The Dignity of Slaves Ch. 05/ Достоинство рабов. Глава 5.

Автор – metropolinational. Категория: Loving Wives

Опубликовано на Literotica 01.09.2026, рейтинг 3, 87.

Глава 5. Рациональная альтернатива.

“Не трать остаток своих дней на мысли и фантазии о других людях.” — Марк Аврелий, «Размышления», Книга III, §4.

Раздел 5.1. Сеансы продолжаются.

К шестому сеансу Марк понял, что ужас может стать частью обычного разговора. В некотором смысле именно в этом и заключался весь фокус. В первый раз, когда это было произнесено вслух, комната словно отшатнулась. Даже мебель Мерсера, казалось, напряглась. Анна заплакала. Марк похолодел. Слова вывалились наружу, словно предметы, брошенные на стеклянный стол.

Но повторение делало с языком нечто ужасное. К третьему или четвёртому разу эти слова уже не производили того разрушительного эффекта, который производили вначале. Они просто звучали — и ничего не происходило. Мерсер записывала их. Анна вытирала глаза и пыталась снова. Марк возражал — иногда спокойно, иногда не очень, — а затем они снова возвращались к тому же набору слов, словно само знакомство с ними было разновидностью прогресса.

Это была экспозиционная терапия, понял Марк.

Не для Анны, а для него. Потому что это была терапия не для неё, чтобы исправить тот факт, что она разрушила их семью и рискнула всем, чем, по её словам, дорожила, ради ещё пары дюймов члена и плохого характера. Семейная терапия существовала не для того, чтобы исправить разрушенный брак. Она существовала, по крайней мере, как понимала это Мерсер, чтобы исправить мужа. Чтобы исправить его эго и контролирующую натуру. Чтобы сделать его более современным. Чтобы просветить Марка.

И в контексте предписанной судом терапии, под угрозой тюремного заключения и, возможно, потери доступа к собственным детям, с пугающим, повторяющимся стимулом, это, безусловно, работало. В некотором смысле это должно было работать, потому что для Марка просто не существовало возможности избежать этого. Поэтому его нервная система была вынуждена усвоить, что то, чего он боится, его не убьёт.

Тем, чего Марк боялся, в данном случае было желание его жены спать с другими мужчинами, продолжая при этом собирать детям ланч в школу и надевать на ночь его старые рубашки. Лежать рядом с ним в постели, где в идеале они должны были пожелать друг другу спокойной ночи поцелуем, а если будет настроение — заняться нежной, интимной любовью.

По-настоящему впечатляющим было то, что все участники этого процесса отрицали бы, что именно этим они и занимаются.

Мерсер никогда не сказала бы: «Мы вас тренируем». Анна никогда не сказала бы: “Я

пытаюсь сделать немыслимое обычным”, терпеливо произнося это снова и снова за 185 долларов в час.

И Марк, к своему стыду, продолжал приходить. В предписании суда была фраза «под угрозой наказания за неуважение к суду», и как только такая фраза входила в жизнь мужчины, она оставалась в комнате с ним, даже когда никто не произносил её вслух.

Лора Беннетт объяснила это осторожно. Ни один судья не отдаст детей Анне только потому, что Марк закатил глаза на терапии. Всё не так просто. Но у суда по семейным делам была своя культура, и слово «не сговорчивый» было тем словом, которое ни один отец не мог позволить себе услышать в свой адрес.

Несговорчивый в вопросах консультирования.

Несговорчивый в вопросах восстановления отношений.

Несговорчивый в вопросах общения.

Несговорчивый с матерью своих детей.

У этого слова были тысячи маленьких ножек: оно могло заползти в отчёты, рекомендации по опеке, переговоры об урегулировании спора, в личные впечатления людей с папками и дипломами. Оно могло сделать боль Марка похожей на враждебность. Оно могло сделать его отказ похожим на наказание. Оно могло заставить мужчину, пытающегося сохранить последний обитаемый уголок себя, звучать как фактор риска.

(Примечание переводчика: в оригинале – “The word had a thousand little legs”. Это метафора. Автор представляет слово “uncooperative” (несговорчивый) как маленькое живое существо с множеством ножек, которое может расползтись повсюду: попасть в отчёты, рекомендации, решения и субъективные оценки специалистов.)

Поэтому Марк приходил.

Марк сидел на мягком диване. Он отвечал на все вопросы, чтобы не выглядеть несговорчивым. Марк позволял Мерсер говорить о безопасности, стыде и структуре, пока тикал счётчик. Он смотрел, как Анна плачет — красиво, искренне, стратегически и не стратегически, — потому что в случае Анны эти категории пересекались.

Пятый сеанс стал шестым. Шестой стал седьмым.

Они говорили о стыде, пока слово не потеряло свою остроту. Они говорили о честности, пока она не начала звучать скорее как счёт за коммунальные услуги, чем как добродетель. Они говорили о безопасности так, что Марку хотелось встать и уйти, но уйти стоило бы денег, и не метафорических. Настоящих денег. Денег на подачу иска. Денег на аренду. Денег на алименты. Денег на адвоката.

Анна сидела рядом с ним в платьях, подобранных с безупречной тщательностью. Не вызывающих. Но и не настолько простых, чтобы Марк мог забыть, как ему повезло быть желанным для неё.

Мерсер задавала хорошие вопросы, тщательно делала записи и неизменно ошибалась лишь в тех вещах, которые были профессионально отшлифованы до такой степени, что её

ошибки вполне могли сойти за мудрость.

Мерсер также была дисциплинирована. Она не оправдывала Анну и никогда не преуменьшала того, что Анна сделала. Она осторожно избегала утверждений, что измена — это свобода, или что брак устарел, или что таким мужчинам, как Марк, просто нужно перерасти собственничество. Она делала нечто более тонкое — с почти телепатическим сотрудничеством Анны медленно, но неуклонно смещала центр.

Сначала вопрос заключался в том, сможет ли Анна сдержать свои клятвы. Это, безусловно, оставалось его вопросом. Для него — единственным вопросом, который имел значение. Но для Анны и Мерсер вопрос в конце концов эволюционировал в то, сможет ли Анна быть честной о той части себя, которая нарушила свои клятвы. Затем — не приведёт ли стыд к ещё большей скрытности. Затем — не безопаснее ли брак, построенный на правилах, чем брак, построенный на отрицании.

К седьмому сеансу первоначальный вопрос стало трудно обнаружить.

Марк всё равно попытался.

— Моя жена изменила мне, — сказал он.

Мерсер посмотрела на него с бесконечным спокойствием. Как дрессировщик собак, который знает, что в конце концов выиграет битву, чтобы научить упрямую таксу не писать на ковёр.

— Пятеро мужчин. Три года. Но каким-то образом сейчас мы обсуждаем, не является ли реальной опасностью то, что она чувствует себя слишком плохо из-за этого.

— Нет, — сказала Мерсер. — Мы обсуждаем, мог ли один только стыд уберечь её от подобных поступков.

— Никто никогда не говорил, что стыд должен удерживать её от небезопасного поведения. Это всё равно что человек садится за руль пьяным, разбивает машину, ломает себе кость, а потом спрашивает, помогала ли когда-нибудь сломанная кость предотвращать автомобильные аварии. Ответ — нет. Это просто то, что происходит, когда ты садишься за руль пьяным и разбиваешь машину. Когда ты изменяешь, происходит целая куча вещей. Развод, утрата доверия, слёзы, банкротство и, да, стыд. Всё это не должно было удерживать её от измены.

Мерсер откинулась на спинку кресла и заговорила медленнее, демонстрируя, насколько велико её терпение.

— Однако из всего перечисленного вами только стыд мешал Анне открыто говорить о своих потребностях, а это как раз могло предотвратить весь нанесённый ущерб.

— Единственное, что могло предотвратить этот ущерб, — это чтобы она мне не изменяла. Вот и всё. Или чтобы мы давно развелись, ещё до того, как она мне изменила, но этот поезд уже ушёл.

— Мистер Рейнольдс, у вас здесь сильная рефлекторная реакция на это, и именно она определяет ваше понимание всей ситуации. На самом деле вы понятия не имеете, чего вы с

Анной могли бы добиться вместе, если бы много лет назад открыто поговорили обо всём этом.

Марк не мог не задуматься над тем, почему она выбрала слово «добиться».

— Да, имею. Если бы она сказала мне об этом до свадьбы, этого брака не было бы. Если бы она сказала мне об этом до рождения детей, мы бы немедленно развелись.

Тогда Анна сквозь слёзы прочистила горло. Они оба замолчали и посмотрели на неё.

— Мне действительно очень тяжело это слышать, Марк. Ни одно из этих утверждений не создаёт впечатления, будто ты когда-либо особенно ценил во мне человека — помимо тела, которым ты владеешь, или женщины, которая связала тебя с собой нашими детьми. При любом другом раскладе ты совершенно открыто говоришь о том, что выбросил бы меня из своей жизни, не задумываясь.

Мерсер изо всех сил старалась не выглядеть довольной собой, но Марк на эту приманку не поддался.

— Мне даже не нужно тебе это говорить, Анна, потому что я знаю: ты не веришь ни единому слову из того, что только что сказала. Но я скажу это ради доктора Мерсер. Если бы я искал друга, ты была бы одним из самых весёлых и остроумных людей, которых я когда-либо встречал. Если бы я искал женщину на одну ночь, ты была бы просто самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречал. Если бы мне нужно было что-то сделать, ты, вероятно, была бы самым организованным и эффективным человеком из всех, кого я когда-либо знал. Если бы мне понадобилось организовать геноцид какой-нибудь этнической группы, ты, безусловно, была бы самым безжалостным и пугающим человеком из всех, кого я когда-либо знал или о ком когда-либо слышал.

Марк продолжал, даже когда Мерсер начала возражать против последней фразы.

— Но ни одно из этих качеств не является для меня самым важным в жене. Мне было бы достаточно честности и верности — даже при полном отсутствии всех остальных.

**********************

Раздел 5.2. Предложение получает название.

Когда сеансы прошли уже примерно на две трети, решение, которое Мерсер так ловко придумала, а Анна, похоже, заглотила целиком, наконец получило название.

Эта идея уже несколько недель жила в маленьком кабинете и бродила по нему, но поначалу они не называли её открытым браком. До тех пор это был просто безымянный слон, свободно разгуливающий по комнате.

(Примечание переводчика: в оригинале – “an unnamed free-range elephant”. Это отсылка к известной английской идиоме – “the elephant in the room”, т.е. “слон в комнате”: очевидная проблема, о которой все знают, но которую никто не хочет прямо называть.)

У Марка почти сложилось впечатление, что ни одна из них не считала, будто их следует вынуждать опускаться до такой грубости, как назвать слона слоном, и что лишь его собственная недостаточная утончённость требовала назвать всё своими словами.

Какое-то время они называли это структурой, а затем — возможной структурой, потому что теперь это уже не было чистой теорией. Потом, когда Марк возразил против слова «возможная», поскольку, судя по всему, всё возможное заслуживало места за столом, они назвали это конструкцией.

