Таксист оказался из разговорчивых – всю дорогу рассуждал про ремонт на Ленинском, про то, что мэр ворует, а дороги все хуже, – и Лена кивала ему в зеркало заднего вида, не слыша ни слова. Под платьем горела кожа. Каждый раз, когда машина подпрыгивала на лежачем полицейском, лифчик жгуче терся по воспаленным соскам, и от этого между ног сжималось, пульсировало, текло. Она прикрылась сумочкой и надавила на сосок через ткань – сильно, до боли, как давил на него Вадим Аркадьевич своими костлявыми пальцами, – и прикусила губу. Трусики под юбкой уже можно было выжимать. Ее лапали, как кусок мяса на прилавке, ей выдрали волосы с лобка клейкой лентой, и вот она едет через полгорода с мокрой пиздой к мужику, которого видела три раза в жизни за утешением... Нет, не за утешением, а взять то, что ей сейчас было нужно.

Андрей открыл после короткого звонка, будто ждал под дверью. Домашний, в серой футболке и спортивках, босиком, с влажными после душа волосами. В квартире пахло его древесным одеколоном, из комнаты бормотал телевизор. Он улыбнулся, потянулся поцеловать – и Лена, не отвечая на улыбку, уперлась ладонями ему в грудь и толкнула. Он отступил на шаг, удивленно подняв брови, она толкнула еще раз, и еще, молча, прикусив губу и вперив в него горячий, полный желания взгляд. Они оказались в комнате, Андрей уперся ногами в край кровати.

– Лен, ты чего?

– Молчи.

Она завела руку за спину и сама потянула вниз язычок молнии платья, сама. Платье соскользнуло с плеч, повисло на бедрах, она выпуталась из него, расстегнула лифчик. Андрей смотрел на ее грудь – на две широкие багровые полосы, крестом тянущиеся от ребер к ключицам, на ареолы, потемневшие и припухшие, как после укуса, – потом ниже, на сползающие трусики, на лобок, раздраженный, красный.

– Что это? Кто это сделал?

– Работа, – сказала Лена и толкнула его так, что он сел на кровать и повалился на спину.

Она перешагнула через трусики, залезла на кровать коленями и, пока он приподнимался на локтях, перекинула через него ногу – не через бедра, через плечи. Андрей не успел ничего понять. Лена опустилась ему на лицо.

Мокрая, раскрытая, набухшая промежность накрыла его рот и нос. Он дернулся под ней, что-то промычал – она не стала слушать, села плотнее, всем весом. Его губы оказались прямо на ее губах, нос уперся в клитор, и Лена, положив обе ладони ему на макушку, повела бедрами. Вперед. Назад. Размазывая по его лицу все, что из нее текло.

“Так меня Даниил держал за затылок, носом в свое потное брюхо” – мелькнуло в голове.

Только теперь ладонь была ее. Она сжала его волосы в кулак, притянула к себе и терлась о его лицо. Щетина царапала внутреннюю сторону ляжек, горячее дыхание било в клитор, и когда язык наконец нашел ее, вошел, заскользил по стенкам, Лена запрокинула голову и застонала в потолок.

Он лизал. Сначала растерянно, потом жадно, широко, языком от тугого, пульсирующего ануса до клитора, впиваясь в нее губами, всасывая, – и его руки вцепились ей в задницу, впились пальцами чтобы притянуть ближе, глубже, насадить себе на лицо. Он хрипел в нее, захлебывался, глотал. Когда сбивался с ритма, она дергала за волосы; когда делал как надо, чуть приподнималась, позволяя судорожно хватануть воздух, и тут же опускалась снова. Нос ходил по клитору, язык вылизывал внутри, подбородок упирался в анус, и Лена ерзала, давила, кружила бедрами.

Она посмотрела вниз. Мокрый, блестящий подбородок, зажмуренные глаза, ее влага, размазанная по скулам – мужское лицо, красивое, холеное, из тех, что улыбаются с рекламных плакатов, зажатое ее бедрами. Под ней.

“Мне нравится, когда подо мной”.

