В сторону станции ч.1

Ночью Артём не спал. Он лежал на диване в маленькой комнате на Ленина, под обоями в мелкий цветочек, и слушал стену, за которой тоже не спала Раиса Петровна: она ворочалась, вздыхала, один раз встала, подошла к его двери, постояла и ушла, как, наверное, подходила когда-то послушать, дышит ли дочь.

Он думал не о пятнице и не о голосе в телефоне, а о той, которую впервые увидел в маленькой однушке на Космонавтов, на четвёртом этаже, с орущей пятимесячной Аней на руках, худую, с серым лицом и красными от бессонницы глазами, в растянутой кофте с пятном от молока на груди. Светка, жена его однокурсника Андрея, позвала его «посмотреть ребёнку зубы», хотя он был стоматолог, а не педиатр, и никакие зубы Светку, как он потом догадался, не интересовали. Он пришёл с гвоздиками, дурацкими, красными, купленными у бабки на остановке, и Лена посмотрела на эти гвоздики, как на гранату.

Она его боялась. Он понял это не сразу, а через месяц, когда они уже гуляли вместе с коляской по набережной и он однажды резко поднял руку, чтобы смахнуть с её плеча осу. Она дёрнулась и зажмурилась всем телом, всем лицом, так, как дёргается собака, которую много били, ещё до того, как на неё замахнулись. Через секунду она открыла глаза, увидела осу, улетающую над водой, неловко засмеялась и сказала «извини, я что-то нервная». Он ничего не спросил, но вечером сидел до полуночи в тёмной кухне, сжимая и разжимая свои тяжёлые руки и разглядывая их, как чужие. Потом, гораздо позже, Светка рассказала ему про Дениса: как тот бил её, сначала ладонью, потом кулаком, а наутро плакал, про сломанное ребро, которое Лена в травмпункте назвала «упала с лестницы», и про то, что он ушёл, когда узнал, что она беременна. И Артём дал себе слово, не вслух и даже не словами, а всем телом, раз и навсегда: эти руки никогда не сделают ей больно, ни нечаянно, ни в шутку, ни в постели.

Первый раз у них был в марте, на Гагарина, где из старых рам дуло так, что колыхались занавески. Она раздевалась при выключенном свете, быстро, отвернувшись, как раздеваются в поликлинике, и легла под одеяло, натянув его до подбородка, и он лёг рядом, не нависая, на бок, и гладил её по волосам, пока она не перестала дрожать. Он целовал её грудь, тяжёлую, ещё налитую после кормления, и она прикрывала её рукой и шептала «она некрасивая теперь», а он отводил её руку за запястье и целовал снова. Когда он спустился ниже, она сжала колени, и он остановился, лёг щекой ей на бедро и ждал, слушая, как бьётся жилка у самого его виска, пока колени не разошлись сами. Он лизал её медленно, изучал её, как учат новую дорогу, и понял, что справа у неё чувствительнее, по тому, как дёрнулось бедро у его щеки, и когда она кончила, тихо, почти беззвучно, сжав пальцы у него на затылке, а потом заплакала, он вскинулся в ужасе: «Больно? Я сделал больно?» — а она смеялась сквозь слёзы и мотала головой: «Нет. Просто со мной так никогда. Никто никогда так со мной». Входил он в неё по сантиметру, на локтях, не роняя на неё ни грамма веса, и на каждое движение её бровей останавливался и шептал «не больно?», и двигался так медленно, как только мог, хотя его самого трясло так, что сводило челюсть.

И потом, год за годом, он каждый раз помнил ту осу. Он брал её грудь и сжимал ровно до той границы, за которой может стать больно, и ни на волос дальше. Он никогда не хватал её за волосы, никогда не переворачивал сам, никогда не говорил ей ничего такого, что говорят мужчины в кино, потому что не знал, где у неё кончается желание и начинается Денис. Он думал, что это и есть любовь: беречь. А теперь он лежал на её диване, где она спала одна до самого Дениса, и снова слышал её голос из пятницы, с кухни: «И не берёг, слышишь? Он меня хотел. Не как хрусталь, а как женщину». И впервые подумал, что, может быть, все эти годы он берёг не её, а себя, от того, чтобы хоть на секунду оказаться похожим на того, кто бил её кулаком. А её саму так и не спросил, чего она хочет.

Перед рассветом он полез в боковой карман сумки за бритвой и нащупал там листок, сложенный вчетверо, которого туда не клал. Это был лист из Аниного альбома, и на нём её почерком, без подписи: «Ты сказал: когда мне будет пятнадцать, и двадцать, и сорок. Мне пока двенадцать». Он сидел с этим листком на краю дивана, в темноте, пока не посерело окно, а потом сложил его по тем же сгибам и убрал во внутренний карман куртки, к конверту и к Катиной рыбке. Между ним и его домом было полгорода, и ни он, ни она так и не позвонили.

