только что сказала? Ты с этим согласна?

— Я слышу вас обоих.

— Ты слышишь, что тебе говорят: возможно, именно моё требование обычной супружеской верности и является частью проблемы?

Анна покачала головой, но слишком медленно. — Она не это сказала.

Мерсер произнесла:

— Марк, я не говорю, что верность — это что-то неразумное.

— Но?

Мерсер вздохнула.

— Но в разных браках верность может означать разные вещи.

Марк изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— Не в моём браке. Если Анна хочет в следующий раз выйти замуж за свингера — прекрасно. В идеале пусть сначала передаст мне опеку над детьми. Но если я собираюсь оставаться в этом браке, он должен строиться на первоначальных клятвах — а это значит: никаких сексуальных отношений с другими людьми.

Мерсер оставалась спокойной.

— Я понимаю, что эти идеи могут казаться вам угрожающими.

— Они не кажутся мне угрожающими. Они проясняют ситуацию.

Мерсер промолчала, ожидая продолжения.

— Если бы Анна хотела брака, в котором верность означала не отказ от других мужчин, а лишь то, что после них она возвращается домой ко мне, она могла сказать мне об этом до того, как я на ней женился. Если бы она хотела заранее оговорённых исключений, она могла сказать мне об этом до того, как у нас появились дети. Если она считала, что моногамия несовместима с какой-то неотъемлемой частью её личности, она могла сообщить мне об этом до того, как я построил жизнь, исходя из совершенно другой договорённости.

— Я согласна, что она должна была это сделать, — сказала Мерсер.

— Тогда не меняйте условия после того, как договорённость уже была нарушена, а мой отказ принять это не называйте негибкостью.

— Я не называю это негибкостью.

— Пока.

Анна вздрогнула. Лицо Мерсер впервые стало напряжённым.

— Я спрашиваю, — осторожно сказала Мерсер, — действительно ли существующая договорённость — единственная возможная форма, в которой эта семья может выжить?

Марк посмотрел на Анну. По её лицу текли слёзы; она была напугана и вместе с тем словно впервые по-настоящему осознала, что этот вопрос вообще можно поставить.

В этом и заключалась вся разрушительная сила сказанного. Не в том, что Мерсер убедила её. Это, возможно, произошло бы позже. Разрушительным было то, что Мерсер придала самому вопросу право на существование.

— Единственная возможная форма? — спросил Марк.

— Да.

— Нет, — снова сказал он. — Это не единственная возможная форма. Я могу представить себе сколько угодно вариантов. Могу представить, как мы продаём дом. Могу представить, как я сплю в подвале. Могу представить, как мы живём вместе, пока Ной не станет старше, и больше никогда друг к другу не прикасаемся. Могу представить развод. Могу представить несчастную жизнь по графику совместной опеки. Могу представить нищету. Могу представить вариант, в котором Анна получает ровно то, чего хочет, а я превращаюсь в вежливый предмет мебели в собственном доме.

Анна снова заплакала. Марк не стал смягчаться ради неё.

— Но способность что-то представить не означает согласие, — сказал он. — Можно вообразить тысячу разных вариантов, но это не делает их морально равноценными. Это не значит, что каждый из них требует от людей, живущих в рамках этих вариантов, одного и того же. И это не значит, что дети защищены лишь потому, что взрослые нашли более благозвучные слова.

Мерсер медленно кивнула. — С этим я согласна.

Марк ей не поверил, но не стал спорить. Мерсер повернулась к Анне.

— Анна, я хочу спросить тебя кое о чём прямо. Когда Марк говорит, что твоё желание — это не потребность, что поступать в соответствии с ним было бы эгоистично и что эта модель поведения может свидетельствовать о какой-то патологии, что ты чувствуешь внутри?

Анна выглядела так, словно этот вопрос пугал её до ужаса.

— Мне стыдно, — сказала она.

Марк на мгновение закрыл глаза. Конечно. Всё как по сценарию.

Мерсер спросила: — А что лежит под этим чувством стыда?

Анна сцепила и начала нервно теребить пальцы. — Не знаю.

