Запах больничной чистоты и лекарств, который Ирина так любила, в этот раз казался удушающим. Она сидела в самом конце аудитории, вжавшись в спинку деревянного стула, и пыталась сделать вид, что внимательно изучает конспект по анатомии. На лбу выступила холодная испарина. В центре помещения, под ярким светом софитов, стояло гинекологическое кресло. А на нём – Ольга.

Их дружба всегда строилась на контрастах. Ирина – тихая, застенчивая брюнетка, прятавшая своё миловидное лицо за чёлкой и тонувшая в мешковатых свитерах. Ольга – её полная противоположность. Стройная, с дерзким блеском в карих глазах, с упругой грудью второго размера, которую она никогда не стеснялась подчеркнуть облегающими футболками. На подготовительных курсах в медакадемию Ольга была душой компании, рассказывала похабные анекдоты и смело флиртовала с преподавателями-мужчинами. Тогда Ирина восхищалась её раскованностью. Сейчас же её охватывала паническая жалость.

Ольга не поступила. Ирина – да. Но подруга, не желая отдаляться от мира медицины и надеясь попытать счастья через год, устроилась лаборанткой на кафедру акушерства и гинекологии. «Принеси, подай, протри», – говорила она по телефону, отмахиваясь. Но сегодня у неё были обязанности «живого пособия».

– Коллеги, сегодня нам выпала редкая возможность, – голос Аллы Станиславовны, преподавательницы, сухой и чёткий, как скальпель, разнёсся по аудитории. – Ольга Сергеевна любезно согласилась помочь в демонстрации. Прошу внимания к экрану.

Проектор щёлкнул, выведя на белую стену крупное, детальное изображение женской вульвы. Ирина отвела глаза. Она смотрела на живую Ольгу. Ту бледнела, лёжа на кресле с раздвинутыми ногами, зафиксированными в стременах. Её стройное тело было полностью обнажено. На животе, ниже аккуратного пупка, темнел лобок с тщательно подстриженной треугольной полоской волос. Груди, небольшие, с тёмными, будто налитыми кровью сосками, лежали неподвижно, лишь слегка колыхаясь от прерывистого дыхания Ольги. Всё её естество, каждая складка и изгиб, были выставлены на всеобщее обозрение под безжалостным светом.

Ирина чувствовала, как её собственное тело сжимается от стыда. Не за себя. За Ольгу. Но ещё сильнее – за себя. Потому что её взгляд, против её воли, скользнул в сторону Михаила. Миши. Того самого, с густыми тёмными волосами и насмешливым прищуром, из-за которого у Ирины перехватывало дыхание на лекциях по химии. Он сидел в первом ряду, подпирая подбородок кулаком. Его взгляд был прикован не к проектору, а к тому месту, которое на экране было увеличено до абстрактной картинки, а здесь, на кресле, оставалось живым, уязвимым и неприкрытым. Он смотрел на Ольгино лоно с таким сосредоточенным, почти научным интересом, что у Ирины похолодели пальцы. Его глаза скользили по тёмным половым губам, слегка приоткрытым от положения тела, по влажному блеску слизистой, который поймал свет.

– Обратите внимание на малые половые губы, – говорила Алла Станиславовна, и её тонкий указательный палец в латексной перчатке, смазанный прозрачным гелем, приблизился к телу Ольги.

Ирина зажмурилась. Когда она открыла глаза, палец преподавательницы уже осторожно раздвигал нежные складки, обнажая розоватую, влажную плоть. Ольга вздрогнула и прикусила губу. По её щеке скатилась единственная блестящая слеза. Ирина почувствовала, как у неё самой между ног возникло странное, щемящее чувство – смесь ужаса и какого-то запретного, болезненного возбуждения.

Она видела, как смотрят другие ребята. Не как на однокурсницу, с которой они вместе решали задачи по биологии. А как на объект. На пособие. Девочка из соседнего ряда, Катя, хихикнула, прикрыв рот ладонью. Другой парень, Сергей, откровенно пялился на Ольгину грудь, облизывая губы. Но хуже всех был взгляд Миши. Он не хихикал и не ухмылялся. Он изучал. Его тёмные глаза впивались в самую интимную часть подруги, будто пытаясь запомнить каждую деталь. Ирина вдруг с жестокой ясностью представила, что лежит там вместо Ольги. Что её собственная сокровенная тайна, которую она сама-то толком и не рассматривала, вывернута наизнанку под этими взглядами. Под его взглядом. И от этой мысли по телу пробежали мурашки, а между ног стало горячо и тесно.

Семинар длился вечность. Алла Станиславовна показывала, называла, комментировала. Каждый её прикосновение к телу Ольги заставляло Ирину сжиматься внутри. Наконец, прозвенел звонок.

– Спасибо, Ольга Сергеевна, вы можете идти, – сухо сказала преподавательница.

Ольга, не глядя ни на кого, сгребла с соседнего стула свой бесформенный халат и, неловко сползая с кресла, накинула его на дрожащие плечи. Она быстро прошла к выходу, пятки её стучали по линолеуму. Ирина хотела побежать за ней, обнять, что-то сказать. Но ноги не слушались. Она видела, как Миша, собирая тетради, обменялся с Сергеем многозначительным взглядом и тихо что-то сказал. Оба тихо фыркнули.

Весь оставшийся день Ирина была сама не своя. Она не слышала лекций, машинально записывая закорючки в конспект. Перед глазами стояла Ольга: бледная, униженная, с раздвинутыми ногами. И взгляд Миши, пристальный, пожирающий, устремлённый туда, куда нельзя.

