Жара в тот август стояла такая, будто само небо прижалось к раскалённому асфальту.

В моей комнате, даже с открытым настежь окном, было нечем дышать. Воздух густой, сладковатый от запаха цветущей липы с улицы, смешивался с более тонким, знакомым ароматом маминых духов – что-то цветочное, дорогое.

Она, Елена - моя мать, была той еще женщиной: стройная, как подросток, но с таким бюстом, что взгляд мужчин на улице к ней прилипал, будто магнитный. А ей – плевать, ходила в своих обтягивающих платьях, улыбалась лучезарно, и только в глазах иногда мелькала какая-то усталая, взрослая скука. Овдовела она рано, меня одна поднимала.

Марина - подруга моей мамы, мать Анны, моей лучшей подруги с детства.

У неё была такая же "беда", в смысле – такие же выдающиеся формы.

Они с мамой были как сёстры: обе красотки, обе одинокие, обе с одним ребёнком на руках.

Когда у Марины в квартире прорвало трубы и начался адский ремонт, вопрос, где им пожить пару дней, даже не стоял. Мама, не долго думая, махнула рукой:

—Конечно, к нам! Анютка в Сашину комнату, я с Маринкой в моей спальне потеснимся.

Так Анна оказалась в моей комнате. На раскладушке у стены.

Нам обоим было по девятнадцать, мы видели друг друга в пижамах и больными, делили последнюю жвачку в школе и секреты про первых парней и девушек.

Но спать в одной комнате… Это было другое. Особенно в такую жару.

Аня приехала с одним рюкзаком. Надела на ночь какие-то короткие шорты и старенькую, явно не новую, белую футболку. Тонкая ткань, в луне, падающей из окна, стала почти прозрачной.

Я отворачивался к стене, сжимая кулаки под простынёй, и думал о чём угодно, только не о её силуэте там, в трёх шагах. О спорте. Об учёбе. О том, что завтра нужно поменять лампочку в ванной.

– Саш… Ты не спишь? – её шёпот прорезал густую, жаркую тишину.

– Нет, – буркнул я в стену.

– Жарко до дури. Как в бане.

– Угу.

Тишина снова упала между нами, тяжёлая, звонкая. Потом я услышал, как скрипнула раскладушка, шорох шагов. Я обернулся.

Она стояла посреди комнаты, освещённая полосой лунного света. Футболка облегала её грудь – не такую огромную, как у наших матерей, но полную, упругую. Соски, твёрдые от прохлады или от чего-то ещё, четко вырисовывались под белой тканью.

– Я… я не могу. Пойду попью воды, – сказала она, не глядя на меня, и выскользнула за дверь.

Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по телу разливается знакомое, постыдное напряжение.

—Чёрт. Она же как сестра. Почти.- думал я.

Прошло минут десять, а её всё не было. И из-за стены, из маминой спальни, стали доноситься звуки. Сначала приглушённый смех. Мамин, низкий и бархатный, и Маринкин, более звонкий. Потом смех стих. Послышались шёпоты, перемежающиеся тихими, странными всхлипами. Что они там делают?

Я встал с кровати, босиком, и прильнул ухом к стене. Старая хрущёвка, стены – картонные. Слышно было почти отчётливо.

– …уже взрослые, а всё как дети, – это голос Марины, сдавленный, будто она говорила, лёжа на животе.

– А что делать? – вздохнула мама. – Мой-то смотрит на твою Аньку, как волк, но боится пошевелиться. И она дурочка… краснеет, когда он в комнату заходит.

– Надо помочь. Стесняются.

—-Помочь? -Я нахмурился.

Потом раздался новый звук. Долгий, влажный поцелуй. Но не обычный. Это был звук, от которого кровь ударила мне в голову и мгновенно прилила ниже пояса. Звук открытых, жадных ртов.... Всхлип..... Ещё один....

– Лен… – прошептала Марина, и в этом шёпоте была такая знакомая мне по фильмам для взрослых хрипотца, что у меня подкосились ноги.

– Тише… – ответила мама, и её голос звучал непривычно низко, густо, по-кошачьи. – Они через стенку услышат…

А потом – тихий стон. Мамин. И шорох одежды. И ещё один звук – тот самый, влажный, прерывистый, который не оставлял сомнений. Они… они там…

Я отпрянул от стены, сердце колотилось где-то в горле. В голове смешались обрывки мыслей: мама… и тётя Марина… Они… А где Аня? Она слышит это?

Дверь в комнату тихо скрипнула.я быстро ретировался в свою кровать.

На пороге стояла Аня. В руке у неё стакан воды. Глаза её были огромными, тёмными в полумраке.

