Теперь Эльвира всё чаще встречалась с Павлом. Не созванивалась подолгу, не выдумывала поводов — просто писала короткое «я сегодня могу», и он отвечал адресом. Иногда это была его квартира на восьмом этаже, с окнами на запад и вечно приоткрытой балконной дверью. Иногда — студия друга, пустая, с матрасом на полу и чужими холстами у стены. Эльвира входила, снимала пальто, и уже в прихожей его ладони ложились ей на бёдра, а губы находили шею — сразу, без предисловий.

В отличие от первой случайной встречи, теперь в этом не было ни неловкости, ни вопроса «а что мы делаем?». Она знала, зачем идёт. Знала, что будет дальше: как он прижмёт её к стене, как стянет с неё платье, как она сама расстегнёт его ремень, торопясь, потому что ждала этого с самого утра. Она приходила осознанно — получить то, чего не просила и не ждала от Андрея. Сексуальное удовольствие, простое и полное, без обязательств и без разговоров о чувствах. Павел брал её жадно, умело, доводил до дрожи, до крика в подушку, до пустоты в голове, после которой хотелось лежать молча и смотреть в потолок. И она лежала. И уходила, не оглядываясь.

А с Андреем были поцелуи. Мягкие, осторожные, в подъезде у двери или на заднем ряду кинотеатра. Походы в кино — он всегда брал попкорн с карамелью, потому что помнил, что солёный она не любит. Концерты, где он стоял сзади, обнимая её за плечи, и она чувствовала его дыхание у виска. Разговоры об учёбе — про курсовую, про строгого преподавателя, про то, куда подавать документы после выпуска. С Андреем было тепло, спокойно и правильно. Настолько правильно, что иногда, возвращаясь от Павла, Эльвира ловила себя на мысли: она больше не знает, где настоящая.

Она думала об этом всё чаще — по дороге от Павла, в метро, глядя в тёмное стекло вагона на собственное отражение. С Павлом было просто: прийти, раздеться, получить своё и уйти. С Андреем всё было иначе, и, может быть, именно поэтому они до сих пор не перешли эту черту. Почти два года. Почти два года поцелуев в подъезде, тёплых ладоней на плечах в концертном зале, карамельного попкорна на заднем ряду. И ни разу — ничего больше.

А ведь это было странно. Она сама не могла бы объяснить, почему так вышло. С Андреем было хорошо, спокойно, правильно — настолько правильно, что иногда хотелось проверить, есть ли в этом правильном месте хоть что-то живое, жадное, настоящее. То, что она без труда находила у Павла.

Когда мама сказала, что уезжает на выходные к сестре, Эльвира ответила не сразу. А вечером написала Андрею: «Приезжай в пятницу. Останешься до воскресенья. Будет сюрприз». Он переспросил, что за сюрприз, и она не ответила — только поставила смайлик. Пусть думает.

Андрей приехал в пятницу вечером, с рюкзаком и пакетом из супермаркета. В пакете оказались вино, сыр и виноград — как будто они собирались ужинать, а не делать то, что она задумала. Он разделся в прихожей, повесил куртку, поставил рюкзак у стены и посмотрел на неё внимательно, чуть дольше обычного.

— Ну и что за сюрприз? — спросил он, улыбаясь, но в голосе уже проскользнуло что-то другое — настороженное, ожидающее.

Эльвира взяла у него пакет, поставила на пол и подошла ближе. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне.

— Узнаешь, — сказала она. — Но, кажется, ты уже догадался.

Андрей не отвёл взгляда. Он смотрел на неё так, будто ждал этого давно — и всё равно не верил, что это происходит.

Андрей шагнул к ней — не быстро, как будто всё ещё давал ей время передумать. Но Эльвира не отступила. Тогда он положил ладони ей на лицо, осторожно, будто держал что-то хрупкое, и поцеловал.

Поцелуй вышел мягким, как всегда. Тёплым, неторопливым, с лёгким привкусом мятной жвачки. Его губы двигались бережно, спрашивали, а не требовали. Так целовал только Андрей — и, может быть, именно поэтому в голове у Эльвиры, как назло, всплыл Павел.