Дома, в своей маленькой комнате, Ирина наконец осталась одна. Тишина давила на уши. Она приняла душ, пытаясь смыть с себя липкое ощущение сегодняшнего дня, но оно не уходило. Обернувшись в махровый халат, она села на кровать и уставилась в стену.

И снова перед ней всплыло кресло. Только теперь она представила себя на месте Ольги. Не Ольгу, а себя. Своё собственное тело, более хрупкое, с менее выраженной грудью, с лобком, который был покрыт тонким почти прозрачным пушком. Она представила холодную кожу на бёдрах, скользящую по клеёнке кресла. Яркий, слепящий свет софитов, выжигающий тени. И тишину в аудитории, прерываемую только ровным голосом Аллы Станиславовны.

Потом она представила взгляды. Всех. Кати, Сергея. И его. Миши. Она представила его глаза, тёмные, сосредоточенные, скользящие по её обнажённому животу, к тому месту, о котором она даже думать стеснялась. Представила, как он видит её сокровенное: смуглые, пухлые половые губы, скрывающие вход в её нежную плоть. Она почувствовала, как под халатом её собственное тело отозвалось на эту мысль странным, тёплым пульсированием. Щёки горели.

Её рука, лежавшая на колене, непроизвольно дрогнула. Пальцы сами собой разжали пояс халата. Ткань распахнулась, обнажив бледную кожу бёдер. Воздух в комнате показался прохладным на её горячей коже. Ирина закусила губу. Она смотрела перед собой пустым взглядом, но внутри её сознания разворачивался фильм.

Она видела себя на том кресле. Видела, как палец в перчатке, холодный и скользкий от геля, касается её. Не Ольги. Её. Сначала внешних складок, потом – осторожно раздвигает их. Она вообразила это ощущение – ледяное прикосновение латекса к нежной, сверхчувствительной плоти. В реальности её собственная рука медленно, будто помимо её воли, скользнула по внутренней поверхности бедра. Кожа там была как шёлк, горячий и гладкий.

Она думала о Мише. О том, как он смотрел. Не как на пособие сейчас, а как на женщину. С похотью? С интересом? Она хотела, чтобы он смотрел именно так на неё. Чтобы его глаза, такие насмешливые и умные, затуманились желанием. Чтобы он видел не её застенчивость и мешковатые свитера, а вот это: её тайное место, смуглое, влажное от её собственного стыдливого возбуждения.

Её пальцы нашли тёплую щель между ног. Она прикоснулась к себе осторожно, испуганно, как будто она делала это впервые. Ощущение было шокирующим – такая чувствительность, такая мягкая, налитая кровью плоть. Она провела подушечками пальцев по своим собственным половым губам, и внутри всё сжалось, а потом отдалось короткой, яркой вспышкой где-то глубоко в низу живота.

Ирина зажмурилась, откинув голову на подушку. Теперь в воображении она была не одна. Рядом с креслом стоял он. Миша. Не в белом халате студента, а просто он сам, в своей привычной тёмной футболке. Он смотрел. Не отрываясь. И его взгляд был уже не научным, а тёмным, жадным. Он видел, как палец Аллы Станиславовны проникает глубже, обнажая крохотный, набухший от стыда и возбуждения бугорок – её клитор.

В реальности её собственный палец, уже влажный от её выделений, нащупал этот маленький узелок чувствительности. Она коснулась его, и по телу пробежала судорога. Она застонала тихо, вполголоса, закусив кулак, чтобы не издавать звуков. Это было неприлично. Порочно. Она представляла себя обнажённой перед всей группой, а сама лежала в своей комнате и трогала себя, думала о парне, который сидел с ней за одной партой.

Но остановиться уже не могла. Ритм её пальцев участился. Она представляла детали: как её ноги дрожат в стременах, как соски твердеют от напряжения и взглядов, как между её ногами становится всё более влажно и горячо. И главное – его лицо. Его сосредоточенное выражение сменилось на что-то другое – на азарт, на восторг от вида её унижения и её тайного отклика на это унижение.

Волна нарастала где-то глубоко внутри, с каждым круговым движением её пальца вокруг чувствительного бугорка. Она уже не думала об Ольге, о стыде, о лекции. Она думала только об этом: о всепоглощающем, запретном, постыдном удовольствии от того, что её видят. Что её видят такую. И что этот вид возбуждает не только её, но и... его. Хотя бы в её фантазии.

Оргазм нахлынул неожиданно и сокрушительно. Не тихими волнами, как она иногда, крадучись, вызывала у себя раньше, а мощной, горячей судорогой, выгнувшей её спину дугой. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Внутри всё сжалось и тут же распалось на миллионы сверкающих осколков наслаждения, смешанного со стыдом. Она билась в конвульсиях, её пальцы были мокрыми, а между ног пульсировало и горело.

Когда волны отступили, она лежала неподвижно, тяжело дыша, уставившись в потолок. Тело было влажным от пота, расслабленным и опустошённым. Стыд накрыл её с новой силой, жгучей и липкой. Она только что мастурбировала, представляя себя голой перед одногруппниками. Перед ним.

Она медленно подняла руку к своему лицу. Пальцы всё ещё пахли ею – сладковато-кислым, взрослым, женским запахом, который теперь будет ассоциироваться у неё с запахом той аудитории и с бледным лицом Ольги на гинекологическом кресле.

Ирина перевернулась на бок и зарылась лицом в подушку. Завтра ей предстояло снова увидеть и Ольгу, и Мишу. И она не знала, как теперь сможет смотреть им в глаза. Потому что в её собственных глазах, когда она зажмурилась, снова мелькнуло откровенное, голое тело на кресле. Но теперь это было её собственное отражение.