Марк понял, что «конструкция» подходит лучше, чем «предложение», потому что «предложение» сразу подразумевало человека, который его делает. Человека, который чего-то хочет. Человека, который просит другого человека это терпеть. Иными словами, «предложение» было слишком честным словом: оно напрямую указывало на причастность Анны к преступлению.

Конструкция», с другой стороны, уже вызывала вполне конкретные ассоциации: балки и перекрытия, несущие стены, какого-нибудь толкового инспектора в жилете. Или, что ещё лучше, инженера. Специалиста, которого вызывают только тогда, когда он действительно нужен. Никогда — просто так.

— Возможно, будет полезно отделить сам поступок от того, что вокруг него скрывалось, — сказала Мерсер.

Марк посмотрел на стену, а Анна — на него. Она была достаточно умна, чтобы ей стало немного стыдно.

— Перед этой фразой стоило бы звонить в колокольчик, — сказал он.

Мерсер не улыбнулась, хотя Марк с удовольствием представлял её прокажённой, изгоняемой из каждой деревни.

— Я понимаю, что это звучит угрожающе.

— Звучит заученно.

Анна вздрогнула, но Мерсер выдержала его взгляд.

— Я уже говорила нечто подобное, да. Потому что тайна и предательство часто сливаются воедино, и когда это происходит, супруги порой уже не могут понять, что именно причинило им боль: сам сексуальный поступок, обман вокруг него или смысл, который ему придали впоследствии.

— Моя жена не занималась программой по работе с секретными документами и не имеет проблем с Счётной палатой США. Она заводила романы на стороне. Сам обман здесь не имеет значения — я ведь не обвиняю её в воспрепятствовании правосудию. Я просто с ней развожусь, потому что она не способна перестать трахаться с другими мужчинами. Поверьте, то, что она скрывала это, — плохо. Но если бы она трахалась с другими прямо у меня на глазах, на ковре в гостиной, было бы ещё хуже.

Анна закрыла глаза, а Мерсер не улыбнулась.

— Нет, — сказала она. — Не было бы. Я не говорю, что сексуальная граница не имеет значения. Я не говорю, что признание сделало бы эти романы приемлемыми. Конечно, не сделало бы. Я спрашиваю о другом: действительно ли единственно возможная реакция на желание Анны — это с её стороны скрывать его, а с вашей — следить за ней или разводиться?

Марк усмехнулся и недоверчиво покачал головой.

— Я задаю вполне серьёзный вопрос.

— Нет, вы просто переносите проблему.

— Возможно, — сказала Мерсер. — А возможно, я пытаюсь определить, где проходит активный геологический разлом в вашем браке, и отделить его от того, что уже успело окаменеть.

Марк был вынужден признать, пусть и неохотно, что она умеет говорить. Он про себя задумался, не имеет ли она чёрного пояса по искусству нести чушь.

— Измены закончились, — продолжила Мерсер. — Ложь, по крайней мере та, о которой нам известно, раскрыта. Но никуда не исчезло желание, о котором говорит Анна и которое, как она считает, она не может похоронить в себе, не создав тем самым новую тайную жизнь. Поэтому вопрос теперь в том, существует ли какая-нибудь конструкция, какое-нибудь соглашение, какой-нибудь набор границ, который не позволит возникнуть ещё одной тайной жизни, не требуя от кого-либо из вас делать вид, будто этой части Анны больше не существует.

Марк откинулся назад. — Звучит почти разумно.

— Разумное не означает приемлемое, — сказала Мерсер. — Это всего лишь означает, что это можно обсуждать.

— Мы это уже обсуждали. До чёрта много, если честно. Но что бы мы здесь ни говорили, это никогда не будет морально приемлемо — ни для меня. Ни для дома, в котором я хочу, чтобы росли мои дети. Ни для брака, в котором я могу жить и уважать себя.

— Но отказ обсуждать это всё равно не заставит желание исчезнуть.

— Вы обе знаете, — сказал Марк, — что цель всего этого совершенно очевидна: довести меня до того, чтобы я согласился, что её желание заслуживает того, чтобы ему пошли навстречу. А я просто не способен на это пойти, и поэтому в конечном счёте именно это разрушит брак, который мы, как предполагается, пытаемся спасти.

— Или, — возразила Мерсер, и впервые он увидел, насколько сильно она сама в это вовлечена, — это может научить вас обоих различать уступку и честность.

На этот раз Марк рассмеялся.

— Здесь нет никаких «вас обоих». Желание Анны называется честностью. А мою границу сначала рассматривают, потом ставят под сомнение, а затем отбрасывают.

Лицо Мерсер почти незаметно напряглось.

— Это не входит в мои намерения, — сказала она. — Я хочу помочь вам обоим понять, может ли другая конструкция отношений помочь вашей семье остаться целой.

Мерсер посмотрела на Анну, но Анна смотрела на свои руки. Слёзы уже были. Конечно.

— Анна, — спросила Мерсер. — Марк здесь много говорил. Хотите что-нибудь

сказать насчёт такой возможной конструкции?

Анна кивнула. Марк догадался, что это был её сигнал.

— Я не знаю, как это назвать, — сказала она. — Но думаю, нам действительно пошло бы на пользу какое-нибудь контролируемое соглашение. Возможно. Прозрачное соглашение. Что-нибудь чётко оговорённое. Взаимное. С правилами. Что-нибудь, благодаря чему я больше никогда не заведу тайную жизнь.

В комнате стало тихо. Несколько секунд никто не двигался. Анна прижала обе ладони к бёдрам.

— Я не прошу разрешения делать всё, что захочу.

— Нет, — сказал Марк. — Ты просишь разрешения делать именно то, что ты хочешь, и что, как ты знаешь, я не смогу пережить. И ты просишь разрешения, зная, что это положит конец нам. Тогда зачем ты вообще заставляла нас тратить все эти деньги на консультации? Несколько тысяч долларов, которые мы могли бы использовать во время ужасного развода, который нас ждёт. Зачем вообще было плакать, извиняться или бороться? В чём был смысл?

Анна открыла рот, но ничего не сказала.

— Мистер Рейнольдс, — сказала Мерсер, — у вас на протяжении всего курса этой терапии была тенденция представлять себя пострадавшей стороной в попытках вашей жены спасти брак. Теперь вы даже ставите под сомнение её намерения. Она была здесь, открытой, прозрачной, активной и вовлечённой на протяжении всего процесса. Я едва ли могу сказать то же самое о вас. И при этом вы ставите под сомнение её приверженность этому браку?

— Я не вижу, чтобы то, о чём она просит, было совместимо с тем, чтобы мы остались в браке. Позиция, в которой я был честен, открыт и прозрачен с самого первого дня. Вы не видите в этом открытости и прозрачности, потому что это позиция, которая вам не нравится.

Мерсер ощетинилась. — Я бы посоветовала вам быть осторожным, мистер Рейнольдс.

“Осторожным.” Как будто в нём не хватало осторожности. Будто это он ввалился в кабинет с бейсбольной битой, вместо того чтобы сидеть на дорогих сеансах, где аппетитам его жены постепенно придавали всё более благопристойный вид.

Марк чуть было не ответил тем же. Но тут вмешался мёртвый раб.

«Не оскорбление причиняет тебе вред, а твоё суждение о том, что тебя оскорбили».

Что-то в этом роде. Марку эта мысль сразу же не понравилась, что обычно и служило ему верным признаком: книга нащупала нужный нерв.

Мерсер могла предостерегать его. Мерсер могла исказить его слова. Мерсер могла превратить его тон в запись в деле и назвать это проницательностью. Это было её дело.

Как он отреагирует, решать было ему. Поэтому Марк медленно вдохнул и не стал давать Мерсер ту версию себя, которую она пыталась вызвать в нём.

— Если Анна хочет быть свободной, — начал он снова, ненавидя то, что, говоря

спокойнее, он и сам чувствовал себя лучше, — она может быть свободной. Я попросил о разводе. Она привела нас сюда, по крайней мере теоретически, потому что не хотела развода. И вот после нескольких недель всего этого Анна говорит мне, что хочет быть свободной. Но я даже не уверен, что вы обе понимаете, о чём на самом деле здесь просите: вы теряетесь в больших словах и фразах и забываете, что у простых слов есть простые и точные значения.

Слёзы Анны полились сильнее. Марк уже привык к этому: всякий раз, когда он указывал на то, что она просто не может получить от него то, чего хочет. Что она не может одновременно быть его женой и получить право заниматься сексом с другими мужчинами.

— Точность важна, — ответила Мерсер, — но я также хотела бы, чтобы мы замечали момент, когда точность превращается в презрение.

— Я использую доступные мне слова.

— А я спрашиваю, оставляют ли доступные вам слова Анне возможность сказать правду, не сводя её к худшему из того, что она сделала.

Марк посмотрел на Анну. “Худшее, что она сделала” — это определение становилось всё более расплывчатым.

И всё же Мерсер снова нашла способ склонить чашу весов в её сторону. Страдания Анны имели форму, которой люди могли сочувствовать. Стыд. Страх. Желание. Ненависть к самой себе. Женщина, которая любила свою семью и боялась самой себя.

Его страдания были куда менее изящными.

Унижение было некрасивым. Сексуальная несостоятельность была некрасивой. Ярость от того, что он оказался в финансовой ловушке, была некрасивой. Мужчина, говорящий: “Я не хочу, чтобы моя жена спала с другими мужчинами”, звучал скорее как собственник, чем как человек, которому больно, если достаточно долго приучать людей слышать эти слова именно так.

Кабинет Мерсер умел вместить противоречивость Анны, но с его простотой ему было трудно справиться.

*******************************

Раздел 5.3. Вымогательство.

Наконец, после глубокого вздоха, Мерсер заговорила снова.

— Марк, то, о чём я сейчас хочу поговорить, чрезвычайно важно. Если единственная возможная модель такова, что желание Анны иметь другой сексуальный опыт принципиально негативно, что это либо использование тебя, либо вердикт о твоей сексуальной неполноценности, — тогда ни для одного из вас не остаётся пространства, чтобы свободно дышать.

Он уставился на неё. Слышала ли эта женщина о понятии брака? Это было написано у неё в должности: консультант по вопросам брака. Её рекомендовал суд. Нет, не

рекомендовал. Назначил. И всё же идея брачных клятв была для неё почти совершенно чужой.

— А если ваше профессиональное мнение приравнивает верность к удушью, тогда я начинаю задумываться, почему меня вообще заставляют сюда ходить под видом семейной терапии.

Доктор Мерсер посмотрела в пол. Как будто он был трудным ребёнком.

— У вас двое маленьких детей. У вас есть финансовые обстоятельства. Вы оба говорили, что развод станет разрушительным для вашей семьи.

И вот появился следующий инструмент из арсенала. Холодная, суровая правда. Финансовые обстоятельства. Чёртова таблица.

Та самая привязь, о которой Мерсер имела право заговорить, о которой Анна могла говорить сквозь слёзы, даже в гневе, но о которой ему самому никогда не позволяли говорить. По крайней мере здесь — уж точно, где это считалось непродуктивным.