Павел целовал иначе. У него не было этой осторожности. Он сразу прижимал её к стене, вжимался всем телом, и губы у него были жёсткие, требовательные, как будто он уже знал, что она ответит, и не собирался ждать. Его язык сразу оказывался у неё во рту, глубоко, настойчиво, а ладони уже лезли под платье, сжимали бёдра, задирали подол. С Павлом поцелуй никогда не был просто поцелуем — он всегда был началом, первым движением к тому, ради чего она пришла.

Андрей всё ещё целовал её — мягко, бережно, с той самой нежностью, от которой у неё раньше подгибались колени. Его большие пальцы гладили её скулы. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился.

А Эльвира стояла в прихожей своей квартиры, отвечала на его поцелуй и видела перед собой другого мужчину. Видела, как Павел смотрит на неё сверху вниз, расстёгивая ремень. Слышала его дыхание — тяжёлое, сбитое. Чувствовала, как его ладонь ложится ей на затылок, сжимает волосы, наклоняет голову так, как ему нужно.

И это её не останавливало.

Наоборот. Она подалась вперёд, прижалась к Андрею плотнее, запустила пальцы в его волосы на затылке — короткие, мягкие, совсем не такие, как у Павла. Она целовала его глубже, чем обычно, и, может быть, впервые за два года в этом поцелуе было что-то жадное. Что-то от Павла.

Андрей почувствовал это — она поняла по тому, как дрогнули его пальцы на её лице, как он на секунду замер. Но не отстранился. Только выдохнул ей в губы и поцеловал снова, уже смелее, будто она наконец пустила его дальше.

А Эльвира закрыла глаза и позволила себе не выбирать. Пусть будет Андрей — здесь, сейчас, с его тёплыми ладонями и осторожными губами. А Павел останется там, в голове, как тень, как привкус, как то, чего Андрей не знает и, может быть, никогда не узнает.

Она не остановилась. Она потянула Андрея за ворот свитера, притянула ближе, и он сделал шаг, прижав её спиной к стене прихожей — почти так же, как это делал Павел. Почти.

Она потянула Андрея за ворот свитера, притянула ближе, и он сделал шаг, прижав её спиной к стене прихожей — почти так же, как это делал Павел. Почти.

Андрей не стал ждать, пока она передумает. Он подхватил её под бёдра, поднял, и Эльвира обхватила его ногами, чувствуя, как напряглись его руки. Он понёс её в комнату, не разрывая поцелуя, и опустил на кровать. Свитер полетел на пол, за ним — её платье. Впервые за два года между ними не осталось ткани, только кожа, дыхание и тишина квартиры, в которой не было никого, кроме них.

Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза, и Эльвира выгнулась под ним, впившись пальцами в его плечи. Андрей двигался осторожно, будто всё ещё боялся сделать больно, но с каждым толчком становился увереннее, слышал её дыхание, ловил каждый стон. Она кончила первой — негромко, уткнувшись лицом ему в шею, и он следом, сдавленно выдохнув её имя.

Они не вылезали из постели до утра. Засыпали, просыпались, снова тянулись друг к другу. Утром Эльвира сварила кофе, Андрей нарезал сыр, и они ели прямо в кровати, сидя на смятых простынях. Потом снова занимались любовью — уже не так осторожно, смелее, жаднее. Днём пили чай на кухне, стоя босиком на холодном полу, и возвращались в постель. Так прошли все выходные: кровать, кухня, кофе, чай, его руки, её губы, и снова кровать.

В воскресенье вечером Андрей собрал рюкзак. В прихожей поцеловал её долго, прижав к себе, и сказал, что позвонит, как доедет. Эльвира закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире пахло им, и простыни ещё хранили тепло. Она постояла так с минуту, потом прошла на кухню, налила себе чай и села у окна. Выходные кончились. Завтра — учёба, и где-то в телефоне — непрочитанное сообщение от Павла.

Эльвира взяла телефон и открыла сообщение от Павла. Оно было коротким, как всегда: адрес и время. Она написала в ответ одно слово — «иду» — и отложила телефон на подоконник.