Она смотрела не на меня, а куда-то мимо, на стену, за которой сейчас происходило нечто немыслимое. Щёки пылали.

– Ты… – начала она и запнулась, глотнув воды. – Ты тоже слышишь?

Я только кивнул, не в силах вымолвить слово. Звуки из-за стены не стихали. Теперь к хлюпающим, сочным звукам поцелуев добавились тихие, ритмичные похлопывания, приглушённые стоны, сдерживаемые рыдания. Марина что-то беззвучно повторяла, а мама отвечала короткими, отрывистыми фразами: «Да… вот так… ещё…».

Аня медленно поставила стакан на комод. Потом повернулась ко мне.

В её взгляде не было прежней детской простоты. Там было смятение, стыд, испуг… и что-то ещё. Что-то тёплое, липкое, опасное.

– Они… они что, делают это? – прошептала она, и её голос дрогнул.

– Похоже на то, – выдавил я.

В этот момент из-за стены донёсся особенно громкий, срывающийся стон Марины, перешедший в низкий, удовлетворённый вой моей матери. Потом – тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием.

Аня закрыла глаза. Её грудь высоко вздымалась под тонкой тканью футболки. Я видел, как быстро бьётся сонная артерия на её шее.

– Боже… – выдохнула она. – Я… я всё видела.

Я остолбенел.

– Что?

– Когда вышла попить… Дверь в спальню была приоткрыта. Я… я заглянула. – Она открыла глаза. В них стояли слёзы. – Они были на кровати. Мама… твоя мама… она была сверху. Они были голые. Совсем. И твоя мама… она… она делала маме такое… языком… – Аня сглотнула, не в силах продолжить.

Картина встала перед моими глазами с пугающей, обжигающей ясностью. Моя мать, с её идеальным телом, её огромной, тяжёлой грудью, нависшая над Мариной… Я чувствовал, как мой член, и так напряжённый от звуков, стал каменным, болезненно тугим под простынями.

Аня посмотрела на мою кровать, на складку одеяла в районе моего паха, и её взгляд вдруг стал понимающим. Не детским. Женским.

– Ты… возбуждён, – констатировала она тихо, без осуждения.

Я не стал отрицать. Кивнул, сжимая зубы.

Звуки из спальни возобновились. Теперь они были другие – медленные, ленивые, будто после первой, самой острой волны. Слышалось шлёпанье влажной плоти, прерывистое дыхание, бормотание.

– Они сказали… что хотят нам помочь, – прошептала Аня, делая шаг ко мне. – Стесняемся, говорили.

Ещё шаг.

Теперь она стояла вплотную. Я чувствовал исходящее от её тела тепло, запах её кожи – чистый, с оттенком мыла и чего-то сладкого, девичьего.

– Может… может, не нужно стесняться? – сказала она, и её рука дрогнувшими пальцами коснулась моей руки.

Прикосновение было как удар током. Я схватил её за руку. Кожа была горячей, влажной. Я потянул её к себе. Она не сопротивлялась. Её тело прижалось ко мне, мягкое, податливое. Я почувствовал упругость её груди через две тонкие ткани – её футболку и мою майку. Её дыхание стало частым, прерывистым.

– Аня… – прошептал я, теряя остатки рассудка.

– Я тоже… я слышала, как они… и мне стало так странно… жарко… – призналась она, запрокидывая голову.

Мои губы нашли её губы. Поцелуй был не таким, как в кино. Он был жадным, неумелым, влажным. Мы сталкивались зубами, давились, но не отпускали друг друга. Её язык робко коснулся моего, и я почувствовал, как всё внутри переворачивается.

Мои руки сами потянулись к её груди. Я обхватил её правую грудь через футболку. Она была полной, тяжёлой, идеально ложилась в мою ладонь. Сосок твёрдый, как горошина. Аня вздохнула мне в рот и прижалась сильнее.

– Саша… – простонала она, и её руки потянулись к моим плечам, к шее, вцепились в волосы.

Я стал снимать с неё футболку. Она помогла, подняв руки. Футболка соскользнула на пол.

В лунном свете её грудь была совершенной. Белой, с тёмно-розовыми, налитыми сосками. Я наклонился и взял один сосок в рот. Аня вскрикнула, её тело выгнулось.

Я лизал, посасывал, покусывал этот нежный бугорок, а другой рукой мял вторую грудь. Она стонала, её пальцы впивались мне в спину.

Потом она потянулась к моим шортам, дрожащими пальцами расстёгивая пуговицу. Шорты упали.

Я сидел перед ней полностью обнажённый, мой член, толстый и тёмный от возбуждения, стоял почти вертикально, подрагивая. Аня замерла, рассматривая его широко раскрытыми глазами.