— Это разрушительно только потому, что она отказывается найти нормальную работу и разделить опеку над детьми. Если она—

— Мистер Рейнольдс, — резко перебила его доктор Мерсер, как всегда, когда он начинал вести себя как непослушный мальчик и поднимал эту тему, даже отвечая на её собственные слова. — Я уже объясняла, что это не зал суда. Я ничего не могу сделать с этими вопросами. Это вопросы между вами, вашими адвокатами и судом. Поднимать их здесь не просто непродуктивно — это мешает тому, чего мы пытаемся добиться. Пожалуйста, перестаньте приносить их сюда, где им не место.

Марк напрягся от раздражения. Потому что этим вопросам здесь было место. Потому что он, чёрт возьми, видел эти таблицы каждый день — и по ночам во сне.

Доктор Мерсер сложила руки.

— Я упоминаю об этих обстоятельствах только потому, что вы оба сказали: развод для вас неприемлем. Мы здесь не для того, чтобы договариваться об условиях. Мы здесь лишь для того, чтобы разобраться с теми обстоятельствами, о которых вы мне рассказали. И если учитывать эти обстоятельства, я действительно считаю вполне разумным спросить, помогает ли моногамия в том виде, в каком она сейчас определена в вашем браке, сохранить семью или же она лишь продолжает цикл тайны, раскрытия и очередного кризиса.

Марк посмотрел на Анну. Она всё ещё беззвучно плакала.

К горлу подступила желчь. Марк ненавидел её за то, что она участвовала во всём этом. Ненавидел за то, что она плакала. О чём, как он думал, она вообще плачет? Не в первый раз он подумал, что это форма насилия. Вымогательство.

Марк понял, что для этого, возможно, намеренно, даже не существовало подходящего слова. Не было подходящего слова для ситуации, когда несправедливость правовой системы используют, чтобы загнать человека в несогласованные сексуальные отношения.

Если бы Анна и Мерсер использовали рогипнол, чтобы добиться его согласия на эту

схему, полиция совершенно справедливо назвала бы это изнасилованием. Вместо этого против него использовали чудовищно несправедливые законы — обученные профессионалы, назначенные судом и обязанные проводить с ним эту терапию по решению суда, который, по идее, существовал для его защиты.

(Примечание переводчика: в оригинале – “Rohypnol”. Это торговое название флунитразепама, сильного бензодиазепинового препарата. В разговорной речи его часто называют “date rape drug” («наркотик для изнасилований на свиданиях»), поскольку он может вызывать выраженную сонливость, нарушение памяти и снижение способности сопротивляться. В данном месте автор использует его как намеренно крайний пример: если бы Анну и Мерсер поймали на том, что они химически подавляют волю Марка, это однозначно воспринималось бы как насилие. Здесь же, по мысли Марка, его согласие пытаются получить посредством юридического давления.)

И Марку приходилось следить за собой. Мерсер уже предупредила его. Несговорчивость или неуважение в её кабинете могли привести к тюремному заключению за неуважение к суду. А ещё хуже — повлиять на то, как суд оценит его способность быть родителем. Суд, который в любой момент мог по своему капризу решить, что ему вообще не следует давать доступа к собственным детям.

Итак, Анна и Мерсер загнали его в положение, из которого ему было не вывернуться. Прижали к стене. Ему конец.

— Тогда что вы здесь делаете? — спросил Марк с раздражением. — Вы действительно хотите сказать, что я должен просто смириться с её изменами, лишь бы мы называли их как-нибудь иначе?

Доктор Мерсер склонила голову набок.

— Возможно, начнём с того, что уберём слово «просто».

— О, замечательно.

— Слова имеют значение.

— Нет, не имеют. Не по сравнению с верностью. С клятвами. С тем, чтобы быть порядочным человеком.

— Но, — сказала Мерсер, — в разных браках верность может означать разные вещи.

Марк смотрел на неё, чувствуя, как в животе всё горит.

Доктор Мерсер продолжила, осторожно, гладко:

— Для одних пар верность означает сексуальную исключительность. Для других — честность, приоритетность партнёра, эмоциональную привязанность и, прежде всего, возвращение домой.

— Возвращение домой, — повторил Марк.

Голос Марка был бесцветным. Анна быстро посмотрела на него. Он слишком легко мог это представить: Анна выходит из машины какого-то мужчины у обочины, раскраснев-

шаяся и поправляющая одежду, одёргивающая блузку перед тем, как войти в дом, где гудит посудомоечная машина, спят дети, а он ждёт её, как, чёрт возьми, предмет мебели.

“Возвращение домой”. Впервые он услышал, как они употребили это выражение, но точно не в последний раз.

Мерсер ждала случая использовать эту фразу. Марк это чувствовал. “Возвращение домой” станет новым ориентиром. Скоро ему начнут пенять за то, что он не согласен: “возвращение домой” — это не нижняя точка, а вершина.

“Возвращение домой” больше не будет означать, что Анна была с кем-то другим крадучись возвращается, чтобы признаться в супружеской измене. В предательстве. Вместо этого от Марка будут ожидать, что он станет радоваться тому, что она выбрала его. Что Анна выбрала верность вместо возбуждения. Что она выбрала своего мужа-неудачника и детей вместо свободы.

Что-то, за что следует быть благодарным. Жертва. Доказательство её невероятной любви. Марка затошнило.

Доктор Мерсер сказала:

— Я ничего вам не предписываю. Но я предлагаю вам обоим подумать над тем, не сможет ли ваш брак лучше пережить существование контролируемого, прозрачного соглашения, чем повторяющиеся измены.

— Контролируемого. Прозрачного. Соглашения.

Марк повернулся к Анне.

— Вот как мы это теперь называем?

Анна вытерла щёку. — Я не знаю, как это ещё назвать.

— А как насчёт «вымогательство»? — спросил Марк, отбросив всякую осторожность.

Анна отшатнулась. Брови доктора Мерсер слегка приподнялись.

— Это слово с очень сильным обвинительным оттенком.

— И правильно. Таким оно и должно быть.

— Можете объяснить, почему вам первым приходит в голову именно это слово?

Марк коротко рассмеялся.

— Потому что согласие, которого вы от меня добиваетесь, основано на том, что у меня есть «выбор» выбрать единственный вариант, который не разрушит всё.

Анна снова заплакала ещё сильнее. — Я не хочу тебя заставлять.

— Тогда уходи. Отдай мне опеку над детьми, оставь мне дом, откажись от алиментов. Оставляй себе каждый заработанный цент, только не разоряй меня и не выталкивай меня из жизни моих собственных детей. Иди и трахайся с кем хочешь и сколько хочешь, но оставь остальных нас в покое.

Когда Анна разрыдалась так глубоко, что её плач стал похож на вой, вмешалась Мерсер.

— Ещё раз, мистер Рейнольдс: это не тема, которую мы можем обсуждать здесь. Обсуждать подобные вопросы следует с вашими адвокатами. Это совершенно неуместно, и моё терпение начинает подходить к концу из-за вашего упорства в этом вопросе.

Несколько мгновений Мерсер молча смотрела на Марка. Ей хотелось, чтобы угроза дошла до него. Через несколько секунд, когда Марк уже достаточно хорошо её понял, угрозу смягчили сладкой обёрткой.

— Марк, — сказала Мерсер, словно обращение по имени само по себе было оказанной ему честью. — Я слышу ваше опасение по поводу принуждения. Действительно слышу. И я думаю, что нам нужно отнестись к этому серьёзно. Но мы также должны честно признать, что то, что Анна на неопределённый срок останется сексуально неудовлетворённой, — не нейтральный исход. У этого тоже есть последствия.

Её бедственное положение. Марк понял: в глазах Мерсер именно его несостоятельность как сексуального партнёра для неё — её бесконечная сексуальная неудовлетворённость — всегда была настоящим кризисом.

У страданий Анны была форма, которой другие люди могли сочувствовать. Молодая женщина, всё ещё красивая, всё ещё жаждущая жизни, оказавшаяся в ловушке сексуально неудовлетворяющего брака с неудачником, недостойным её женственности.

Мужчина, ревнующий к телу собственной жены. Мужчина, который не способен её удовлетворить, но всё равно хочет удержать её при себе. Мужчина, использующий брачные клятвы как запертую дверь. Мужчина, чья боль, если перевести её на современный терапевтический язык, подозрительно смахивает на стремление контролировать.

***********************

— Милый, — сказала Анна, — клянусь, всё это никак тебе не угрожает. То, что мне нужно, совершенно не связано с нами. Я не перестану хотеть тебя. Я хочу, чтобы наша жизнь оставалась в точности такой, какой была до того, как ты узнал об этом придурке Кайле. Я хочу всё, что есть в нашей семье и в нашем браке. Я не хочу ничего из этого потерять. Всё это прекрасно и совершенно, включая нашу сексуальную жизнь.

Анна продолжила: — Просто мне ещё нужно...

Она замолчала, ей стало стыдно.

— Мне нужно чувствовать себя желанной так, как я не чувствую себя с тобой. Я знаю, что ты меня любишь. Я знаю, что ты считаешь меня красивой.

Анна ненадолго закрыла глаза. — Но это другое.

Другое. Это слово было милосердно расплывчатым и бесконечно жестоким.

“Другое — как? Сильнее? Жёстче? Больше? Толще? Увереннее? Эгоистичнее? Животнее? Другие мужчины смотрели на неё и брали, не спрашивая? Заставляли её чувствовать себя свободной от его домашней мягкости? От его заботливости? От того, что он слишком часто интересовался, всё ли в порядке, слишком осторожно прикасался к ней, нёс в каждом поцелуе слишком много их общей истории?”

Вопросы возникли слишком быстро. Это было первым предупреждением.

Они являлись, выдавая себя за разумность. За расследование. За стремление разобраться. За право мужа знать точную форму своей раны.

Но в них было что-то жадное, какое-то нетерпеливое стремление узнать больше, что-то яркое и непристойное. Каждый новый образ словно сам напрашивался, будто, собрав достаточно подробностей, он каким-то образом сможет придать им достоинство.

Но достоинства там всё равно не было бы. В этом Марк был уверен. Тем не менее, Марк чуть не спросил. Затем вмешался мёртвый раб.

«Ты всего лишь впечатление, а не сама вещь».

Марк не помнил эту фразу дословно. Но смысл помнил. “Впечатление.” Не истина. Не знание. Не откровение. Лишь первая форма, которую приняла боль, войдя в разум. Это немного помогало.

Да, мысли были его. Они возникли внутри него, используя его страхи, его воспоминания, его знания о теле Анны, его знания о том, что она уже ему рассказала. Но это ещё не делало их правдой. Не делало их божественным откровением. Не делало их приказами.

Марк не обязан был склоняться перед возникшим в его сознании образом. И уж точно не обязан был подпитывать его. За это он и держался.

Образам требовалось всё больше материала. Им нужны были имена, позы, сравнения, звуки. Они хотели заставить его превратить Анну в свидетельницу против самого себя, а потом назвать эту пытку честностью. Нет.

Разум может делать рану более конкретной бесконечно, если мужчина продолжает передавать ему инструменты.

“Больше” было уже одной деталью — деталью, которая могла преследовать его вечно, если бы он позволил.

Марк понимал достаточно. Ему не нужно было узнавать всё до конца. Поэтому он позволил этим вопросам пройти мимо, не подпитывая их. Не потому, что был выше этого. Нет.