В субботу вечером Кирилл пил третий негрони в баре гостиницы «Европа», где никто не знал его в лицо. Красные полосы от Инниных пальцев сошли к утру, остался тёмный подтёк в уголке губы, но щека горела изнутри, как место укуса. Он не помнил, когда в последний раз так орал: даже на Лёху, когда всё узнал, он не орал, а просидел в машине до утра и промолчал, и откуда взялось это визгливое, мальчишеское, что полезло из него при всём отделе, он не понимал. Днём он уже смотрел билеты, а заодно и вакансии в Москве.

Она села через два стула: высокая, тонкая, с тёмными гладкими волосами, в белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы больше, чем надо, со спокойным, чуть скучающим лицом красивой женщины, которая устала, что на неё смотрят. И под стыдом и под негрони в нём поднялось привычное, московское чувство охоты, желание посмотреть в чьи-нибудь глаза и увидеть там себя прежнего, того, которого не бьют по лицу при всём отделе. Он пересел и рассказал про Тушетию, про лошадь, про ночной мост в Тбилиси и спросил, о чём она мечтала в двадцать три.

— Мне двадцать восемь, — сказала она. — Я в двадцать три мечтала, чтобы мне перестали задавать этот вопрос в барах. Это у вас со всеми такой заход?

Он засмеялся, и она тоже, и он решил, что так даже лучше, с вызовом. Её звали Алина, она приехала из Казани на конференцию фармацевтов, жила здесь же, на шестом этаже, и ближе к одиннадцати сказала, что в гостиничном номере скучно, а у него, наверное, интереснее.

У него дома она прошла к высоким окнам без штор, постояла, глядя на одиннадцать этажей пустоты и на огни внизу, и сказала, не оборачиваясь: «Красиво. Не боитесь, что смотрят?» — и он подошёл сзади и поцеловал её в шею, под гладкими тёмными волосами, и она откинула голову ему на плечо и подставила горло, как подставляют, когда хотят, а не когда терпят. Она развернулась и поцеловала его сама, спокойно, глубоко, с языком, с привкусом джина и лайма, и, не отрываясь от его рта, расстегнула ему ремень, и он почувствовал, как её узкая прохладная ладонь легла на его член через трусы и сжала, уверенно, знающе, и подумал: вот, вот то, что нужно.

Он расстёгивал её рубашку, и она засмеялась, расстегнула последние сама и повела плечами, и рубашка соскользнула на пол. В рыжем свете ночного города она стояла у стекла по пояс голая, красивая той дорогой, неторопливой красотой, которую Кирилл столько лет видел в московских лобби и никогда не держал в руках, с белыми треугольниками от купальника на смуглой коже, и когда он взял сосок губами, она выдохнула «м-м» и запустила пальцы ему в волосы.

Она сама избавилась от юбки и трусиков, глядя ему в глаза, взяла его руку и положила себе между ног и подалась ему навстречу бёдрами без всякого жеманства, как женщина, которая знает, чего хочет, и не видит причин это скрывать.

— Ну, — сказала она низким голосом, улыбаясь. — Вы же этого хотели весь вечер. Я тоже.

Она опустилась перед ним на колени, на ковёр, и взяла его в рот, неторопливо, и он встал у неё во рту сразу, твёрдо, как надо, и Кирилл почти успокоился: вот, всё на месте, всё как всегда. Потом она легла грудью на подлокотник серого дивана, прогнулась, расставив ноги в чулках, оглянулась на него через плечо и сказала: «Давай». Он раскатал презерватив, взял её за бёдра и уже приставил головку к её входу, горячему, открытому для него, когда в голове, совершенно отчётливо, словно кто-то включил запись, щёлкнула пощёчина, звонкая, отлетевшая от стеклянных перегородок, а сразу за ней тишина зала и Маринино «Ну ты и скотина, Кирилл».

Он почувствовал, как член у него в руке становится мягким, не сразу, а медленно, постыдно, как сдувается шарик. Перед ним была её прогнутая поясница, она ждала и чуть покачивала бёдрами, и это было всё, о чём можно мечтать, и ничего не происходило. Он сжал себя, зажмурился, открыл глаза, но в голове снова и снова отлетал от стекла этот звук, и рука Инны, и капля крови, которую он слизнул с губы при всех. Алина повернула голову, посмотрела на его руку, на него и всё поняла.

— Дай я, — сказала она без насмешки, развернулась, сдёрнула презерватив и снова взяла его в рот, и старалась минуты три, честно, умело, и ничего не происходило, совсем ничего, только его собственное дыхание, громкое и злое.

