Дождь то начинался, то переставал, и Эльвира шла от остановки, прижимая к груди сумку с конспектами, когда услышала за спиной шаги — быстрые, догоняющие. Она не обернулась, только ускорила шаг, но голос окликнул её по имени, и этот голос она узнала раньше, чем успела подумать.

— Эля.

Павел стоял в двух шагах, запыхавшийся, с капюшоном, сбитым набок, и улыбался так, будто они расстались вчера, а не два года назад. В школе у них был роман — неловкий, горячий, весь из записок, переданных под партой, и поцелуев за спортзалом. А после выпускного их пути разошлись: он уехал, она поступила, и всё, что осталось, — несколько фотографий в телефоне, которые она давно перестала открывать.

— Паша, — сказала она, и голос получился спокойнее, чем она ожидала. — Ты откуда?

— Мимо шёл. То есть не мимо. Я тебя из окна маршрутки увидел, попросил остановить. Глупо, да?

Он рассмеялся, и она вдруг вспомнила, как он смеялся на выпускном, когда они стояли на крыльце школы и не знали, что сказать друг другу. Сейчас он смотрел на неё так же — и одновременно иначе, как смотрят на человека, которого боялся больше никогда не встретить.

Она подумала об Андрее. Почти год он ухаживал за ней — терпеливо, осторожно, как за хрустальной вазой. Они познакомились в институте, на первой же лекции, когда он неловко уронил её тетрадь и потом полчаса извинялся. Андрей был не похож на других её знакомых: он никогда не хватал, не напирал, не позволял себе лишнего. Иногда ей казалось, что он вообще не знает, как вести себя с женщиной, и от этого в его внимании было что-то трогательное, почти детское. Она ценила его. Но сейчас, под моросящим дождём, перед ней стоял Павел, и внутри что-то сдвинулось с места.

— Слушай, — сказал он, — тут до меня пять минут. Чай попьём, поболтаем. Вспомним былые времена. А?

Эльвира помедлила. Дождь усилился, капли стучали по капюшону, и она поймала себя на том, что уже кивает.

— Ну давай, — сказала она. — Только недолго.

Он улыбнулся шире и пошёл рядом, чуть впереди, показывая дорогу, а она смотрела на его спину и думала, что два года — это очень много и совсем ничего.

Квартира у Павла оказалась маленькая, но уютная — однушка с узким коридором, где пахло кофе и чем-то сладким, похожим на ваниль. Он снял мокрую куртку, повесил её на крючок, помог Эльвире снять её плащ, и его пальцы на секунду задержались на её плечах.

— Проходи, не стой, — сказал он.

Чай пили на кухне, за маленьким столом у окна. Вспоминали школу: как Смирнов подложил кнопку на стул физичке, как всем классом сбегали с физкультуры в парк, как на выпускном Павел танцевал с ней медленный танец и наступил ей на ногу. Эльвира смеялась, обхватив горячую чашку ладонями, и ловила себя на том, что ей легко — так легко, как не было уже давно.

Потом он сказал:

— Пойдём, там удобнее.

Гостиная была тесной, с продавленным диваном и торшером, дававшим тёплый жёлтый свет. Они сели рядом, и разговор стал тише, как будто сам воздух сгустился. Павел положил руку ей на плечо — просто, по-свойски, как делал когда-то в школьном актовом зале. Эльвира не отстранилась. Его ладонь скользнула ниже, на поясницу, потом на бедро, и от этого прикосновения по её телу прошла горячая волна.

Они обнялись, и губы встретились сами — сначала осторожно, будто пробуя, потом глубже. Между поцелуями он шептал:

— Помнишь, как за спортзалом?.. А как на крыше?..

Она помнила. Помнила его руки, его запах, то чувство, когда всё внутри сжимается от близости. Осмелев, Павел накрыл ладонью её грудь и погладил нежно, сквозь тонкую ткань блузки. Эльвира не остановила его — она всё ещё позволяла ему эти шалости, всё ещё была той девчонкой, которая таяла от его прикосновений.

Но когда его рука скользнула под юбку, в трусики, и пальцы коснулись горячей, влажной плоти, перед глазами вдруг встал Андрей — его серьёзное лицо, его осторожные руки, его терпение. Она резко отстранилась, упёрлась ладонью в грудь Павла и отвела его руку.

— Не надо, — выдохнула она. — Не сейчас.

Павел замер, глядя на неё, но не стал настаивать. Только убрал руку и откинулся на спинку дивана, тяжело дыша.

Она сидела, прижав колени к груди, и смотрела на свои руки. В комнате было тихо, только дождь стучал по подоконнику.