Не потому, что они перестали причинять боль. Они не перестали. А потому, что не задавать их было единственной милостью, которую он ещё мог оказать самому себе. Бывают вопросы, ответы на которые навсегда встраиваются в тебя.

Марк не спросил, потому что снова напомнил себе об одной простой истине. Это было не его. Весь этот спектакль был не его.

Ему приходилось жить внутри него, но он не обязан был разбираться в каждой его детали и проглатывать каждую горькую каплю. Ничего из этого не было его. И он постарается позволить хотя бы чему-то пройти мимо.

**********************************

— Марк, — сказала Мерсер, прерывая ход его мыслей. — Анна невероятно открыто говорила о своих потребностях. На протяжении этих сеансов вы неоднократно стыдили её за них. Может быть, сегодня вы попробуете отнестись к её честной и откровенной просьбе практически? Что вы готовы предложить, что могло бы спасти ваш брак с учётом этих ясно заявленных потребностей?

— Я не могу предложить ничего, что удовлетворило бы её потребность быть свободной, оставаясь при этом замужем. По крайней мере, если речь идёт о браке со мной. Если вы хотите, чтобы я сказал, что мне жаль, я скажу. Но то, что вы предлагаете, — не брак. А то, о чём прошу я, — простое решение, которое действительно спасло бы наш брак и, возможно, со временем, через много лет, даже помогло бы его восстановить.

Выражение лица Мерсер слегка изменилось.

— Что это за простое решение?

Марк посмотрел на Анну. — Чтобы она остановилась.

Лицо Анны напряглось, но она не отвела взгляда.

— Чтобы она решила, что ее желание других мужчин менее важно, чем быть моей женой. Менее важно, чем быть в этой семье. Менее важно, чем дети, которые сохранят жизнь, которую они любят.

Анна снова заплакала — тихо, беззвучно. Марк продолжал говорить ровным голосом.

— Я не прошу её избавиться от желания. Я прошу её не относиться к своему желанию как к чему-то, чему она обязана подчиняться. Честно говоря, это и должно было стать первым шагом. Нам следовало разобраться с этим ещё на третьем или четвёртом сеансе. Мы должны были потратить эти сеансы на то, чтобы понять, как нам вообще снова стать мужем и женой после всего, что ты сделала. А вместо этого мы теперь даже не на исходной точке. Мы на милю от неё отстали.

Анна вытерла лицо.

— Быть мужем и женой — не проблема, Марк. Проблема в тебе. Ты решил, что я сделала что-то непростительное, и поэтому не можешь позволить себе быть со мной. Твоё тело с радостью вернулось бы ко мне сегодня вечером, если бы ты ему позволил. У него не было бы никаких проблем — я это знаю. Я это вижу. Тебе мешаешь только ты сам — со своей честью и достоинством. Со своей гордостью.

Марк покачал головой.

— Анна, то, что ты сделала, действительно непростительно — для жены. Не как для человека. Только как для жены. А то, что ты сейчас предлагаешь, делает всё это намного, намного хуже. Теперь надежда на то, что мы когда-нибудь сможем всё восстановить, исчезла окончательно, потому что вместо того, чтобы пытаться спасти наш брак, ты пытаешься заменить его чем-то, что я считаю непристойным.

— Я пытаюсь спасти наш брак, Марк. Так, чтобы он действительно смог пережить

следующие два, десять, пятьдесят лет.

— Ты думаешь, я собираюсь годами и десятилетиями жить рогоносцем? Анна, этого никогда не будет!

Плечи Анны сжались, она словно втянулась в себя. Марку не доставило удовольствия это видеть. В комнате воцарилась тишина. Мерсер позволила тишине расшириться. Наконец она сказала:

— Анна, прав ли Марк в том, что часть тебя пытается найти допустимую форму для того, чего ты не смогла перестать хотеть?

— Да.

Марк закрыл глаза. Ещё одно признание. Ещё один маленький камень, положенный на стол. Он должен был почувствовать, что его правота подтверждена. Вместо этого он почувствовал, как к нему снова подступает старая депрессия — знакомая и терпеливая, предлагающая утешение в капитуляции.

Нет. Только не сейчас. Марк открыл глаза. Анна всё ещё говорила.

— Но я также пытаюсь защитить нас от тайны, — сказала она. — И я знаю, что это звучит так, будто я выставляю себя благородной. Знаю. Но меня ужасает мысль о том, что произойдёт, если я снова оставлю эту часть себя во тьме.

Мерсер спросила: — Что, по-вашему, произойдёт?

Анна слишком долго не отвечала.

— Я представляю, что какое-то время буду хорошей, — сказала она.

“Хорошей.” Это слово прозвучало по-детски, и впервые за весь тот день Марк почти почувствовал жалость к Анне, не испытывая при этом сразу ненависти к самому себе за эту жалость.

— Я представляю, как изо всех сил стараюсь. Представляю, как читаю книги и молюсь, хотя на самом деле не верю, хожу на терапию, оставляю телефон экраном вверх, сообщаю Марку все свои пароли, благодарно принимаю его прикосновения, не жалуюсь и повторяю себе, что именно этого требует любовь.

Анна сглотнула.

— А потом представляю, как начинаю ненавидеть какую-то часть себя за то, что всё ещё чего-то хочу. Представляю, как прячусь от этого желания, потому что, если я скажу ему, то причиню ему боль. Представляю, как убеждаю себя, что, умалчивая обо всём, защищаю его. Представляю какого-нибудь мужчину, который замечает меня в тот момент, когда я слаба, зла или одинока, когда мне кажется, что я больше не имею права чего-либо хотеть от собственной жизни.

У Марка напряглась челюсть. Анна быстро посмотрела на него.

— Я не говорю это в своё оправдание. Я просто говорю, что вижу, к чему всё может привести.

— Я тоже.

Лицо Анны дрогнуло. В комнате повисла эта мысль. Мерсер тихо сказала:

— Вот почему я снова и снова возвращаюсь к безопасности. Не потому, что это желание священно. Не потому, что желания Анны важнее твоей боли. А потому, что если существует предсказуемый путь к тайне, вам обоим нужно его понимать.

Марк посмотрел на неё.

— А предлагаемая безопасность заключается в том, чтобы дать этому желанию место.

— Предлагаемая безопасность заключается в том, чтобы дать место честности.

— Честности в отношении желания.

— Да.

— А дальше?

*****************************

Раздел 5.4. Взаимность.

На следующем сеансе именно Анна наконец произнесла вслух то, вокруг чего они все это время ходили.

— Если бы такое вообще когда-нибудь рассматривалось, — сказала она, — это было бы не только для меня.

Анна была бледна. Руки лежали у неё на коленях, стиснутые с такой силой, что костяшки побелели.

— Я имею в виду, это должно было бы быть открытым с обеих сторон, — пояснила она.

Мерсер не стала её поправлять. Не стала смягчать эту формулировку. Не сказала «конструкция». Интересно. Времени оставалось всё меньше. Теперь словом было «открытым».

Марк повернулся к Мерсер.

— Это ваша профессиональная рекомендация?

— Я не даю рекомендаций. Я прошу вас обоих разобраться, меняет ли взаимность этическую и эмоциональную сторону происходящего.

Марк снова посмотрел на Анну.

— Если часть того, что делает это невыносимым, заключается в том, что это неравно, — сказала она, — тогда, возможно, имеет значение то, что это не будет неравным.

Марк смотрел на Анну. — Равным это всё равно не будет.

— Но формально...

— Нет.

Анна замолчала. Марк услышал собственный голос и почувствовал облегчение. Он не повысил голоса и не был жесток. Просто был уверен в себе.

— Нет, — повторил он. — Не прячься за словом «формально».

Мерсер сказала: — Марк, может быть, стоит дать Анне договорить.

— Она договорила. Остальное — только оформление.

Губы Анны сжались. Да, ей было больно, но теперь в её лице появилась и злость. Хорошо. Иногда злость была чище мольбы.

— Я пытаюсь предложить то, что ненавижу, — сказала она. — Я пытаюсь сказать, что если я прошу свободы, то должна дать свободу взамен.

На этот раз Марк рассмеялся. Сдержаться не получилось.

— Ты ненавидишь? А тебе-то какое дело, Анна? Ты издеваешься? Ты правда собираешься делать вид, будто открытость с обеих сторон — это какая-то уступка с твоей стороны? Тебе сейчас вообще какое дело, с кем я трахаюсь?

И всё же Анна выглядела совершенно разбитой. Будто для неё это стало совершенно новой травмой. И теперь она по-настоящему пришла в ярость.

— Мне... — выдохнула Анна и замолчала, потом начала снова: — Мне не всё равно, мудак. Тебе действительно приятно постоянно унижать мою любовь к тебе? Смеяться надо мной после того, как я, чёрт возьми, четыре месяца ползала перед тобой на коленях, умоляла, просила, молила о крохе твоей любви? Твоего внимания? Да хоть чего-нибудь, чёрт возьми. Даже твоей злости?

Анна глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

— Да. Мне не всё равно. Я не хочу открытых отношений в обе стороны, но понимаю, что должна на это согласиться, потому что так будет справедливо. Потому что представить всё иначе — ещё чудовищнее, чем то, о чём я уже тебя прошу. Но нет. Я этого не хочу. Мы с тобой не одинаковые. Ты — доброта, характер и... чёрт возьми... честь. Ты просто физически не сможешь заняться сексом с женщиной, не включив в себе защитника — свою бесконечную способность проявлять нежность, утешать и давать мужчине рядом с тобой ощущение безопасности. И они все в тебя влюбятся. Ни одна женщина не согласится быть для тебя просто случайной связью. Поначалу, может быть, и согласится, но потом захочет большего. Захочет от тебя детей. Захочет, чтобы ты был только её. Это будет катастрофа. Это просто совсем другое.

— Твои любовники тоже в тебя влюблялись, Анна. Именно это и происходит, когда у тебя романы на стороне. Одна из множества причин — как будто это вообще нужно объяснять, — по которым люди ожидают от своих партнёров верности. Одна из многих, но всё же одна из них.

Анна фыркнула.

— Кайл не влюблялся в меня. Ну пожалуйста. Просто переросток-ребёнок, ни капли здравого смысла и понятия не имеющий, что такое любовь. Возбуждённое млекопитающее, которое принимает собственную эрекцию за эмоции. Я вообще не об этом говорю. Я говорю о настоящих, достойных женщинах, которые действительно могут испытывать к тебе настоящие чувства. Терять из-за тебя голову.

Анна замолчала. Она выглядела так, будто её тошнит. Потом, казалось, собрала в себе силы продолжить.

— Поэтому я надеялась, что в качестве уступки мне мы могли бы договориться, чтобы ты позволил мне выбирать женщин, с которыми ты будешь спать.

— Какого хрена, Анна?

— Обещаю, — быстро выпалила Анна, — они будут красивыми. Я просто не хочу, чтобы они были доступными, умными или хитрыми. Я могу найти их для тебя — женщинам гораздо проще знакомиться с другими женщинами. Я бы нашла для тебя красивых, пустых и эмоционально недоступных женщин.

Она замялась, словно боялась, что попросила слишком многого. — Пожалуйста?