Она выпрямилась и посмотрела на него снизу вверх с каким-то даже сочувственным интересом.

— Вы не здесь, — сказала она. — Не знаю где, но точно не здесь. Я так не умею, извините.

Она оделась не торопясь, застегнула рубашку до самой верхней пуговицы, вызвала такси, стоя у окна, и уже в дверях, натягивая сапоги, сказала вполне дружелюбно: «Вы не расстраивайтесь. Бывает». Дверь закрылась, и он остался посреди комнаты со спущенными брюками и упавшим на пол презервативом, и до самого утра, сидя на краю кровати, слышал этот звук, который не давал ему ни возбудиться, ни уснуть.

В воскресенье утром Раиса Петровна сама позвонила Андрею, и к десяти на Ленина приехали Андрей со Светой, с рулоном скотча, пачкой мусорных мешков и кастрюлей Светкиного борща, и Светка, увидев синюю сумку у дивана в маленькой комнате, ничего не спросила, только обняла Артёма и надолго уткнулась ему в плечо. Лена привезла девочек к обеду. Артём открыл им дверь и подхватил Катю на плечи, Аня молча взяла его за свободную руку и не отпускала его ещё долго, а с Леной он говорил только про коробки: какие вниз, какие подписать, где маркер. К вечеру мама, глядя на пустые стены и на коробки, попросила оставить ей внучек на ночь: «Гриша в больнице, а я тут одна среди этого, как на вокзале. Пусть поспят у бабки. Завтра я Катю сама в сад отведу, а Аня от меня на автобусе доедет». Лена уехала домой одна, так и не узнав, где он будет ночевать, а Артём с Андреем остались таскать коробки.

Лифт так и не починили. Они носили вниз по девяти этажам, вдвоём, молча, как когда-то на третьем курсе носили однокурснице холодильник на шестой этаж общаги, и на пятом Андрей поставил коробку на подоконник, закурил в форточку и сказал, не оборачиваясь:

— Тём, я тут кое-что узнал. Про этого. Пошли меня, если что, я не обижусь. Но я бы на твоём месте хотел знать.

Он рассказал сначала про Москву. Девица под фонарём сказала «Кирилл Андреевич», Андрей запомнил, нашёл его на сайте «Линии», с небольшой сединой и улыбкой одним углом, а дальше всё сделал Лёвка Гуревич с их группы, у которого жена Ксюша пять лет отработала в той самой московской «Авроре». Ракитин там слыл ходоком, как сказала Ксюха: каждая новая стажёрка была его, каждой он носил кофе. Жена, Вера, переводчица, тихая, умная, терпела все четыре года, надеялась, ссорилась и один раз на корпоративе застала его в переговорке с девочкой из бухгалтерии, уволилась и домой поехала, а потом сошлась с его лучшим другом. Вот тут он и оскорбился, на всю жизнь, и с тех пор на каждой вечеринке рассказывал, как вернулся из командировки с сыром, а там розы на тумбочке и брелок «Спартак». И из «Авроры» он ушёл не на повышение, как, наверное, всем здесь рассказывает: в августе к ним в офис среди дня пришёл муж одной менеджерши, замужней, с ребёнком, и при всём отделе спросил, кто тут Ракитин, а генеральный потом сказал Кириллу у себя в кабинете, что ещё одна такая история, и его в Москве не возьмёт ни одно агентство. Ксюша говорит, он после этого месяц носил кофе только себе, а потом подвернулась ваша «Линия», подальше от Москвы, и он уехал, пока про него не узнали все.

— Это Вера от него ушла, Тём. Не он от неё. Он просто так рассказывает. Это у него программа такая. Сыр, розы, Тушетия, лошадь эта. — Андрей затянулся и выпускал дым в форточку, не торопясь, словно оттягивал. — И это ещё не всё. Я не знал, говорить или нет. Светкина сестра двоюродная, Люда, в этой «Линии» в бухгалтерии сидит. Она Свете вчера звонила, ревела. В пятницу у них там... Этот ваш при всём офисе орал. Про Лену. Как они в ресторане обедали, как она у него в кабинете на столе сидела, как в пятницу к нему домой поехала, в каком белье, как она у него на диване... — Андрей запнулся и заговорил быстро, глядя в окно. — Подробно, Тём. При всех. Девица какая-то его по морде, директор там, все. Лена после этого уволилась. Света говорит, полгорода уже знает, у Люды язык как помело. Я подумал, лучше ты от меня, чем от пациентов в кресле.

Артём сидел на ступеньке и смотрел на свои руки, на ногти, с которых сошёл последний Катин лак, а он и не заметил когда. «Из-за себя», — сказала она в пятницу вечером, стоя у него за спиной с полотенцем. Он тогда хмыкнул ей «удобно», а про себя всё-таки подумал, что это, может быть, честно.