— Паш, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Я встречаюсь с Андреем. У нас всё серьёзно.

Павел повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом, потом пожал плечами.

— Жаль, — пробормотал он.

Он помолчал, потирая ладонью колено, и добавил тише, будто размышляя вслух:

— Ведь мы могли бы немного расслабиться. А Андрею об этом знать не обязательно.

Эльвира почувствовала, как внутри всё сжалось. Его голос, его близость, запах его квартиры — всё это тянуло её назад, в то, что уже однажды было и чем всё закончилось. Она знала эту тягу, помнила, как легко было потерять голову рядом с ним. И боялась, что снова на него запасть.

— Нет, — сказала она, качнув головой. — Это неправильно. Наверное, я пойду.

Павел лишь пожал плечами. Ни слова, ни жеста больше — только короткое движение, от которого у неё внутри что-то оборвалось. Она ждала, что он начнёт уговаривать, но он молчал, и от этого молчания стало ещё тяжелее.

Эльвира встала с дивана, одёрнула блузку, и тут заметила, что юбка помялась. Она провела ладонью, но складки не разгладились.

— Паш, — сказала она, — у тебя утюг есть? Мне бы юбку погладить, перед тем как на улицу выходить.

Павел поднял на неё глаза, усмехнулся краем рта.

— Есть, — ответил он. — На кухне, в шкафу. Сейчас достану.

Он поднялся с дивана и пошёл к кухне, а Эльвира осталась стоять посреди гостиной, прижимая ладонь к помятой ткани, и думала о том, что уходить почему-то совсем не хочется.

Павел вернулся из кухни с утюгом в руке и гладильной доской под мышкой. Он разложил доску посреди гостиной, поставил утюг на металлическую подставку и включил его в розетку у торшера. Красная лампочка загорелась, и он провёл ладонью над подошвой, проверяя, греется ли.

— Сейчас нагреется, — сказал он, не оборачиваясь. — Пара минут.

Эльвира стояла у дивана, переступая с ноги на ногу. Она расстегнула молнию на юбке, стянула её вниз и аккуратно повесила на спинку стула. Осталась в белой блузке, которая едва прикрывала верх бёдер, и в чёрных стрингах — тонкая полоска ткани терялась между двумя упругими полушариями, открытыми почти целиком. Блузка сзади задралась чуть выше пояса, и в тёплом жёлтом свете торшера её кожа казалась гладкой, как шёлк.

Павел обернулся, чтобы сказать, что утюг готов, и замер. Слова застряли где-то в горле. Он смотрел, как она подошла к доске, взяла юбку, расправила её на поверхности, и наклонилась вперёд. При каждом движении утюга её попка плавно покачивалась — влево, вправо, снова влево, — и чёрная ниточка стрингов то показывалась, то снова исчезала в глубокой ложбинке.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и не мог отвести взгляд. Перед глазами всплывало то, что было между ними раньше: её смех в темноте за спортзалом, горячее дыхание на крыше, как она выгибалась под его ладонями и шептала его имя. Всё это возвращалось сейчас, с каждым плавным покачиванием её бёдер, с каждым скольжением утюга по ткани.

Эльвира почувствовала его взгляд спиной — тяжёлый, почти осязаемый. Она не обернулась, только чуть замедлила движения, и утюг пошёл по юбке медленнее, будто она сама не хотела, чтобы это заканчивалось. Пар поднимался от влажной ткани, оседал на её обнажённых бёдрах мелкими каплями.

Павел сглотнул. Пальцы сами сжались в кулак, и он заставил себя остаться на месте, хотя всё внутри тянуло подойти, положить ладони на эти округлые полушария, прижаться к ней сзади и напомнить обо всём, что она так старательно пыталась забыть.

Он шагнул к ней раньше, чем успел что-то решить. Утюг глухо стукнул о подставку, когда Эльвира вздрогнула от его ладоней на своих бёдрах. Павел наклонился, обхватил её поперёк тела, и в следующую секунду мир перевернулся — она ахнула, оказавшись перекинутой через его плечо, как пёрышко. Юбка соскользнула с гладильной доски и упала на пол, а он уже нёс её через гостиную, чувствуя, как её пальцы вцепились в его рубашку.

Кровать приняла её мягко, пружины отозвались коротким скрипом. Павел опустился следом, не дав ей ни секунды, и прижался губами к её губам — горячо, жадно, так, будто все эти четыре года только и ждал этого мгновения. Эльвира замерла на долю вдоха, а потом ответила — страстно, глубоко, запустив пальцы в его волосы и притянув к себе ближе. Её язык встретился с его, и поцелуй стал мокрым, шумным, отчаянным.