— Анна, нет. Нет всему этому. Ты не даёшь мне никакой свободы, которая была бы мне нужна. Ты предлагаешь мне подделку того, чего хочешь сама, потому что, если назвать это взаимным, тебе будет казаться, что ты не такая чудовищная. Но мне от этого не будет никакого удовольствия. А секс с пустыми и эмоционально недоступными женщинами для меня звучит как полная противоположность удовольствию. Это звучит как пытка. Мне это совершенно не нужно, и ничто из этого не компенсировало бы боль от того, что я стал куколдом.

— Я тоже стал бы твоей куквиншей!

(Примечание переводчика: в оригинале – “I would be your cuckold too!”. Здесь важен нюанс: cuckold грамматически обозначает мужчину, а cuckquean — женщину. Но Анна в оригинале использует мужское слово cuckold применительно к себе. Это может быть намеренная ошибка/оговорка, эмоциональная реплика или автор просто не использует гендерно различающий термин. Поэтому в переводе я исправил на «куквин/куквинша».)

— Я бы тоже не получал от этого удовольствия. Я этого не хочу. Я не хочу делать тебя рогоносцем так же, как не хочу быть им сам. Я хочу брак, и, Анна, похоже, ты не способна и не заинтересована быть замужем. Почему ты вообще борешься за это? Это я буду жить в картонной коробке. У тебя всё будет отлично, ты будешь комфортно жить на большую часть моего дохода, пока тебя будут трахать все парни в городе.

Анна отшатнулась.

— Марк, — сказала Мерсер.

Марк поднял руку, потом опустил её. Нет. Не таким человеком он хотел быть. Он один раз глубоко вдохнул.

— Я скажу иначе, — произнёс Марк.

Он снова вдохнул, пока голос не стал ровным.

— Я не хочу никакого варианта этого. Ни справедливого. Ни контролируемого. Ни

взаимного. Брак должен быть убежищем. Дом должен означать безопасность, близость, единство. Дети заслуживают того, чтобы расти внутри чего-то настоящего, а не в доме, который выглядит как семья от завтрака до отхода ко сну, а после того, как дети заснули, превращается в притон для свингеров. Ты уже доказала мне, что невозможно — даже самому одержимо организованному человеку на свете, Анна, — держать всё это под контролем и в стерильной чистоте. У тебя такие же страхи по поводу того, что произойдёт с моей стороны. Ты знаешь о рисках. Я не хочу такой жизни ни для себя, ни для своих детей.

Лицо Анны дрогнуло. Он продолжил, теперь тише.

— Я не хочу жить в декорациях для детства моих детей.

Анна закрыла лицо руками. Впервые Мерсер не стала её спасать.

************************

— Ты отдаляешься, — прошептала Анна в самом начале следующего сеанса.

Марк посмотрел на неё. — Да.

Паника промелькнула на лице Анны. Честность испугала их обоих.

— Да, — повторил Марк. — Я отдаляюсь.

— Марк. Милый, пожалуйста. Скажи мне, как до тебя достучаться.

— Правда в том, что я начинаю понимать, кем это меня сделает.

Анна опустила руки. Её лицо было мокрым от слёз и испуганным.

Мерсер спросила: — Что ты себе представляешь?

Марк посмотрел на неё. Он не думал, что «представляешь» было правильным словом, но был слишком истощён, чтобы поправлять её.

— Я представляю, как укладываю детей спать, пока Анна готовится.

Анна закрыла глаза.

— Я представляю, что знаю, почему Анна побрилась. Знаю, почему она сменила серьги. Знаю, что платье выбрано для кого-то другого. Я представляю, как планирую ужин только для нас с детьми, чтобы моя жена могла пойти дать прикоснуться к себе другому мужчине.

Анна издала тихий звук, но он сохранил ровный голос.

— Я представляю, как притворяюсь за ужином. Я представляю, как режу курицу Ноя, гадая, она уже с ним или нет. Я представляю, как Эмма спрашивает, когда мама вернётся, а я говорю что-то обычное. Рабочий ужин. Подруга. Какое-то дело. Какая бы история ни казалась нам наименее ядовитой для ребёнка.

Мерсер сказала: — Детям нужно будет сказать...

— Нет.

Слово вырвалось жёстко. Марк задался вопросом, была ли психотерапевт такой же

сумасшедшей, как его жена. Нужно ли будет сказать детям? Ему хотелось дать ей пощёчину.

— Нет, — снова сказал Марк. — Их не следует втягивать во взрослую лексику только ради того, чтобы мы могли чувствовать себя честными.

Теперь он уже чувствовал, к чему ведёт эта мысль, и, раз начав, должен был довести её до конца.

— Я представляю, как Анна возвращается домой. Не крадучись. Это было бы новой гордостью. Она входила бы через парадную дверь, потому что мы решили, что опасность — это секретность. Возможно, она поцеловала бы детей, когда они спят. А может, дождалась бы утра, потому что так было бы уважительнее. Потом поднялась бы наверх, и мне пришлось бы учиться смотреть на неё.

Горло Марка сжалось.

— Анна пахла бы иначе. Или мне казалось бы, что иначе. Её волосы были бы другими. Или мне казалось бы, что это так. Может быть, ничего не было бы заметно. Может быть, это было бы хуже. Я бы гадал, была ли она счастлива. Чувствовала ли она вину. Испытывала ли облегчение. Хотела ли она меня, потому что любила, или потому что жалела, или потому что возвращение ко мне было частью ритуала, который делал всё остальное безопасным.

Анна плакала молча. Марк не смотрел на неё.

— Я начну следить за всем. Сколько времени она проводит в душе. За её телефоном. За её нижним бельём. За тем, поцелует ли она меня первой. За тем, будет ли избегать моих поцелуев. За тем, спокойно ли она спит. Плачет ли она. Захочет ли она на следующее утро есть с детьми блины, будто мир не изменился.

Марк замолчал.

— А потом мне придётся стать человеком, который способен со всем этим жить.

Лицо Мерсер оставалось совершенно неподвижным.

— А каким будет этот человек? — спросила она.

“Хороший вопрос. Чёрт бы её побрал.”

— Сначала злым. Потом настороженным. А потом, скорее всего, тихим.

Анна прошептала его имя, но он продолжил:

— Я не думаю, что буду срываться. По крайней мере, со временем. Вот это меня и пугает. Думаю, я привыкну.

Анна подняла голову. Надежда — глупая штука — промелькнула на её лице, прежде чем она успела её скрыть.

— Нет, — сказал Марк.

Надежда угасла.

— Я не имею в виду привыкнуть к этому так, как тебе хочется. Я имею в виду, что научился бы находить себе место, чтобы не мешать. Я научился бы следить за выражением собственного лица. Научился бы не задавать вопросов, если ответы сделали бы жизнь в доме ещё хуже. Научился бы готовить ужин по вечерам, когда у неё были бы свои планы. Я стал бы полезным — на краю собственного унижения.

Анна начала качать головой. — Нет.

— Да, — спокойно сказал Марк. — Думаю, именно это и произошло бы. Не сразу. Не в виде какого-то события. А как постепенное разрушение.

Мерсер записала это.

“Разрушение”. Конечно, ей это понравится.

— Я перестану быть мужем и стану скорее частью семейной инфраструктуры. Зарплата. Отец. Контактное лицо на случай чрезвычайных ситуаций. Человек, который занимается посудомоечной машиной и школьными бланками. Мужчина в доме, но не хозяин дома. Призрак, у которого есть домашние обязанности.

Анна один раз всхлипнула.

— Я бы стал призраком в собственной жизни, — сказал он. — Вот чего я боюсь.

Мерсер молчала. Анна вытерла лицо обеими руками.

— Я не хочу этого, — сказала она.

— Я тебе верю.

— Я хочу тебя, — сказала Анна. — Не инфраструктуру. Не домашние обязанности. Не зарплату. Тебя.

Марк посмотрел на неё.

— Ты всё время это говоришь, будто то, что ты хочешь меня, отменяет то, чего ты ещё хочешь. А этого ты хочешь гораздо сильнее, чем меня, наш брак или нашу семью.

Анна не нашла, что ответить.

*********************************

К одиннадцатому сеансу Мерсер снова вывела на поверхность то, что, как Марк всегда подозревал, было центральной частью той цели, которую они обе перед собой поставили.

“Возвращение домой”. Теперь это стало одной из их формулировок. Не полностью принятой. Не полностью отвергнутой. Просто слово, лежавшее на столе и ожидавшее, кто первым решится его присвоить.

Мерсер сидела, положив ногу на ногу, и держала блокнот на колене.

— Для одних пар сексуальная исключительность — главное выражение верности. Для других верность строится вокруг честности, приоритета партнёра, эмоциональной привязанности и возвращения домой.

Марк медленно кивнул, горько поморщившись. Выражение лица Мерсер оставалось спокойным.

— Я понимаю, что эта формулировка вам неприятна.

— Нет. Формулировка отличная. В этом и проблема.

Марк повернулся к Анне.

— Я понимаю, почему она тебе нравится.

— Я не знаю, нравится ли она мне.

— Нет, нравится.

Анна опустила глаза. Марк продолжил, уже без резкости:

— Эта фраза выставляет твоё желание проявлением верности. Ты уходишь, но возвращаешься домой. Ты желаешь кого-то другого, но потом выбираешь меня. Ты переступаешь границы брака, но главным становится возвращение. Получается, что сама рана превращается в доказательство того, что центр устоял.

Глаза Анны наполнились слезами.

— Это одна из возможных интерпретаций, — сказала Мерсер.

Это могло превратиться в очередной спор, но Анна их перебила.

— Но я действительно так думаю, — прошептала она. — Я бы возвращалась домой.

От неё эти слова ранили Марка сильнее, чем от Мерсер.

— Я знаю.

Анна моргнула.

— Знаешь?

На её лице появилась опасная надежда. Марк тут же захлопнул перед ней эту дверь.

(Примечание переводчика: в оригинале – “He closed that door immediately”. Это метафора. “Дверь” — это открывшаяся между ними возможность эмоционального сближения или надежда Анны на то, что его “Я знаю” означает: «я понимаю тебя, я признаю твою любовь, возможно, я готов принять это».

То есть Анна услышала в его словах то, чего он на самом деле не хотел ей обещать. Её лицо «открылось» — в нём появилась надежда, уязвимость, возможно, облегчение. Марк сразу эту надежду пресёк.)

— Я знаю, потому что дома удобно. Дома дети. Дома ипотека. Дома твой муж, который знает тебя вдоль и поперёк, ставит твой комфорт и безопасность превыше всего, знает, где лежат запасные батарейки и как уложить Ноя спать, когда у него жар.

— Я не это имею в виду, — голос Анны окреп. — Я имею в виду не удобство. Я имею в виду выбор.

— После.

Анна вздрогнула.

— Да, — сказала она. — После. Я знаю, что это слово — рана. Но да. Я имею в виду, что я выбирала бы тебя до и после. Я выбирала бы нашу жизнь. Я выбирала бы не позволять чему-либо ещё становиться жизнью. Я выбирала бы брак как место, которому я принадлежу.

Марк долго смотрел на неё. Ужасная вещь заключалась в том, что он понимал и верил ей.