— Тём. Если надо, я ему морду... Я знаю, где их контора.

— Не надо, — сказал Артём и встал. — Не в нём дело, Андрюх.

Он донёс эту коробку и ещё пять, а потом сидел в машине у её старого подъезда, не заводя мотор. Он представлял себе этот зал, о котором столько слышал и в котором никогда не был: лампы, перегородки, какую-то Люду с языком как помело, и всех их, смотрящих на Лену, и его жену, раздетую при них словами. И себя, о котором там теперь говорят: муж, тот самый, с цветами под фонарём. Ещё утром он думал, что самое страшное с ним уже случилось. Сумка так и осталась на Ленина, у дивана, а он завёл мотор и поехал домой.

Он вошёл в одиннадцатом часу, не разуваясь, и Лена, сидевшая на кухне над остывшим чаем, в первую секунду подумала, что он вернулся, а во вторую поняла всё по тому, как он закрыл за собой дверь: не хлопнул, а очень медленно, до щелчка, как закрывают, когда боятся, что рука сделает что-то сама.

— Ты сказала «из-за себя», — тихо сказал он с порога кухни. — В пятницу. Я тебя спросил, из-за него ли. Ты сказала: из-за себя.

— Тём...

— А весь город знает, из-за чего! — Это вышло криком, громче, чем той ночью на кухне, потому что тогда он кричал от боли, а теперь от стыда, и в её чашке звякнула ложка. — Мне Андрюха на лестнице рассказывает! Светкина сестра рассказывает! Как ты у него на столе сидела, как ты к нему поехала, в каком белье! На диване! Полгорода знает, какое на моей жене было бельё, а я не знаю! Я узнаю от Андрюхи, на лестнице, между пятым и шестым этажом!

Она встала, и он развернулся и ушёл в спальню, словно не мог находиться с ней в одной комнате, и она пошла за ним, и в спальне он повернулся к ней с перекошенным лицом, какого она у него никогда не видела, и ударил кулаком в дверцу шкафа-купе. Не в неё, не рядом с ней, а в своё отражение. Зеркало треснуло звездой, от центра к краям, и в каждом осколке отразился кусок его лица.

— Ты меня перед всем городом голым выставила, — сказал он хрипло, и кровь с костяшек обильно капала на ламинат. — Понимаешь? Не себя. Меня. Я теперь в каждом кресле буду думать, знает он или нет. Каждый пациент. Каждая медсестра.

Лена не стала говорить «прости». Она стояла у кровати, белая, и смотрела на его руку, и сказала то, что, она знала, ему сейчас хуже всего услышать, потому что это была правда:

— Да. Выставила. Он всё рассказал, и всё было правда, до последнего слова. Я не буду врать, что он выдумал. — Её трясло, и она всё равно говорила всё громче. — А ты двенадцать лет со мной не разговаривал, Тёма. Двенадцать лет. Ты мне кофе варил, а что со мной, не спрашивал. Ты сорок домов посмотрел и мне ни слова. И я была одна в этой постели. Одна, слышишь? Каждую субботу одна, с тобой рядом. Голой меня выставил он. А одной меня оставил ты.

Лицо у него дёрнулось. Потом он сказал сквозь зубы, как плюют:

— Знаешь, кто он, твой бедный обманутый? Ходок. Каждую стажёрку в Москве. Жена его четыре года терпела, а потом ушла к другу. Не он от неё, она от него. А из Москвы он сбежал, потому что к нему один муж уже приходил в офис, при всех. А историю с сыром он всем рассказывает. Всем. Тебе тоже, да? При свечке?

Лена закрыла глаза. Она увидела то тёмное окно в лифте, по дороге на одиннадцатый этаж, и как его взгляд на секунду ушёл с её шеи на собственное отражение, и как он поправил пальцем прядь на виске.

— Я так и думала, — сказала она тихо. — Ещё в лифте. Только не хотела думать.

И вместе с лифтом ей вспомнилось другое, то, что она всю эту неделю носила на самом донышке как единственное, за что его ещё можно было уважать: чёрное стекло без штор, его спина и «Я не буду Лёхой. Езжай домой, Лена». Одеваясь в чужой прихожей, она думала, что он её пожалел, что хоть кто-то в ту ночь повёл себя как человек. А он стоял у окна и считал: замужняя, главный бухгалтер, муж внизу у её работы, с детьми и с цветами, и второй муж в офисе за три месяца, после которого его уже никуда не возьмут. Он не её отпустил, он себя увёл от неё подальше, как отгоняют машину со стоянки, когда видят, что к соседней подъехал эвакуатор, и Лене стало стыдно не за то, что она с ним легла, а за то, что ещё вчера была ему за это «езжай» благодарна.