— Попробуй.

Анна посмотрела на Марка.

— Я чувствую... — Она сглотнула. — Я чувствую, что если полностью с ним соглашусь, то единственный честный выход для меня — вырезать из себя какую-то часть себя.

Челюсть Марка напряглась. Мерсер не посмотрела на него.

— А ты думаешь, что сможешь это сделать?

Анна ответила едва слышно: — Нет.

Марк посмотрел на Мерсер. Она задала этот вопрос мягко, профессионально, ответственно. Она не сделала ничего такого, за что её могла бы осудить лицензионная комиссия. Она исследовала чувство стыда, желание, безопасность, возможность сохранить отношения. Она дала Анне пространство сказать правду.

И тем самым сместила центр происходящего.

Вопрос больше не звучал так: «Сможет ли Анна сдержать свои клятвы?»

Теперь он звучал иначе: «Сможет ли Марк выдержать всю правду об Анне?»

— Я не хочу тебя терять, — прошептала Анна.

Марк посмотрел на неё, но понял, что не может ничего на это ответить.

— Я ненавижу то, что сделала.

Лицо Анны снова исказилось от боли.

— Но я не думаю, что могу заставить эту часть себя исчезнуть только потому, что ненавижу то, что сделала с её помощью.

Мерсер позволила тишине затянуться. Затем осторожно сказала:

— Возможно, с этого и начинается более честный разговор.

Марк медленно повернулся к ней.

— Нет, — сказал он.

Мерсер ждала.

— Возможно, для вас это начало разговора, — сказал Марк. — Возможно, даже начало разговора для Анны.

Анна посмотрела на него.

— Но для меня это конец чего-то.

Мерсер сложила руки. — Чего именно?

Марк посмотрел на Анну. В её глазах был страх.

— Конец мысли о том, что всё это сводится к тому, насколько сильно ты раскаиваешься, — сказал он. — Ты раскаиваешься. Ты любишь меня. Ты любишь детей. Ты пытаешься всё исправить. Я верю всему этому.

Анна беззвучно заплакала, но он продолжил, и голос его стал хриплым.

— И всё это не даёт ответа на единственный вопрос, который действительно имеет значение.

Анна прошептала: — На какой?

Марк долго смотрел на неё.

— Выберешь ли ты наш брак вместо своего желания. Или, наверное, был ли для тебя такой выбор вообще когда-нибудь возможен.

Анна закрыла глаза. Марк уже знал её ответ, ещё до того, как она заговорила.

— Я не знаю, — сказала она.

*************************************

После сеанса они поехали домой, не касаясь друг друга. Это, возможно, был прогресс. А может, наоборот, крах.

Солнце позднего дня стояло низко и ярко, отражаясь от лобового стекла с ненужным оптимизмом. Анна сидела, сложив обе руки на коленях. Марк держал руки на руле. Снова загорелась лампочка низкого уровня топлива, потому что жизнь — в своём бесконечном комическом гении — отказывалась предоставлять трагедии достойные декорации. Она заставляла тебя страдать, но при этом оставляла возможность беспокоиться ещё и о цене бензина.

Марк всё равно остановился. Заправил бак наполовину, потому что именно половину он мог позволить себе оплатить картой, не проверяя сначала баланс. Они уже провели шесть сеансов терапии по 185 долларов каждый и теперь всерьёз рисковали уйти в минус на расчётном счёте, что затем обернулось бы сотнями долларов комиссий за овердрафт.

Когда они приехали домой, дети всё ещё были в группе продлённого дня. В доме стояла тишина, но какая-то неправильная. Не ночная. Не сонная. Тишина опустевшего семейного дома — такая, от которой каждая игрушка на полу казалась брошенной.

Анна положила сумочку на кухонную стойку. Марк положил ключи рядом с тостером. Никто не двигался.

Наконец Анна сказала:

— Я могу сегодня переночевать в другом месте.

Марк посмотрел на неё.

— Я серьёзно, — быстро добавила Анна. — Могу вернуться в гостевую. Или лечь на диване. Или остаться в спальне и спать на полу. Как скажешь. Я просто очень хочу, чтобы ты снова не съехал.