Он мог представить, как она делает именно это. Возвращается с искренностью. Любит его. Хочет его. Забирается в постель рядом с ним, осторожно или отчаянно, или и то и другое, и верит всем сердцем, что возвращение является доказательством преданности.

Вот почему это предложение было таким опасным. Анна не просила его перестать верить в её любовь к нему. Она просила принять, что её любовь к нему не мешает ей хотеть этого.

— Я согласен, что ты бы возвращалась домой, — сказал Марк. — И я думаю, что со временем ты стала бы ожидать от меня благодарности за это.

Анна посмотрела на Мерсер, как будто ища спасения, затем остановила себя.

Марк откинулся назад.

— Ты бы называла это честностью. Затем дисциплиной. Затем доверием. А потом, возможно, близостью, если мы действительно позволим формулировкам со временем становиться всё более благозвучными. Ты будешь уходить и возвращаться, а если я буду страдать «неправильно», это я буду делать честность небезопасной. Если я буду задавать слишком много вопросов, значит, я буду наказывать тебя за твою открытость. Если я не буду задавать вопросов, значит, я холодный. Если после этого я буду хотеть тебя, я буду ненавидеть себя. Если не буду — ты почувствуешь себя отвергнутой.

Анна прикрыла рот рукой.

— И какая бы дорога ни была выбрана, — сказал Марк, — в конце всё равно окажется, что я жду твоего возвращения домой.

В комнате воцарилась тишина. Наконец Мерсер сказала:

— Вы очень ясно сформулировали свой страх. Но страх — не судьба. И то, чего мы боимся, очень часто оказывается гораздо страшнее самой правды.

********************************

Правила появились на одиннадцатом сеансе, ближе к концу, когда все были достаточно уставшими, чтобы принять усталость за зрелость.

Она представила их так, словно после несчастного случая, который сама же и устроила, кто-то достаёт бинты из ящика.

— Я подумала о том, что на самом деле потребуется для безопасности, — сказала она.

Анна всегда делала домашнее задание. Она всегда правильно собирала сумку для подгузников. Она всегда знала, когда нужно сдавать формы. У неё всегда были закуски. У неё был дар превращать хаос в списки, что было полезно, пока хаосом не стала она сама.

— Никаких коллег, — сказала она. — Никаких друзей. Никого, кто связан с детьми. Никого, связанного со школой, церковью, соседями, рабочими мероприятиями, с чем-либо, что касается нашей реальной жизни. Никого, кто мог бы войти в семейную систему.

— “Семейную систему”, — сказал Марк.

Анна покраснела. — Я знаю.

— Продолжай.

— Никаких ночёвок, если мы оба не согласны, и я не прошу об этом.

— Пока.

Анна приняла это.

— Пока, — сказала она, потому что, похоже, сделала из нежелания лгать целую религию и теперь намеревалась следовать ей даже тогда, когда молчание было бы милосерднее.

Марка затошнило. Он в который раз подумал, как Анна может не понимать, что сама закапывает их брак — понемногу, одну лопату за другой

— Защита — всегда, — продолжила Анна. — Проверка. Никаких тайн о том, с кем и когда. Никаких эмоциональных отношений. Никаких постоянных переписок. Никаких подарков. Никаких годовщин. Никаких поездок. Никакой лжи о том, где я нахожусь. Если ты попросишь меня больше не встречаться с каким-то конкретным человеком, я перестану.

Она всё это продумала. Одни люди мечтают. Анна превращает мечты в инструкции.

Мерсер спросила: — Марк, что вы сейчас замечаете?

— Что моя жена составила план соблюдения правил для конца нашего брака.

Анна вздрогнула. Он увидел это и заставил себя не заострять фразу ещё больше.

Мерсер сказала: — Правила могут быть способом создания безопасности там, где был хаос.

Марк медленно кивнул.

— Когда я слышу "безопасность", я слышу, как Эмма и Ноа спят в своих комнатах, а их детство не превращается во взрослый эксперимент. Я слышу "больше никаких секретов", да. Но я также слышу "больше никаких мужчин". Я слышу "больше никаких комнат, в которые я не могу войти". "Больше никаких медицинских записей, о которых я узнаю позже". "Больше никаких графиков снятия наличных". "Больше никакого мужа как реабилитации после".

Анна опустила глаза.

— Когда ты говоришь "безопасность", ты имеешь в виду что-то другое.

— Я имею в виду всё это тоже, — прошептала Анна.

Мерсер сказала: — Может ли быть безопасность для всех?

Марк посмотрел на неё. — Это фантазия.

— Правда?

— Да. Что правильные правила могут сделать неравные раны справедливыми. Что взаимные формулировки могут сделать неравенство справедливым. Что честность может придать унижению достоинство. Что если все говорят о том, что делают, дети не пострадают от того, что происходит.

Анна прошептала:

— Я никогда не позволю, чтобы это коснулось их.

— Уже коснулось, — сказал он. — Они не знают подробностей. Но они знают, что под домом что-то сдвинулось. Эмма теперь следит за выражениями наших лиц. Ной спрашивает, почему комнаты меняются. Они знают. Дети живут внутри нашей атмосферы.

Анна снова заплакала. Он не стал её останавливать.

— Ты любила их, пока делала всё это. Любила их всем сердцем. Это не защитило их. Не защитит их и от этого, и не защитит от развода, который вскоре последует.

*******************

Раздел 5.5. Двенадцатый сеанс.

Двенадцатый сеанс наступил без всякой драмы.

В кабинете Мерсер никто не спешил начинать. Даже Мерсер, казалось, понимала, что этот час имеет особый вес.

— Что ж, — наконец сказала она, — это наш последний сеанс, назначенный судом.

Последний. Слово ничего не изменило в комнате. Не было ни чувства свободы, ни завершённости. Только истечение срока.

— Мы можем обсудить, будет ли полезно продолжить терапию, — сказала Мерсер. — Со мной или с кем-то другим. Но сегодня, я думаю, мы должны назвать, где мы находимся.

Мерсер посмотрела на Анну. — Хотите начать?

Руки Анны были сжаты на коленях. Она выглядела худее, чем три месяца назад. Не так драматично и не настолько, чтобы выглядеть менее красивой. Достаточно, чтобы Марк заметил кости на её запястьях. Достаточно, чтобы чувство вины, глупое и верное, шевельнулось внутри него, прежде чем он смог его остановить.

Анна покачала головой, затем кивнула, затем снова покачала. Марк почти почувствовал привязанность, и она увидела это. На долю секунды что-то старое промелькнуло между ними. Брак умирает не сразу.

Анна вздохнула.

— Я не знаю, как спасти этот брак, не попросив тебя о том, на что не имею права.

“Хорошее начало”, — подумал Марк, а затем почувствовал, что это ужасно с его

стороны.

— Я знаю это, — сказала Анна. — Я знаю, что это я всё сделала. Я знаю, что первой нарушила наши клятвы. Я знаю, что прошу о милости человека, которого сама причинила боль. Я знаю, что при любом раскладе это несправедливо по отношению к тебе.

Она посмотрела на Марка.

— Но я всё равно прошу. Умоляю. Я знаю, что доктор Мерсер мне этого не позволит, но если бы я могла встать перед тобой на колени и поцеловать твои ноги, я бы это сделала, Марк. Я умоляла бы тебя с той же силой, с какой умоляла бы человека, приставившего пистолет к голове наших детей. Потому что на кону именно это.

“Вот он”, — подумал Марк. — “Козырь в рукаве.”

— Так теперь, значит, ты внезапно начала переживать о том, что всё это сделает с детьми? Ты делаешь вид, будто это я веду нас к разводу. Это ты всё устроила, совершенно не думая о них. Ты можешь говорить что угодно, но я не обязан всему этому верить. И я не верю.

Анна рассмеялась — впервые по-настоящему, громко, горько и зло.

— Вот твой новый лучший друг Эпиктет. Эта книга — яд. Ты думаешь, что сможешь пережить всё, что тебя ждёт, спрятавшись за философией? Ты останешься стоиком, пока твои прекрасные малыши каждую ночь плачут во сне, потому что им не хватает папы? Сможешь просто отмахнуться от того, что больше не чувствуешь их тёплые маленькие ладошки в своих руках, понимая, что такими они будут лишь совсем недолго? Что ты пропустишь... чёрт возьми, девяносто процентов их жизни, сидя в какой-нибудь одинокой квартире, пока они будут расти без тебя? Вдали от тебя? Станешь гостем в жизни детей, которые сейчас считают тебя своим героем, своим защитником, самым настоящим солнцем, освещающим их маленькую жизнь?

К своему потрясению и гневу Марк обнаружил, что по его лицу текут слёзы. Хуже того, он видел, что Анне это не доставляет никакого удовольствия. Теперь плакала и она.

Они оба с одинаковым ужасом смотрели на будущее, которое нарисовали её слова.

— Я прошу тебя попробовать. Один раз. Не потому, что это не будет больно. Не потому, что тебе должно быть легко. Не потому, что я это заслужила. А потому, что другой путь причинит детям боль — сразу и навсегда.

У Марка ещё сильнее сжало горло.

Анна увидела это. Она ненавидела себя за то, что использует это. Он видел это. Она всё равно использовала.

— Я знаю, что это ужасная вещь, которую можно сказать, — прошептала она.

— Да, это так\.

— Я знаю, что это звучит как оружие.

— Это оружие. Это всегда было оружием. Ты принуждаешь меня к образу жизни,

которого я не хочу и на который не соглашаюсь.

Мерсер мягко сказала: — Некоторые вещи могут быть одновременно правдивыми и принудительными.

Марк посмотрел на неё. Впервые фраза была абсолютно верной. И не менее отвратительной.

— Я не хочу заманивать тебя с их помощью, — сказала Анна.

— Но ты будешь.

— Да, я это сделаю. Можешь ненавидеть меня за это, если хочешь. Но я не собираюсь отказываться от наших детей. Я хочу, чтобы они по-прежнему оставались нашими детьми. Нашими. Но я не отдам их только потому, что ты слишком упрям, слишком горд или слишком дорожишь своим достоинством, чтобы помочь нам пережить всё это. Я семь лет пыталась жить по-твоему. Семь лет прожила в том мире — и так и не смогла в нём жить. Я прошу тебя всего один раз попробовать жить в моём мире. Всего один месяц. Ради них..

Тишина. Мерсер спросила: — О чём именно ты просишь?

Голос Анны дрожал.

— Один месяц — четыре пятницы.

Марк закрыл глаза. Тошнота была такой сильной, что почти заставила его выбежать из комнаты.

— В первую пятницу у Марка свидание — с кем он захочет и какое захочет. На самом деле все эти правила нужны в основном мне. Я буду договариваться о том, что мне удастся получить, но вообще-то он может делать всё, что захочет. Если смотреть на вещи реалистично, после всего, что я сделала, я не стану просить его о разводе, что бы он ни делал в этот вечер. Не буду делать вид, будто это не так.

— Но начинать с этого было бы нездоровым, — перебила Мерсер.

— Я просто честно говорю. Если я обнаружу, что он устроил в гараже секс втроём с моей мамой и сестрой, я не стану с ним разводиться. Даже ничего не скажу. Извинюсь, что помешала, и закрою дверь.

Анна пожала плечами, оставив Мерсер с открытым от изумления ртом.