Его руки уже блуждали по её телу — по талии, по бёдрам, задирая блузку выше, лаская горячую кожу. Ладони легли на грудь, сжали сквозь тонкую ткань, и Эльвира выгнулась под ним, не разрывая поцелуя. Он провёл ладонью вниз, к краю стрингов, и она всхлипнула ему в губы, когда его пальцы скользнули под резинку.

— Паша... — выдохнула она, но не отстранилась.

Он целовал её шею, ключицы, прикусывал кожу, а она подавалась навстречу каждому движению, податливая, как воск. Всё, что она говорила себе ещё полчаса назад, растворилось в темноте его спальни.

Павел оторвался от её губ, приподнялся на локте и посмотрел на неё сверху вниз. В полумраке спальни её лицо раскраснелось, блузка сбилась, обнажив живот, а грудь вздымалась часто и неровно. Он провёл ладонью по её бедру, выше, к острой косточке таза, и зацепил пальцами тонкую резинку стрингов.

Эльвира замерла, глядя на него расширенными глазами. Он не спросил. Не стал ждать, пока она передумает, не дал ей ни секунды, чтобы вспомнить Андрея, его терпеливые руки, его осторожные поцелуи. Павел просто потянул ткань вниз — медленно, но без колебаний, — и она почувствовала, как мокрая полоска скользнула по внутренней стороне бёдер.

Она сама приподняла бёдра. Сама, не дожидаясь, пока он попросит, — подалась навстречу, отрывая поясницу от смятого покрывала, чтобы ему было легче. Стринги соскользнули с неё, и Павел стянул их до колен, потом до щиколоток, и отбросил в сторону, не глядя куда. Тонкая чёрная тряпочка исчезла в темноте у кровати.

Теперь между ними не осталось ничего. Эльвира лежала перед ним — блузка задрана почти до груди, бёдра разведены, между ног влажно и горячо. Она не прикрылась. Наоборот, согнула одну ногу в колене, открываясь ему ещё больше, и сама потянулась к его ремню.

— Вот так, — прошептал он, и голос его сел, стал низким и хриплым. — Вот так, Эля.

Она не ответила — только расстегнула ремень, дёрнула молнию на его джинсах и запустила ладонь внутрь, чувствуя, какой он твёрдый и горячий. Павел застонал сквозь зубы, накрыл её руку своей, сжал, направляя. А потом подался вперёд, разводя её колени шире, и прижался к ней всем телом.

— Я же знал, — выдохнул он ей в шею, — что ты придёшь.

Она всхлипнула, когда его пальцы снова коснулись её — уже без всякой ткани, прямо по мокрой, набухшей плоти. И выгнулась навстречу, цепляясь за его плечи, забыв, что ещё утром клялась себе никогда не возвращаться.

Павел стянул джинсы одним движением, не отрывая от неё взгляда. В полумраке спальни его тело казалось высеченным из тени — широкие плечи, узкие бёдра, твёрдый живот. Эльвира смотрела, как он поднимается над ней, и не могла отвести глаз. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми она всё ещё цеплялась за его плечи.

Он опустился к ней, развёл её колени ладонями — бережно, но настойчиво, — и замер на мгновение, давая ей почувствовать тяжесть своего тела. Она ощутила его там, у самого входа, горячего и твёрдого, и дыхание у неё перехватило.

— Эля, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько всего — четыре года, дождь, школьные коридоры, её имя, — что у неё защипало в глазах.

И он вошёл.

Медленно, до самого конца, заполняя её собой так, что она вскрикнула и вцепилась ногтями в его спину. Мир за окном — дождь, стучавший по карнизу, мокрый город, остановка, маршрутка, Андрей, ждущий где-то в другом конце этого вечера, — всё это отодвинулось, истончилось и исчезло, как исчезает звук под водой. Осталось только это: его тело над ней, его дыхание у её губ, его толчки — сначала медленные, глубокие, потом всё быстрее, всё отчаяннее.

Она подавалась навстречу каждому движению, ловила его губы, шептала что-то бессвязное — его имя, какие-то обрывки слов, — и чувствовала, как внутри неё нарастает, скручивается тугая горячая пружина. Павел смотрел на неё, не отрываясь, и в его глазах было то самое выражение, которое она помнила со школы: будто он знал её лучше, чем она сама.

— Не останавливайся, — выдохнула она, обхватывая его ногами, прижимая к себе ещё ближе. — Пожалуйста...