Мысль была простая, ясная и пугающая, и Лена кончила на ней – длинно, тягуче, с дрожью, расходящейся от низа живота к коленям, вжимаясь в его лицо так, что он задергался, забился под ней, а она не отпускала, не отпускала, пока не прошла последняя судорога. Только тогда она приподнялась.

Андрей лежал, ловя ртом воздух, все лицо – от бровей до подбородка – блестело, по шее текло на подушку. Он смеялся, не открывая глаз.

– Господи, Лена...

– Тихо.

Она сползла ниже, по его груди, по животу, и дернула вниз мягкие штаны вместе с трусами. Член лежал на животе – вставший, налитый, с блестящей от смазки головкой, прижатой к пупку. Он возбудился под ней, пока она душила его пиздой. Лена обхватила член ладонью – не так, как брала в руку член Перова, осторожно, с замиранием, а по-хозяйски, сжимая, оттягивая кожу, глядя Андрею в лицо и наблюдая, как от каждого ее движения у него опускаются веки и приоткрывается мокрый рот. Головка была горячая, твердая, с набухшей жилкой снизу, и Лена провела по ней большим пальцем, размазывая каплю, выступившую из щелочки.

– Лена, подожди, дай я...

– Нет.

Она приподнялась, развела себя пальцами, приставила головку к раскрытым, истекающим, еще подрагивающим после оргазма губам и опустилась. Медленно, с наслаждением, ощущая каждый сантиметр, чувствуя, как ее раздвигает, заполняет, как стенки, еще горячие, еще саднящие после ленты, обхватывают его плотно, туго, с тихим влажным чмоканьем. Лена выдохнула сквозь зубы, когда села до конца. Его яйца прижались к ее заду, и Андрей потянулся к ее груди. Лена перехватила его запястья, завела ему за голову и вдавила в подушку, навалившись всем весом.

– Лежи.

Он посмотрел на нее снизу вверх долгим взглядом, в котором удивление мешалось с голодом и сделал как было велено.

Лена задвигалась. Сначала неторопливо, покачивая бедрами, чувствуя, как головка упирается внутри в самое чувствительное место, потом сильнее, размашистее, насаживаясь до упора и приподнимаясь почти до самой головки, чтобы увидеть, как он выходит из нее блестящий, в ее соках, и снова исчезает. Ее тяжелая, исполосованная грудь раскачивалась у него перед лицом. Соски – багровые, вздернутые – с каждым движением задевали его подбородок, и когда Андрей, не выдержав, подал бедра ей навстречу, она сильнее сдавила его запястья и замерла, не двигаясь, сжимая его внутри.

– Я сказала, лежи.

Он замер, и она продолжила, и вот тогда, сидя на его члене, с его руками под своими ладонями, Лена поняла, что не закрывает глаз. Ни на секунду. С Перовым она жмурилась, не в силах смотреть на то, что делает; под Геннадием глядела в свое отражение в черном окне; в гараже изучала пыльный бетон. Сейчас она смотрела на лицо Андрея: на закушенную губу, на вздувшуюся на шее жилу, на зрачки, бегающие под веками, на ее собственные соки, высыхающие на его щеках, и видела, как ему хорошо, и как он не смеет пошевелиться без ее позволения. От этого внутри поднималась горячая, незнакомая, пьянящая волна, совсем не похожая на то липкое, стыдное возбуждение, которое накрывало ее на столе начальника, в кабинете на заводе.

Она нашла свой ритм, клитор терся о его лобок при каждом движении, она садилась на него с мокрым шлепком и вращала бедрами, вжимаясь, пока не начинало сводить ноги. Она ебала его. Выдаивала, слушая хлюпанье своих пизды, глухие шлепки собственных бедер о его, стоны, переходящие в хрип. Андрей выгнулся под ней, попытался высвободить руку, но не смог. От его беспомощности, от того, как он бьется под ней, как бьется в ней его член, Лену затрясло.

Она кончила, глядя ему в глаза, вжимаясь в него до боли, сжимаясь так, что он вскрикнул. Андрей дернулся, запульсировал, и она почувствовала, как внутрь толчками льется горячее, как переполняет ее, как при каждом его толчке выдавливается наружу и стекает по его яйцам на простыню, – и только тогда отпустила его запястья.