— Во вторую и четвёртую пятницы он будет с детьми. Во вторую пятницу — никакого секса. Только свидание.

Анна покраснела.

— Я серьёзно. Я говорю это не потому, что думаю, будто так можно всё исправить. Я знаю, что уже само свидание для тебя — нарушение. Я знаю. Но я прошу о двух контролируемых шагах. Первое свидание — просто ужин. В общественном месте. Не больше одного алкогольного напитка. Никаких прикосновений, кроме приветствия, и то если вообще будут. Полная информация до и после. Ты будешь знать, с кем я. Сможешь наложить запрет на конкретного человека. Будешь знать, где мы. Сможешь назначить время, к которому я должна вернуться домой. Можешь отменить всё ещё до того, как я уйду, если у тебя случится паническая атака, и тогда мы просто перенесём свидание на субботу или, может быть, на неделю.

Марк смотрел на Анну. Она плакала и торговалась. Возможно, теперь именно этим и был весь их брак.

— А остальные пятницы? — спросила Мерсер.

Анна вытерла лицо обеими руками.

— Третья пятница снова за Марком, — сказала она. — Но по-настоящему. Не безопасный вариант. Не символический. Не ужин, на котором все делают вид, будто ничего не происходит. Если он захочет переспать с кем-нибудь, он сможет.

На последнем слове голос у неё сорвался, но она заставила себя продолжить.

— Я ненавижу это говорить. Ненавижу даже представлять это. Ненавижу настолько, что едва могу дышать. Но если я прошу его через это пройти, я тоже должна через это пройти. Не в теории. По-настоящему. Я должна сидеть дома и знать, где он и что там может происходить, и не останавливать его. Я так старалась избавить тебя от этой боли, но теперь она здесь, и я не знаю, как избавить от неё ни тебя, ни себя.

Анна посмотрела на Марка.

— Я знаю, что это не одно и то же. Знаю, что ты считаешь, будто это не одно и то же, потому что так и есть. Но это самое близкое к тому, что я могу тебе предложить.

Марк ничего не ответил.

— Четвёртая пятница будет моей, — сказала она. — Те же правила, если только ты их не изменишь. Полная информация. Право вето. Место. Время. Телефон включён. Домой к тому времени, которое ты назовёшь. Но да, секс тоже возможен.

Анна закрыла глаза. — Вот. Я сказала это.

В комнате словно что-то дрогнуло. Само слово не было новым, но теперь у него появилась конкретная дата.

Мерсер слегка наклонилась вперёд.

— Анна, как вы думаете, чего можно будет добиться за этот месяц?

Анна глубоко вдохнула.

— Я думаю, что сейчас всем управляет страх. Мне кажется, Марк представляет себе нечто настолько ужасное, что вокруг этого уже не осталось места ни для чего другого. Для него это всё превратилось в чудовище.

Анна развернула ладони у себя на коленях.

— Но если сначала это сделаешь ты, если ты уйдёшь, а потом вернёшься домой, если я переживу это, а потом уйду я и вернусь домой, и на следующее утро мы всё ещё будем целы — с детьми, завтраком, двором, и всё обычное по-прежнему будет на своих местах, — тогда, может быть, это станет реальным страхом, страхом, который имеет свои границы, а не бесконечным, невозможным кошмаром.

— Ты думаешь, после четырёх пятниц мне станет всё равно?

— Я думаю, ты будешь знать больше, чем знаешь сейчас. Сейчас ты знаешь только, что будет плохо, но совершенно не представляешь себе масштаба. Это может оказаться обычным походом к стоматологу, а может — буквальным адом на земле. Ни один из нас этого не знает.

— Я знаю достаточно.

— Нет, — сказала она с отчаянием, которому уже было всё равно, прозвучит ли это уважительно. — Ты знаешь, чего боишься. А я прошу тебя узнать, что происходит на самом деле.

Марк откинулся назад. — Ты думаешь, если я не умру, это значит, что я смогу так жить?

Лицо Анны дрогнуло.

— Нет. Я думаю, если ты не умрёшь, то, может быть, страх перестанет быть единственным голосом в этой комнате.

Марк покачал головой.

— Страх не единственный голос в этой комнате. Вот чего вы обе не понимаете.

Анна посмотрела на него сквозь слёзы.

— Это отвращение, — сказал он. — Это горе. Это смысл дома. Это то, чем, по моему мнению, является брак. Это то, внутри чего, по моему мнению, дети заслуживают спать. Ты продолжаешь говорить так, будто это то, к чему я боюсь прикоснуться. Это не так. Это то, что я считаю неправильным.

Анна прикрыла рот ладонью. Марк продолжил, теперь тише.

— Ты хочешь, чтобы до самого отхода детей ко сну дом выглядел как семья, а после их засыпания становился чем-то другим. Ты хочешь, чтобы утро означало одно, а пятница — другое. Ты хочешь, чтобы дом одновременно был убежищем и договорённостью.

— Я хочу, чтобы наш дом сохранился, — прошептала Анна.

— Я тоже. Но я не верю, что сохранить его — значит просто не дать ему рухнуть.

Анна начала плакать сильнее. Марк не отвёл взгляда.

— Ты можешь называть это одним месяцем. Ты можешь называть это четырьмя пятницами. Ты можешь позволить мне пойти первым. Ты можешь дать мне всю свободу, которую ненавидишь давать. Я понимаю, что это тебе чего-то стоит. Правда. Но то, что ты просишь меня попробовать, создано, чтобы изменить мою жизнь, мои ценности, моё представление о том, кем я являюсь как мужчина, как муж и как отец, навсегда.

Анна кивнула, едва заметно.

— Я знаю, ты считаешь, что я неправа, прося об этом.

— Я знаю, что ты неправа.

Уверенность заставила её сжаться внутрь.

— Но ты всё равно просишь, — сказал Марк.

Анна вытерла щёки и попыталась снова сесть прямо. — Да.

— Как крайняя мера, — сказала она. — Ради детей. Ради нас, если от этого «нас» ещё хоть что-нибудь осталось. Ради шанса, что всё окажется не таким жестоким, каким ты это себе представляешь.

Марк долго смотрел на неё. Потом сказал: — Это будет ещё жестко.

Анна подняла лицо. Теперь в нём было что-то пугающее. Не злость. Не совсем стратегия. Что-то, что уже было за пределами достоинства.

— Если ты попробуешь прожить этот месяц, — сказала она, с трудом выговаривая слова, — если ты действительно попробуешь, если не будешь просто сидеть в углу собственной боли и ждать, когда объявить всё это провалом, тогда после этого, если ты всё ещё захочешь развода, я не стану тебе препятствовать.

В комнате стало тихо.

Мерсер сказала: — Анна...

— Нет, — сказала Анна, не глядя на неё. — Нет, мне нужно это сказать.

Руки Анны дрожали на коленях.

— Нам придётся вести переговоры. Деньги, дом, дети, всё это. Я знаю. Я не говорю, что подпишу что-то безумное или буду притворяться, что закона не существует. Но я не буду пытаться остановить это. Я не буду затягивать это, чтобы наказать тебя. Я не буду использовать терапию, примирение или детей как препятствия. Я не скажу судье, что ты бросил брак. Я не заставлю тебя доказывать, что ты достаточно настрадался.

Голос Анны сорвался.

— Если ты попробуешь это — по-настоящему попробуешь — и всё равно скажешь мне, что с тебя хватит, тогда я соглашусь, что между нами всё кончено.

Последнее слово сломало Анну. Она согнулась вперёд, прижав одну руку ко рту, а другой вцепившись в край дивана, словно пол под ногами внезапно накренился.

Марк смотрел, как она ломается. Несколько секунд он слышал только, как она пытается, и не может дышать тихо.

Мерсер потянулась к коробке с салфетками, затем остановилась на полпути, как будто даже это было бы слишком.

Анна покачала головой, не поднимая глаз.

— Я не хочу этого говорить, — всхлипнула она. — Боже, я не хочу этого говорить.

— Я знаю, — сказал Марк.

И он действительно знал. И он ей верил.

***************************************

Той ночью, после двенадцатого сеанса, они вместе укладывали детей.

Жизнь, по-видимому, не знала, когда оставить человека наедине с его моральным крушением. Она требовала найти пижамы, проконтролировать чистку зубов, договориться о воде, распутать волосы, найти библиотечные книги и достать из-под дивана с помощью линейки и молитвы одну конкретную машинку.

Эмма не хотела пижаму с динозаврами, потому что пижама с динозаврами была для другого вечера.

Ной хотел воды, затем другой воды, затем воды в синей кружке, а затем заплакал, когда выяснилось, что синяя кружка в посудомоечной машине.

Целый час жизнь была слишком громкой, чтобы вместить трагедию.

Были зубные щётки. Была зубная паста на раковине. Был голос Анны из комнаты Эммы, мягкий и терпеливый, изображающий сову из книжки с картинками, хотя у неё это получалось ужасно. Было горячее маленькое тело Ноя, прижавшееся к Марку, борющееся со сном, как будто сон был единственным настоящим врагом.

— Папа, — пробормотал Ноа.

— Да, малыш.

— На самом деле, мне нужен мой грузовик.

— У тебя есть твой грузовик.

— Нет, мой другой грузовик.

— Красный?

— Другой грузовик.

Марк закрыл глаза.

Другой грузовик, тот самый второй, оказался под диваном — наверное, весь в чём-нибудь липком. Он всегда был в чём-нибудь липком. Теперь в доме всё было слегка липким. Родительство научило его, что энтропия — не теория. Это вещество, и живёт оно на ручках шкафчиков.

— Завтра, — прошептал Марк.

— Нет.

— Да.

— Нет, на самом деле.

Марк чуть не улыбнулся.

— На самом деле, да.

Ной обдумал это предательство, затем вздохнул с глубокой моральной усталостью человека, который слишком много видел. Через тридцать секунд он уже спал.

Марк остался там дольше, чем было нужно. Комната Ноя была маленькой и тусклой, освещённой ночником в форме черепахи, проецирующим зелёные звёзды на потолок. Стены всё ещё были бледно-серыми, в которые они покрасили до его рождения, когда ещё не знали, будет ли он мальчиком или девочкой, и не хотели делать жёлтым.

Марк помнил, как красил её с Анной. Тогда она была беременна, круглая и красивая, и её невозможно было угодить насчёт линий маскировки. Анна сидела на складном стуле, держа одну руку на животе, критикуя его технику с валиком и поедая виноград из миски, стоявшей у неё на коленях.

Марк притворялся раздражённым, но на самом деле был абсурдно счастлив. Просто счастливый. По-дурацки, всем телом.

В конце коридора смолк голос Анны. Эмма тоже уснула. Дом затих вокруг них. Вот чего люди не понимали, когда говорили о разводе. Они думали, что это дверь. Открыть её. Закрыть. Переступить порог.

Но развод был не дверью. Это была машина, которая брала жизнь, которую ты построил, и разбирала её на части, с которыми можно было разобраться юридически. Выходные по очереди. Праздники по чётным и нечётным годам. В чьём доме хранятся зимние ботинки. Кто получает школьные фотографии. Кто услышит ночной кошмар. Кто пропустит момент с зубной феей. Кто из родителей знает, где лежит тот самый второй грузовик, не спрашивая.