Он не остановился. Он двигался в ней так, будто хотел вытравить из неё все сомнения, все клятвы, все чужие имена. И когда она наконец выгнулась под ним, вскрикнув, и её тело сжалось вокруг него, он удержал её в этом мгновении — не отпуская, не отводя взгляда, — пока последняя волна не прокатилась по ней и не оставила её дрожащей, обессиленной, счастливой.

Он кончил следом, глухо застонав ей в шею, и на несколько секунд они замерли, сплетённые, дышащие в унисон. За окном всё ещё шёл дождь, но Эльвира его не слышала.

Павел ещё дышал тяжело, прижимаясь лбом к её плечу, когда его ладонь снова легла ей на бедро. Не грубо, не торопливо — так, будто он и не думал останавливаться. Эльвира вздрогнула: тело всё ещё звенело после оргазма, каждое прикосновение отдавалось где-то в животе, в кончиках пальцев, в пересохших губах.

— Паша... — выдохнула она, но он уже целовал её ключицы, спускаясь ниже, к груди, и ладонь его скользила по её телу так, будто он лепил из неё что-то новое — мягкое, послушное, принадлежащее только ему.

Он брал её ртом — грудь, шею, живот, внутреннюю сторону бёдер, — и от каждого касания она становилась податливее, растекалась под ним, как разогретый воск. Когда его язык коснулся её снова, она вскрикнула и вцепилась пальцами в его волосы, уже не сдерживаясь, не думая ни о чём.

Ночь прошла так: они то затихали, переплетённые, мокрые, дышащие в унисон, то снова тянулись друг к другу, и тогда кровать скрипела, и дождь за окном то стихал, то припускал с новой силой. Павел брал её сзади, прижимая к сбитым простыням; она садилась сверху, запрокидывая голову, и он смотрел на неё снизу вверх с тем же выражением — будто всё это он уже видел когда-то и знал, чем кончится.

Под утро, когда за окном посерело и дождь наконец унялся, Эльвира сползла по его телу вниз. Она устала так, что руки дрожали, но губы уже касались его живота, ниже, ещё ниже.

— Паш, — прошептала она, поднимая на него глаза, — кончи мне в ротик.

Он приподнялся на локтях, глядя на неё сверху, и в глазах его мелькнуло то самое — давнее, потаённое, о чём он, может, и не говорил вслух, но что она всегда знала. Она взяла его в рот — глубоко, до конца, помогая себе рукой, — и он застонал, откинувшись на подушку, запустив пальцы в её волосы. Прошло совсем немного, прежде чем он напрягся, выгнулся и излился ей на язык — горячо, густо, с глухим стоном.

Эльвира не отстранилась. Она смаковала его семя, чувствуя его вкус — солёный, терпкий, его, — и только потом, не торопясь, проглотила всё до последней капли.

Утром Павел сварил кофе. Эльвира сидела на кухне, закутавшись в его рубашку, и смотрела, как он возится у плиты — босой, в одних джинсах, с мокрыми после душа волосами. От окна тянуло свежестью: ночной дождь вымыл город, и теперь солнце лежало на подоконнике жёлтыми полосами.

— Держи, — сказал он, ставя перед ней чашку.

Кофе был крепкий, с горчинкой, и она пила его медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло расходится по телу. Павел сел напротив, подпёр щёку ладонью и смотрел на неё — без улыбки, но с тем самым выражением, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

— Останешься? — спросил он негромко.

Она покачала головой.

— Мне надо домой.

Он не стал спорить. Только кивнул и отвёл взгляд к окну, будто всё уже решил за неё — и за себя тоже.

Она оделась в прихожей, стараясь не встречаться с ним глазами. Юбка, блузка, сумка с конспектами — всё встало на свои места, будто ночи и не было. Только тело помнило: лёгкая ломота в бёдрах, припухшие губы, его запах на коже.

— Я позвоню, — сказала она, уже стоя у двери.

— Звони, — ответил он.

На улице было тихо. Эльвира шла к остановке, и мокрый асфальт блестел под ногами. Дома её ждал Андрей — с его осторожными вопросами, с его тёплыми ладонями, с его верой в то, что у них всё серьёзно. А она шла и понимала: в её жизни снова появился Павел. Не воспоминание, не случайность — живой человек, который варил ей кофе и смотрел так, будто знал, что она вернётся.

И она вернётся. Она уже знала это — так же ясно, как знала, что Андрею не скажет ни слова. Потому что ради новых встреч с Павлом она готова была обманывать. Спокойно, расчётливо, без мучительных угрызений. Просто потому, что иначе уже не могла.