Марк ничего не ответил.

— Я знаю, сегодня было слишком много всего.

Губы Марка сжались. Анна вздохнула.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль или загнать тебя в ловушку.

— Нет. Ты пытаешься меня подготовить.

— Да, — сказала Анна.

Снова прямой ответ. Чёрт бы её побрал.

Марк прошёл на кухню и открыл холодильник. Там не было ничего, чего ему хотелось. Наверное, вообще нигде не было ничего, чего ему хотелось.

Марк закрыл холодильник. Анна стояла у стола и смотрела на него.

— Хотела бы я пообещать тебе это, — сказала она. — Хотела бы я дать тебе эти слова и сделать так, чтобы они стали правдой. Хотела бы сказать, что этой потребности больше нет, и действительно так думать. Хотела бы вырезать эту часть себя и отдать её тебе.

Марк прислонился к столешнице. — А если бы ты могла?

— Я бы это сделала.

Марк долго смотрел на Анну, потом покачал головой.

— Не знаю, верю ли я в это.

Она покачала головой, и глаза у неё снова начали наполняться слезами.

— Нет, — добавил Марк. — Я имею в виду, что думаю: какая-то часть тебя действительно сделала бы это. Та часть, которая сейчас стоит передо мной. Но есть и другая часть тебя, которая считает, что это и есть сама жизнь. Или доказательство того, что ты жива. Или как там вы с Мерсер в конце концов это красиво назовёте.

— Я не думаю, что это сама жизнь.

— Пока нет.

На лице Анны отразилась боль. Она прошептала: — Ты думаешь, я научусь находить этому оправдание?

— Думаю, голод очень терпелив, — сказал он. — И думаю, сегодня Мерсер дала твоему голоду нужные слова. Стыд стал тем, что причиняет тебе боль, а не тем, что предупреждает тебя. Безопасность стала местом, где твоё желание может существовать, а не обещанием защитить людей, которые уже живут в этом доме.

Анна медленно осмыслила его слова. Потом кивнула. — Возможно.

Пожалуй, самое честное слово в английском языке — и, по всей видимости, наименее полезное. Марк посмотрел в сторону лестницы.

Скоро им нужно будет забрать детей. Скоро будут перекусы, обувь, споры, ужин, купание, пижамы и этот невозможный поиск именно той игрушки, которая вдруг понадобилась. Скоро они снова станут родителями, а значит, снова должны будут стать функциональными. Функциональность была наркотиком, который позволял семьям оставаться в живых ещё долго после того, как правда должна была их убить.

Марк подумал об Эпиктете. Сегодня книга ему помогла. Некоторые вещи были в его власти. Некоторые — нет.

Желание Анны — не его. Её тело — тем более не его. Как и её честность — или её отсутствие. Это принадлежало ей.

А вот его реакция на неё — принадлежала ему, и он чувствовал, что сегодня поступил правильно. Он мог держать голову высоко. Он не был жесток. Не мелочился. Он говорил ясно. Он даже оставил ей ясный путь к надежде. Что она с этой надеждой сделает... уже не его дело.

Но его отказ участвовать в том кошмаре, который Анна и Мерсер, похоже, замышляли?

К сожалению, это уже было не полностью его дело.

Потому что у него был долг перед детьми. Долг защищать их, заботиться о них, помочь им пережить эту бурю. Долг — возможно, даже просто оставаться рядом с ними, пока их мир рушится, чего бы это ему ни стоило.

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Напоминаю, что в данной категории рассказов "Перевод" оценка ставится в большей степени именно за перевод.))

По старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)

Каждый месяц в моем канале публикуется 5-6 новых рассказов (часть из них в открытом доступе).

Также сообщаю, что пишу рассказы на заказ. Заинтересованных прошу в личку. Возможно соавторство (было бы интересно попробовать)

Ну и если у кого-то из вас, уважаемые читатели, есть на примете интересные рассказы, которые на ваш взгляд стоит перевести и опубликовать - пишите. Рассмотрю все пожелания.))