Марк мог бы пережить бедность. Вероятно.

Люди постоянно переживают бедность. Плохо. Жалко. С долгами, консервированным супом и унизительными подсчётами. Марк мог бы пережить съёмную квартиру. Дешёвый ковёр. Складной стол. Сначала надувной матрас, затем настоящая кровать через пару зарплат, если ничего больше не пойдёт не так. Дети спят на двухъярусных кроватях в спальне, пока он на диване. Паста. Походы в библиотеку. Бесплатные парки. Говорить «нет» маленьким вещам, пока «нет» не станет рефлексом.

Бедный неудачник. Фраза пришла легко.

Но в воображаемой квартире никто не просил его не ложиться спать, пока его жена ходит на свидания. В воображаемой квартире унижение было логистическим, а не супружеским. В воображаемой квартире его достоинство, по крайней мере, могло принадлежать ему самому.

Эта мысль была маленькой, но она светилась. Затем Марк представил лицо Эммы, когда он скажет ей, что папа больше не будет здесь жить, и свет погас.

Марк закрыл глаза. Что-то было его. Что-то — нет.

Марк давно сказал Анне, что не может участвовать в том ужасе, который они с Мерсер затевают. Тогда эта фраза казалась ему простой и ясной. Теперь — уже нет.

Потому что отказ был не вполне его выбором. Не тогда, когда ладонь Ноя лежала раскрытой на одеяле. Не тогда, когда Эмма всё ещё звала его из своей комнаты, если свет в коридоре казался ей слишком тусклым. Не тогда, когда ипотека была фактом, закон был фактом, лицо Анны у кухонной стойки было фактом, а его собственное желание, униженное, но всё ещё живое, тоже было фактом.

У него было достоинство. У него были обеты. Но дети не были аргументом, который он мог просто отбросить только потому, что Анна использовала их.

Это было хуже всего. Лучшее оружие сделано из правдивых вещей.

**************************

На кухне Анна протирала столешницу, которая уже была чистой.

Она переоделась в мягкие серые шорты и старую футболку, одно плечо которой обвисло от слишком многих стирок. Волосы были небрежно собраны, тёмные пряди выбивались у шеи. Домашняя Анна. Знакомая Анна. Версия её, которая не выглядела как женщина, нарушающая обеты.

Анна обернулась, когда Марк вошёл.

— Оба уснули?

— Ага.

— Ной просил другой грузовик?

Марк посмотрел на анну. Она грустно улыбнулась. Вопреки его воле, уголок его рта дрогнул.

— Это у него от тебя, — добавила Анна мягко, прежде чем Марк успел совладать со своим лицом.

— Я очень разумен в вопросах грузовиков, — ответил он, из той части себя, которая болела так, будто каждая клетка его тела превратилась в занозу.

— Ты ведь у нас всем известен своей знаменитой рассудительностью, когда дело касается грузовиков.

На мгновение они снова оказались внутри старого ритма. Их маленький супружеский дуэт. Никто, взглянув на них через кухонное окно, не догадался бы, что они оба смертельно ранены, истекают кровью прямо на кафельном полу и задыхаются, пытаясь сделать последний вдох.

Они выглядели бы просто уставшими родителями, а это, по сути, и означало — нормальными. Они выглядели бы людьми, которые пережили ещё один день.

Потом улыбка Анны погасла. — Я могу сделать тебе чай?

Марк покачал головой, а она тем временем достала свою любимую кружку — ту самую, со сколотым краем, — и выбрала ромашковый чай. Анна двигалась по кухне с непринуждённостью человека, который создал здесь свою жизнь и всё ещё собирался её сохранить.

“Повезло же ей”, — подумал Марк.

Анна повернулась и взяла кружку обеими руками. Над кружкой поднимался пар.

— Мне не следовало говорить то, что я сказала сегодня о детях, — сказала она. — Мне жаль.

— Ты бы всё равно сказала это в конце концов. Это был последний сеанс.

— Это не делает это правильным... но я боюсь.

— Я знаю.

— Я действительно боюсь.

Марк кивнул. Что можно было сказать на это? Она должна бояться. Если она действительно любит его, она должна быть в ужасе.

— Я чувствую, как ты уходишь, — прошептала Анна, прерывая его мысли.

Анна стояла возле стола, обхватив себя руками. Молодая, разбитая и красивая. Всегда красивая.

— Я всё ещё здесь, — сказал она.

— Только пока.

Марк мог бы это отрицать, но не стал. Это было правдой. Он и сам это чувствовал.

Анна медленно подошла к нему, следя за его лицом, словно ждала разрешения. Когда он не отступил, она подошла достаточно близко, чтобы он почувствовал запах её шампуня.

— Я не знаю, что ещё делать, — сказала она.

Эта возможность всегда оставалась. Анна никогда не упускала случая её предоставить — на всякий случай.

— Перестань этого хотеть, — сказал Марк.

Лицо Анны дрогнуло. — Я не знаю как.

Они молча стояли друг напротив друга. Посудомоечная машина тихо гудела. Холодильник щёлкнул. Где-то наверху один из детей пошевелился во сне, а потом снова затих.

Марк вздохнул. Он кивнул, скорее себе, чем кому-либо ещё. Он принял решение.

— Я соглашусь на один месяц, — сказал он. — Это всё ещё вымогательство, но если есть шанс спасти мир наших детей, я должен попытаться.

Анна перестала дышать.

Марк смотрел, как на её лице появляется такая опасная надежда, что едва не взял свои слова обратно — просто чтобы уничтожить эту надежду, пока у неё не выросли зубы.

— Один месяц, — повторил он. — И у меня есть условие.

Анна поставила кружку, потому что руки у неё дрожали. Глаза были полны слёз, и он боялся, что это слёзы благодарности.

— Марк...

— Не благодари меня.

анна закрыла рот.

— Не плачь так, будто это милость.

Анна быстро вытерла слезу под одним глазом. — Хорошо.

— Не говори мне, что я смелый, любящий, прогрессивный или ещё какой-нибудь там — любое слово, которое Мерсер могла бы использовать, будь она здесь и выставляй нам счёт за каждый час.

— Не буду.

— И не пойми меня неправильно.

Анна слишком быстро кивнула.

— Я соглашаюсь не потому, что принимаю это.

— Я знаю.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты услышала это очень ясно. Я соглашаюсь не потому, что взаимность что-то меняет. Я соглашаюсь не потому, что верю, что возвращение домой делает это верностью. Я соглашаюсь не потому, что думаю, что правила делают это безопасным.

Анна кивнула, теперь уже молча плача.

— Я соглашаюсь потому, что любой путь, который передо мной есть, причинит детям вред. Этот почти наверняка тоже причинит им вред, но ты права — мы его ещё не пробовали. Если есть хоть какой-то шанс, что я смогу сидеть здесь и ждать, когда ты вернёшься домой, вдоволь натрахавшись и удовлетворённая мужчиной, единственное преимущество которого — другое телосложение, чем у меня, и смогу с этим жить... Если единственная цена — страдание и унижение, а награда — то, что ты не отнимешь у меня детей? Тогда да, я должен рискнуть. Я был бы трусом, если бы не рискнул.

Лицо Анны изменилось. Не из-за слова «трус», как Марк ожидал. Это произошло из-за слова «шанс». Надежда открыто промелькнула на её лице. На одно опасное мгновение она выглядела как женщина, которой простили.

— Я тебя не прощаю, — быстро сказал Марк. — Я не выбираю это. Я не выбираю тебя вместо себя каким-то красивым, благородным образом, который потом можно будет вспоминать.

Губы Анны задрожали.

— Я знаю, — горько сказала она.

— Я просто хочу, чтобы было ясно: это не должно восприниматься как надежда.

Слёзы хлынули у неё из глаз. — А как это должно восприниматься?

Марк посмотрел в сторону лестницы. Голос его оставался тихим.

— Как отчаяние? Я решаю дать детям крошечный шанс, пожертвовав ради этого лучшей, незапятнанной частью себя. К концу этого я стану менее достойным человеком. Моя душа будет повреждена, а моё достоинство — унижено. Возможно, я почувствую себя настолько грязным, что уже никогда не смогу отмыться.

Анна качала головой.

— Но я честно попробую. Один месяц. Если есть хоть какой-то шанс, что я смогу жить с этим унижением и потерей достоинства и при этом остаться мужчиной, которого мои дети смогут уважать, и отцом, который будет приносить им больше пользы, чем вреда, я останусь. Если же пойму, что превращусь лишь в тень мужчины и посмешище в роли отца, я уйду и постараюсь сохранить в их жизни хоть какую-то роль для себя.

Марк сел. Всё, что произошло в этот день, совершенно его измотало.

— Но я не верю, что это сработает. Я не смогу жить по этим так называемым правилам. Быть рогоносцем мне не подойдёт, и я никогда, никогда к этому не привыкну. Этот месяц станет для меня сущим адом, а когда он закончится, мы, скорее всего, разведёмся. По моей оценке, вероятность какого-либо другого исхода практически равна нулю.

Это уточнение подействовало на Анну ужасно. Марк видел, что её вполне могло стошнить.

— Два свидания, — сказал он. — Вот и всё моё участие. Я не собираюсь прыгать в постель с какой-нибудь случайной женщиной, чтобы создать у тебя ложное ощущение справедливости. Я схожу на два свидания, и да, если им удастся меня соблазнить — прекрасно. Но не удастся. Какая-нибудь случайная женщина не сможет меня соблазнить, сколько бы в ней ни было красоты, умения или ума, потому что я тебя люблю. До сих пор люблю. Мне сначала придётся избавиться от этой любви, чтобы стать способным быть с другой женщиной. Ты понимаешь это?

— Да, — прошептала Анна. — Но если ты ничего не сделаешь... это только снизит вероятность того, что ты захочешь отказаться от развода.

— Меня тошнит от самой мысли использовать другого человека как надувную куклу для мести, Анна. Поверь мне: если я сделаю это с собой и с ней, это не повысит вероятность того, что я останусь. Я лишь буду чувствовать ещё больше отвращения.

— Но, милый, тогда как же это должно сработать?

— Анна, это не сработает.

В комнате стало тихо. Анна стояла в метре от него, похожая на человека, которому в одном и том же конверте вручили и отсрочку, и приговор.

— Когда? — спросила она.

Вопрос прозвучал едва слышно. Потом она в ужасе закрыла глаза.

— Прости. Я не хотела...

— Хотела.

Прежний он наказал бы её за это. Новому ему не хватало ни сил, ни времени. У него был месяц, чтобы подготовиться к тому, чтобы снова подать на развод. Один месяц, чтобы быть отцом так, как он понимал отцовство, и подготовиться к тому, что будет дальше. Один месяц, чтобы прожить жизнь, которую он построил собственными руками — тяжёлым трудом, преданностью, любовью.

А потом всё это у него отнимут. Потому что это никогда не было его.

— Сначала добейся, чтобы Мерсер подала свой отчёт. Если там будет сказано, что мы были образцовыми пациентами, что наши разногласия непримиримы и дальнейшая терапия не требуется, тогда я схожу на своё первое свидание в пятницу.