Он лежал, тяжело дыша, смеясь, с раскинутыми руками, с ее следами по всему лицу.

– Откуда ты такая взялась?

Лена слезла с него, легла рядом, и из нее на простыню потекла его сперма – теплая, густая. Она не стала вытираться. Смотрела в потолок, на тонкую трещину в побелке, бегущую от люстры к стене, и ждала, пока успокоится сердце. Это был другой оргазм, непохожий ни на кабинетный, со связанными руками и лентой на губах, ни на гаражный, с двумя членами. Там она отдавалась, позволяла себя брать, захлебывалась чужой волей и стыдилась того, как сильно ей это нравится. Здесь было иначе. И стыда не было вовсе.

– Лен, – Андрей повернулся на бок и провел кончиком пальца вдоль красной полосы, пересекавшей ее грудь. – Уходи оттуда.

Она не ответила.

– Я серьезно говорю. Я не знаю, что у вас там творится, но вот это, – палец спустился ниже, к содранному лобку, – это ненормально. У меня знакомые есть, в мебельных, в логистике. Нормальную работу найдем, без этого всего.

Лена смотрела в потолок и думала. Уйти из “ПромАдгезива”... Если я уйду, Геннадий не уволит ни Перова, ни Даниила. Нет. Она доведет дело до конца. Чего бы это ни стоило.

И тут же, глубже, тише, поднималась вторая мысль, та, которую она ни за что не произнесла бы вслух: а ведь мне нравится, что он просит. Что лежит рядом, с моими соками на лице, которые до сих пор не вытер, с мокрым членом, обмякшим на бедре, – и просит.

Она так ничего и не сказала. Поднялась, нашла на полу трусики, натянула, подобрала платье, застегнула молнию на спине. Привычное движение, тысячу раз делала его перед зеркалом, но сейчас оно отдавало спокойным, сытым удовлетворением.

– Уходишь? – спросил Андрей с кровати. – Хоть напишешь?

– Я же твой менеджер.

***

Дома было непривычно тихо.

– Маша спит, – сказал Коля из кухни. – Уложил полчаса назад.

Он поставил перед ней тарелку: котлеты, гречка, нарезанный огурец. Котлеты были те же, что она приготовила на выходных, целую сковороду. Сел напротив, взял телефон и уткнулся в экран. Не спросил, где она была, не посмотрел на часы, на ее растрепанные волосы, на шею, где, она чувствовала, наливался след от зубов Андрея. Не унюхал чужого одеколона. Просто сидел и листал экран большим пальцем, близко к лицу, будто заслонялся.

“Подо мной”, – подумала Лена, прожевывая, и ощутила, как внизу живота отозвалось теплом, почти ласковым.

– Вкусно, – сказала она.

Коля поднял глаза, посмотрел на нее с испугом и благодарностью, будто она похвалила его за экзамен, и кивнул.

***

Неделя ползла. Геннадий появлялся в офисе, кивал ей в коридоре с прежней сдержанной вежливостью и не подходил. Перов ходил злой, дерганый, подолгу стоял в курилке и орал на кого-то по телефону.

В пятницу Геннадий забрал ее ровно в шесть, прямо от крыльца офиса. Мерседес, детское кресло на заднем сиденье, рядом – знакомая коробка.

Он молчал всю дорогу через город, и в пробке на выезде, и после, когда кольцевая сменилась шоссе, а шоссе – полями, лесополосами и редкими фурами на обочинах. Лена сидела, положив сумочку на колени, и смотрела на его руку, спокойно лежащую на руле, на обручальное кольцо, тускло отсвечивающее в закатном солнце. Спрашивать было не о чем: она знала, куда едет и зачем, знала, что ее там будут трогать, раздевать, трахать. Ничего. Она все равно получит свое. Чего бы это ни стоило.

Геннадий внезапно сбросил скорость, свернул на грунтовку, уводящую к лесополосе, проехал метров сто и остановился там, где с трассы машину было уже не разглядеть. Заглушил двигатель. Снаружи трещала сорока, трасса гудела позади.