Он открыл рот, и она увидела, что сейчас он спросит то, о чём не спрашивал всю неделю, было ли у них до конца, и он сам это увидел, и закрыл рот, и только мотнул головой, как от боли.

Тогда она взяла с тумбочки телефон, открыла контакты и молча протянула ему. Он не взял, и она так и держала, пока он не посмотрел. «К.» Под буквой серая надпись: «Контакт заблокирован». Ниже чат, пустой, белый, ни одного сообщения, и дата блокировки: пятница, двадцать три ноль четыре.

— Это в пятницу, — сказала она. — Вечером. Он написал, что ему плохо и не с кем поговорить. Я его заблокировала и всё удалила. Ты ещё ничего не знал. Я не для того, чтобы ты похвалил. Я тебе и не собиралась показывать. Просто ты спросил, из-за чего. Вот из-за чего.

Он смотрел на экран, не мигая. Лицо у него не смягчилось, а сделалось ещё больнее, будто то, что она сделала это одна, без него, тоже было ударом.

— Одна, значит, — сказал он. — И это одна.

Он вытер разбитую руку о джинсы, снял с крючка куртку и ушёл, и дверь за ним на этот раз хлопнула так, что с вешалки упала Катина шапка с помпоном. Лена стояла посреди спальни и смотрела на треснувшее зеркало, в котором её стало много, и в каждом куске она была разная.

Она не легла. Она сидела на краю кровати в темноте, и по ламинату у шкафа тянулась цепочка тёмных капель, которые она так и не вытерла, и ей было страшно и, к её собственному ужасу, не только страшно.

Она никогда не видела его таким. Сколько она его знала, она видела, как он придерживает дверь, чтобы не хлопнула, как ставит ботинки носками к двери, как говорит «хорошо», когда ему не хорошо. А сегодня в нём что-то сорвалось с цепи, и она видела, как оно дышит в нём, живое, горячее, и он держал его, даже сейчас, даже бешеный, держал и ударил не её, а зеркало. И тело её, глупое и честное, которое не умело врать, отозвалось на это так остро, что она испугалась и устыдилась, и всё равно легла поверх одеяла и сунула руку под ночную рубашку.

Она закрыла глаза, и он пришёл к ней сразу, с самого начала, не под конец и не на смену чужим лицам, как в пятницу, после офиса, в ванне, а сам, тот, сегодняшний, с разбитыми костяшками. Он входит без стука и не говорит ни слова. Скидает неё одеяло, берёт за щиколотку широкой ладонью и тянет к краю кровати, и разводит ей ноги широко, не спрашивая, и смотрит на неё, раскрытую, при свете фонаря, и она не прикрывается, потому что он не даёт. Он опускается на колени и берёт её ртом, не медленными широкими кругами, как всегда, а сразу, жадно, втягивая клитор губами, и прижимает её живот к кровати одной ладонью, и вводит в неё два толстых пальца и давит к передней стенке, сильно, не отпуская. Потом переворачивает её на живот, сам, будто она ничего не весит, наматывает волосы на кулак и входит в неё сзади, не по сантиметру, сразу, целиком, и кровать бьётся спинкой о стену, а он молчит и только в самом конце наклоняется к её уху и говорит одно слово, низко, своим голосом:

«Моя».

Волна накрыла её так, что она выгнулась дугой, зажав зубами край подушки, и пальцы внутри стиснуло часто, судорожно, раз за разом. Потом она лежала, свернувшись, с мокрыми пальцами у губ, смотрела в темноту и думала, что взгляд, тёмный и голодный, она ему не придумала, он был у него сегодня, настоящий, а не знала она только одного: можно ли ему теперь, после голоса в телефоне и после разбитого зеркала, сказать, чего она хочет.

Она не стала, как раньше, говорить себе, что это ничего и не считается, потому что теперь это было совсем про другое: впервые за много месяцев или даже лет она хотела не чужого, а своего. Своего мужа.

Клиника была тёмной, только над ресепшеном горела дежурная лампа и в аквариуме булькал компрессор. Артём открыл служебный вход своим ключом в начале первого, хотел пройти к себе в кабинет, где был узкий диван для перерывов, и остановился: в комнате для персонала горел свет и пахло лапшой быстрого приготовления.

Илона вскочила с дивана так, что уронила пластиковую вилку. Это была новая вечерняя администраторша, которую взяли в октябре, когда Оля перешла на утренние смены: двадцать три года, рыжеватая, круглолицая, в форменной голубой блузке и чёрной юбке, с рюкзаком у ног, из которого торчала зубная щётка. Он видел её по пятницам: она приносила ему чай, не спрашивая, с двумя кусками сахара, и смеялась над его шутками чуть громче, чем они того стоили.