В квартире было тихо. Чай остывал в кружке, за окном темнело. Эльвира встала, сняла домашнее платье и осталась в нижнем белье — простом, хлопковом, том самом, которое Андрей осторожно стягивал с неё все выходные. Накинула плащ, затянула пояс, сунула ноги в кроссовки и вышла, не взглянув в зеркало.

По дороге она думала об Андрее. О том, как он смотрел на неё, когда входил, — будто боялся, что она исчезнет. О его ладонях, тёплых и бережных. С ним было хорошо. По-настоящему хорошо, как бывает, когда тебя любят и не торопят. Но сейчас она шла к Павлу, и с каждым шагом внутри поднималось другое — острое, нетерпеливое, то, чего Андрей не давал, потому что не знал, что так можно.

Павел давал ей другой секс. Другое наслаждение — без границ, без табу. С ним не нужно было быть нежной, не нужно было бояться, что подумаешь о ней плохо. С ним можно было хотеть всего, просить, требовать, стонать в голос, царапать спину и не извиняться. С Павлом она не была той Эльвирой, которая варит кофе по утрам и смеётся над шутками Андрея. Она была другой — жадной, мокрой, распахнутой настежь.

Она поднялась на восьмой этаж. Дверь открылась раньше, чем она успела нажать звонок. Павел стоял на пороге, босой, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на неё так, будто знал, что под плащом ничего нет.

— Долго, — сказал он.

Эльвира шагнула через порог, и он сразу прижал её к стене, запустил руку под плащ, нащупал бедро, сжал. Она выдохнула и подалась ему навстречу, чувствуя, как всё, что было с Андреем, отступает куда-то далеко — в другую жизнь, которая осталась за закрытой дверью.

Павел не стал тратить время. Он рванул пояс плаща, распахнул его, и Эльвира осталась перед ним в одном белье — простом, хлопковом, том самом, которое Андрей стягивал с неё все выходные. Павел окинул её взглядом, усмехнулся уголком рта и провёл ладонью от шеи вниз, до резинки трусов.

— Скучала, — сказал он не вопросом.

Она не ответила — просто потянулась к его ремню, расстегнула, дёрнула вниз молнию. Павел перехватил её запястья, развернул лицом к стене, прижался сзади. Его член уже стоял, твёрдый, и он тёрся им о её ягодицы сквозь тонкую ткань, пока его руки сжимали её грудь, мяли, тянули соски через лифчик. Эльвира застонала, упёрлась ладонями в стену, выгнулась.

— Проси, — выдохнул он ей в затылок.

— Хочу тебя, — сказала она сразу, без игры. — Сейчас. Прямо здесь.

Он стянул с неё трусы, не церемонясь, развернул к себе и подхватил под бёдра. Эльвира обхватила его ногами, и он вошёл резко, до конца, без подготовки — она была уже мокрая, текла по бёдрам. Павел двигался быстро, жёстко, вбивая её в стену, и она кричала в голос, царапала его плечи, ловила ртом воздух. Он наклонил голову, поймал её сосок губами, прикусил, и она всхлипнула от остроты.

— Ещё, — просила она. — Жёстче.

Он трахал её так, что спина билась о стену, и Эльвира кончила — резко, с криком, сжавшись вокруг него. Павел не остановился. Он вышел, спустил её на пол, и она сама опустилась на колени, взяла его член в рот, глубоко, до горла, глядя снизу вверх. Он запустил пальцы ей в волосы, задал ритм, и она не отводила взгляда, пока он двигался в её рту.

— Кончи мне в ротик, — сказала она, отстранившись на секунду, и снова взяла его.

Павел выдохнул сквозь зубы, толкнулся глубже и кончил — горячо, солоно, ей на язык. Эльвира проглотила всё, до капли, и облизнула губы.

Павел смотрел на неё сверху, всё ещё тяжело дыша, и вдруг усмехнулся.

— А Андрей тебя на выходных не кормил?

Эльвира почувствовала, как заливаются краской щёки. Она отвела взгляд, но голос не дрогнул.

— Андрей — это другое.