– Перегнись через сиденье. Юбку вверх.

Он уже открывал бардачок, не глядя на нее, и Лена увидела, как он достает оттуда черную силиконовую пробку – каплевидную, с толстым расширением и широким плоским основанием – и тюбик с прозрачным гелем. Он положил все это на приборную панель, как кладут образцы товара перед клиентом.

Она не стала переспрашивать. Спокойно развернулась, встала коленями на сиденье, перегнулась через подголовник и легла грудью на его мягкую кожу. Задрала юбку, собрав ее на пояснице. Геннадий спустил с нее трусики до самых колен – деловито, как снимают упаковку, – и Лена почувствовала, как прохладный воздух салона коснулся ее раскрытой, влажной промежности. Теплая ладонь легла на ягодицу, развела половинки. Он смотрел. На ее анус, на мокрые, сомкнутые губы ниже. Знакомый стыд кольнул в груди, но Лена не подала виду. Холодное, скользкое на сжатом колечке мышц. Его палец, размазывающий гель, надавливающий, входящий на первую фалангу, потом на вторую. Она вздрогнула всем телом, сжалась на нем.

– Расслабься.

Лена шумно выдохнула. Палец повертелся, вышел. Тупой кончик пробки уперся в нее. Геннадий не спешил, но и не медлил – вталкивал с ровным, неумолимым усилием, и Лена ощущала, как ее растягивает, как изнутри поднимается жгучее, распирающее давление, в котором боль и стыд, и уже знакомое темное удовольствие сплелись так, что уже не разделить. Она укусила себя за запястье – за то место, где когда-то розовела полоска от малярной ленты. Шире. Еще шире, до жжения, до слез, до точки, когда казалось, что не влезет. Но ее анус поддался, сомкнулся на узкой шейке, и широкое основание плотно легло между ягодиц. Внутри сидело твердое, заполняющее так, что она чувствовала его каждой клеткой, и по внутренней стороне бедра от этого потекло.

Геннадий провел пальцем по ее мокрым губам, будто проверял шов. Вытер палец о ее ягодицу.

“Господи...”

Не “господи, что я делаю”. Лена лежала грудью на подголовнике, с пробкой в заду, с трусиками на коленях, с пиздой, мокрой от того, что начальник только что заткнул ей задницу, и в голове у нее было ясно и просторно, как в убранной квартире. Он готовит меня. Вставляет в меня то, что будут разглядывать и трогать чужие мужики, готовит товар к демонстрации. И я позволяю. Потому что мне нужен его контракт, а ему нужно мое тело в этой бане, и это сделка, самая обычная, с взаимными обязательствами сторон.

Он сам подтянул ее трусики на место, вдавив ткань в мокрую промежность, одернул юбку, вытер пальцы салфеткой и завел двигатель.

Лена развернулась, села, и пробка сдвинулась в ней, уперлась куда-то под живот, так, что она коротко выдохнула через нос и вцепилась в край сиденья. Машина тронулась, и каждая кочка грунтовки, каждая колдобина отдавалась в ней тупым, глубоким толчком, а когда они выехали на асфальт и Геннадий прибавил скорость, мелкая дрожь дороги пошла через сиденье прямо в нее, в задницу, в клитор, прижатый мокрой тканью, и Лена сжала бедра, стараясь дышать ровно, и поняла, что если так проедет еще полчаса, то кончит прямо на его кожаном сиденье, не притронувшись к себе.

Она смотрела на его руку на руле. На кольцо. На спокойные, уверенные пальцы, которые только что были в ней, а теперь переключали передачу так, будто ничего не произошло.

Лена позавидовала Геннадию.

Фары выхватили из сумерек высокие деревянные ворота, за которыми, над темным забором, поднимался к лиловому небу белесый дым. На стоянке перед воротами стояли четыре машины: громадный черный джип, две иномарки попроще и белая малолитражка с розовым пушистым брелоком, свисающим с зеркала заднего вида.

– Приехали, – сказал Геннадий, не поворачивая головы. – Не забывай улыбаться.