— Ой, — сказала она, и на её щеках проступили красные пятна. — Артём Сергеевич. Я... Вы только не говорите никому. Меня хозяйка в четверг выставила, с комнаты, сын к ней приехал. А до зарплаты неделя, а хостел семьсот в сутки. Я тут только ночую, я никого не трогаю, утром до Оли ухожу. — Она говорила быстро, мягко, с южным «г», которое у неё прорывалось, когда она волновалась. — Я из-под Россоши. Мне назад нельзя. Там у нас одна клиника, и та ветеринарная.

Он сказал, что никому не скажет, и пошёл к себе, и сел в кресло, не включая света, и смотрел, как на разбитых костяшках подсыхает кровь. Через десять минут она постучала и вошла с кружкой кофе из машины в холле и с аптечкой, и молча, ловко, как будто делала это всю жизнь, промыла ему руку перекисью и заклеила пластырем, и не спросила, где он так.

— Вы опять весь каменный, — сказала она и встала у него за спиной. — Я в пятницу предлагала, вы не дали. Теперь можно?

Её пальцы легли ему на плечи, на шею, холодные, хотя в кабинете было тепло, сначала неуверенные, а потом крепкие, умелые, и стали разминать мышцы, которые он сам не знал, что так сведены, и он закрыл глаза и не сказал «не надо». Он слышал, как она дышит у него над головой, и чувствовал, как от её пальцев по спине идёт тепло, и как давно никто его не трогал просто так, ничего не прося.

— Оля говорила, у вас тесть в реанимации был, и дома тоже что-то... — сказала она тихо. — Я не лезу. Просто вы хороший. Вы всех по имени помните, даже санитарок, даже меня с первого дня. Таких мало, Артём Сергеевич.

Она не ушла. Она обошла кресло и села на край его стола, напротив, совсем близко, так, что её колени в тонких чёрных колготках почти касались его колен, и он открыл глаза. При дежурном свете из холла он только теперь разглядел её по-настоящему, не за стойкой, а близко: она была очень красивая, по-деревенски, по-южному, щедро, так, как бывают красивы девочки, которые ещё не знают себе цены и поэтому ещё ничего не прячут, — круглое лицо, широкие скулы, зелёные глаза в рыжеватых ресницах, пухлые губы с полоской от кофе.

— Я ведь вижу, — сказала она негромко, глядя не на него, а на свои руки. — Вы третью неделю домой не торопитесь. Раньше в восемь ноль пять уже за дверью были, я по вам часы сверяла. А теперь сидите тут до десяти, карточки перекладываете, которые Оля ещё утром разложила. И телефон у вас лежит рядом, и вы на него смотрите и не берёте. Я в октябре, как пришла, думала: вот повезло кому-то. С таким. А потом смотрю, а ему, этому кому-то, видно, не очень и надо.

Он хотел сказать, что это не её дело, и не сказал. В холле булькнул аквариум, и от этого звука тишина в кабинете стала ещё гуще. Она взяла его руку, ту, заклеенную пластырем, осторожно, как берут больное, и положила себе на колено, на тонкий капрон, и накрыла сверху своей ладонью, и он почувствовал, что ладонь у неё ледяная и влажная, а колено под ней мелко дрожит. Он не убрал руку, а смотрел на неё, на свою руку с пластырем на её колене, и знал, что не убирает, и это было хуже, чем если бы убрал и вернул.

— Я по пятницам вам чай носила, — сказала Илона быстро, будто боялась, что если остановится, то не скажет уже никогда, — и каждый раз думала, что вот сегодня вы на меня посмотрите. Не как на администратора. А вы «спасибо, Илона» и в карточку. Я даже обижалась. Вы не думайте, я так не... я вообще не такая, у меня дома парень был, два года, я с ним даже... — Она сама себя перебила коротким смешком, нервным, слишком высоким, и взялась за верхнюю пуговицу блузки. Пуговица не поддавалась, тугая, новая, форменная, и Илона дёргала её, краснея пятнами до самой шеи, и смотрела не на него, а на пуговицу, и наконец справилась, и следом, быстрее, словно боялась передумать, расстегнула вторую, и под ними показался край простого белого лифчика и золотые веснушки на груди. Только тогда она подняла глаза. — Ну вот, — сказала она шёпотом. — Посмотрели.

Она соскользнула со стола и наклонилась к нему, медленно, давая ему время отвернуться, и поцеловала, неловко, одними губами, задев носом его щёку, и отстранилась на сантиметр и подождала. И тогда он поцеловал её сам. Губы у неё были мягкие, с привкусом кофе, и раскрылись ему навстречу, её рука легла ему на затылок, и она, не отрываясь от его рта, подтянула узкую юбку и с третьей попытки, потому что мешали подлокотники, села к нему на колени, лицом к нему, и кресло скрипнуло и поехало назад, и она ойкнула и схватилась за его плечи. Он почувствовал сквозь джинсы тепло её тела и то, как у него встаёт, быстро, неудержимо, и она это почувствовала тоже и на секунду замерла, а потом прижалась теснее, осторожно, будто проверяя, можно ли.

Она сама потянула его руку к себе, под расстёгнутую блузку, и он почувствовал горячую кожу, простой хлопок лифчика и под ладонью сердце, которое колотилось так, как колотится не от желания, а от страха, как у Кати перед прививкой. Она выгнулась ему навстречу и сказала в губы: «Артём Сергеевич...» — и сама прыснула от того, как глупо это прозвучало, и он тоже чуть не засмеялся, и от этого смеха вдвоём, в темноте, стало только опаснее.

И он понял, что хочет её. Не телом только, тело хотело давно и само, а весь, головой, тем местом внутри, которое столько лет было занято одной женщиной: он смотрел на веснушки у неё на груди, на рыжие пряди у неё на шее, на её полуоткрытый рот и думал, что она красивая, что она хочет его, а не мужа, который ставит ботинки носками к двери, что можно, что никто не узнает, что он заслужил, что жена его сама... Он наклонился и поцеловал её в шею, в ключицу, в тёплую ямку под ней, и она охнула, и у него стучало в висках, и он уже почти ни о чём не думал.

А она вдруг отстранилась, чуть-чуть, и посмотрела на него, и в её глазах он увидел не желание, вернее, не только его, а то, с каким лицом Оля по понедельникам приносила ему на подпись график смен: ждущее, внимательное, готовое к тому, что сейчас скажут «не так». Она смотрела ему в лицо, как сотрудница смотрит на начальника, и ждала оценки. И он вспомнил, словно кто-то включил в кабинете верхний свет, что он и есть её начальник, что от одного его слова Оле зависит, будет ли у неё завтра этот диван с пледом и эта работа, ради которой ей нельзя назад под Россошь, и что «нет» ему она, может, и сказала бы, но сказать его было бы куда труднее, чем «да».

И он увидел себя не здесь, в кресле, а в ту пятницу, у служебного входа «Линии», с букетом, задравшим голову к жёлтому окну бухгалтерии, где, как он думал, сидит над отчётом его жена, и ждущим, что она выглянет и увидит его не мужем, который всегда рядом, как мебель, а мужчиной с цветами под окном. Эта девочка с южным «г» смотрела на него именно так, как он тогда хотел, чтобы посмотрела Лена: не на мужа, а на доброго доктора, который помнит имена и не выгонит её ночью, и ей нужно было, чтобы её увидели, и ещё нужно было, чтобы её не выгнали, и она, кажется, сама уже не знала, чего больше, а ему нужно было только, чтобы увидели его, и он сидел с её коленями по обе стороны от своих, с ладонью, ещё помнящей, как колотилось под ней чужое сердце, и делал ровно то, что сделала его жена, и только теперь понимал, как это бывает изнутри: легко, тепло и совсем не похоже на подлость, пока ты внутри. Благородства в этом не было никакого, было понимание, и оно оказалось больнее обиды, потому что после него ненавидеть её чисто он уже не мог.

Он снял её ладонь со своего затылка, осторожно, и подержал в своей, ледяную, и сказал: «Илона, слезь, пожалуйста», — и она слезла сразу, послушно, как убрала тогда руку с его плеча, и встала перед ним в расстёгнутой блузке, с юбкой, сбившейся набок, и смотрела не понимающе, а потом поняла, и лицо у неё стало старше.

— Я что-то не то, да? — сказала она.

— Ты всё то, — сказал Артём. — Это я не то. Иди спать, Илона. Спи тут сколько надо, пока комнату не найдёшь, я Оле скажу, что разрешил. И зарплату тебе авансом... — и сам услышал, как это прозвучало, сразу после всего, когда она стоит перед ним в расстёгнутой блузке, будто он расплачивается, и замолчал, а забрать уже было нельзя. Она тоже услышала. Краска сошла у неё со щёк, и осталась только полоска от кофе на верхней губе.

Она застегнула блузку, не попадая в петли, одёрнула юбку и у двери обернулась и сказала уже без южной мягкости, трезво, по-взрослому:

— А я ведь не из-за дивана, Артём Сергеевич. Ну, не только.

Он кивнул, потому что знал, что не только, и знал, что из-за дивана тоже, и не осуждал её за это, потому что сам сидел здесь из-за того же самого. До утра он не сомкнул глаз.

Он вернулся домой в начале восьмого, с синей сумкой, которую на рассвете забрал с Ленина. Раиса Петровна открыла ему в халате, с Катиной расчёской в руке, посмотрела на его заклеенные костяшки и не спросила, где он был, а сказала, подавая сумку: «Ты, Тёма, не из тех, кто уходит. Уходила твоя мать. Ты не она», — и он вёз это с собой всю дорогу до Гагарина, вместе с Аниным листком в кармане. Лена, тоже не спавшая, стояла у плиты и не варила кофе, а смотрела на турку. Он поставил сумку у вешалки, сел за стол в куртке, положил перед собой заклеенную пластырем руку и рассказал сразу, не дав ей обернуться, глухо, будто зачитывал историю болезни: клиника, девочка из-под Россоши с зубной щёткой в рюкзаке, кофе, плечи, кресло, как она расстегнула блузку и села к нему на колени, как он её хотел, по-настоящему, и как в последнюю секунду увидел, что она смотрит на него, как на начальника, и попросил её слезть.

Лена слушала стоя, спиной к нему, держась обеими руками за край плиты. Ревность пришла не сразу, а потом ударила так, что потемнело в глазах, горячая, детская, та самая, от которой она когда-то нюхала его куртку. И сразу за ней пришло другое, от чего стало ещё хуже: она поняла, зачем он ей это рассказывает.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она всё равно.

— Чтобы ты не узнала от Андрюхи на лестнице, — сказал он. — И чтобы ты знала, что я теперь понимаю. Как это. Не головой. Это не значит, что я тебя простил, Лен. Я не простил. Я только понял, что это бывает с нормальными людьми. Со мной тоже. И мне от этого хуже, а не лучше.

Она обернулась и увидела, что он сидит в куртке за собственным столом, большой, небритый, с красными глазами и пластырем на костяшках, и смотрит не в сторону, а на неё, и это был первый раз за всю эту неделю, когда он рассказал ей что-то сам, о себе, первым.

— Спасибо, что сам, — сказала она.

— Не за что тут, — сказал он и встал. — И не думай, что я из-за тебя вернулся. Я из-за девчонок вернулся, Аня мне в сумку записку положила. Про развод я ничего не отменил, я его отложил, пока отец на ногах не будет. В одиннадцать его выписывают. Поехали вместе.

Сумку он разобрал при ней, так же по порядку, как собирал: рубашки в шкаф, бритву на полку в ванной, книгу с трамвайным билетом на подлокотник дивана, — и Лена стояла в дверях и не могла отвести глаз от его рук.

Дима сам вывез Григория Ивановича на кресле-каталке до стеклянных дверей кардиоцентра, хотя тот ругался, что он не инвалид, и на прощание сказал Раисе Петровне, что теперь всё зависит от неё: таблетки по часам, соль убрать, никаких волнений и никаких девятых этажей. «Девятых не будет, — сказала Раиса Петровна твёрдо. — Будет три ступеньки». Дима удивлённо поднял брови, а Артём отвернулся, и Лена видела, как у него мелькнула улыбка, первая за эти дни, и как он сразу её спрятал.

До переезда в «Берёзки» оставалось пять дней, и отец эти дни жил у них на Гагарина, где лифт хотя бы иногда работал. Отцу постелили в зале, и Артём без разговоров перенёс подушку с единорогом в спальню, а на пороге, увидев её лицо, сказал, не глядя в сторону шкафа:

— Это из-за Григория Ивановича. Не путай. И руки свои держи при себе, Лен. Я не железный, а у тебя на это права нет.

— Не путаю, — сказала Лена.

Он лёг на свою половину, спиной к ней, и они лежали, не касаясь, как пассажиры на соседних полках, и оба делали вид, что спят, но он был здесь, и Лена до утра слушала его дыхание, как слушают дождь, которого очень ждали.

На следующий вечер они ужинали все вместе за раздвинутым столом в зале. Катя кормила деда горошком с вилки, по горошине, и он покорно открывал рот, как птенец, а в перерывах рассказывал, как сосед по реанимации, бывший прапорщик, командовал во сне строем, и мама махала на него полотенцем: «Гриша, тебе нельзя смеяться». Артём молчал, но при тесте молчал не каменно, а по-домашнему, и даже Аня улыбнулась один раз, когда Катя уронила горошину деду за воротник, и Лена видела эту улыбку и подумала, что всё, самое страшное кончилось: отец живой, Артём дома, дочь улыбается, и дальше будет трудно, но уже не страшно.

Она потом часто вспоминала, что подумала именно так, этими словами.