– Боже… – выдохнула она. – Он… огромный.

– Не бойся, – прошептал я, хотя сам был на грани.

– Не боюсь, – ответила она решительно и опустилась передо мной на колени.

Я замер от шока. Её тонкие пальчики обхватили мой ствол у основания. Прикосновение было прохладным, нежным. Потом она наклонилась и, не сводя с меня глаз, коснулась губами головки.

Горячее, влажное прикосновение заставило меня вздрогнуть всем телом. Она облизнула её, как мороженое, потом осторожно взяла в рот.

Ощущение было неописуемым. Её рот был горячим, тесным, язык скользил по самой чувствительной части. Она двигалась медленно, неуверенно, иногда касалась зубами, но от этого было только горячее.

Я смотрел сверху на её склонённую голову, на то, как её губы обтягивают мой член, и думал, что сейчас взорвусь.

Из-за стены доносились такие же звуки – хлюпающие, влажные. Они делали то же самое. Наши матери. И это знание сводило с ума.

– Аня… я сейчас… – простонал я.

Она вынула член изо рта, на губе блестела слюна.

– Нет. Не здесь. Ложись.

Она встала, скинула шорты и трусики одним движением. Её тело, освещённое луной, было бледным, чистым холмом.

Тонкая талия, округлые бёдра, и между ними – аккуратная, уже влажная от возбуждения щель, прикрытая тёмными, курчавыми волосиками.

Я рухнул на кровать. Она последовала за мной, пристроившись сверху.. Одной рукой она снова взяла мой член, направила его к себе. Головкой она провела по своей щели, сверху вниз, смазывая её собственной влагой и её слюной. От этого движения мы оба застонали.

– Входи… – приказала она, и её голос звучал хрипло, по-взрослому.

Я упёрся руками в её бёдра и медленно, преодолевая тугое, горячее сопротивление, вошёл в неё.

Аня закинула голову назад, издав долгий, сдавленный стон. Её внутренности обхватили меня невероятно тесно, влажно, пульсирующе. Я замер, давая ей привыкнуть. Её лицо исказилось от смеси боли и наслаждения.

– Боже… как хорошо… – прошептала она и сама начала двигать бёдрами, понемногу.

Я не выдержал и начал двигаться навстречу. Сначала медленно, потом быстрее. Наши тела стали встречаться в резком, влажном ритме.

Звук наших тел – шлёпки кожи о кожу, хлюпанье смазки – смешивался с такими же звуками из-за стены. Это была самая пошлая, самая развратная симфония на свете.

Аня, сидя на мне верхом, закатывала глаза от наслаждения. Её груди прыгали в такт нашим толчкам. Я поднялся, сел, чтобы лучше видеть её, и притянул её к себе, жадно прильнув губами к её соску. Она обвила мою шею руками, её дыхание стало частым, прерывистым.

– Да… вот так… Саша, да… – стонала она, и в её голосе слышался тот же оттенок, что был у наших матерей за стеной.

Я перевернул её, уложил на спину, раздвинул её длинные ноги и вошёл снова, теперь уже глубже, сильнее. Она обхватила меня ногами за спину, впиваясь пятками, и начала двигаться мне навстречу.

Её тело подо мной было влажным, податливым, полностью отдавшимся. Каждый толчок заставлял её вскрикивать, и эти крики она уже не пыталась заглушить – они вырывались наружу, звонкие и постыдные, смешиваясь с приглушёнными стонами наших матерей за стеной.

Казалось, комната, да вся эта душная летняя ночь, наполнились одним и тем же жарким, животным гулом похоти.

Я ускорился, чувствуя, как волна нарастает где-то в глубине живота, как сжимаются мышцы, готовые к разряду. Голова плыла, в ушах стоял звон.

Я смотрел на лицо Анны – запрокинутое, с полуоткрытым ртом, с блестящими от слёз глазами.

Она была не той девочкой с песочницы. Она была женщиной, жаркой и влажной, принимающей меня в себя с таким первобытным, искренним желанием, что все мысли о стыде, о долге, о том, что она «как сестра», сгорели без остатка.

– Я сейчас… Аня, я… – зарычал я, и мои толчки стали хаотичными, глубинными.

– В меня… – выдохнула она в ответ, обхватив моё лицо ладонями и притягивая к поцелую. – Кончи в меня, Саш, пожалуйста…

Её слова, такие грязные и такие желанные, стали последней каплей. Спазм вырвался из меня мощной, пульсирующей волной. Я вжался в неё до упора, чувствуя, как моё семя бьёт в её нутро, горячее и обильное.

Тело Анны содрогнулось в ответ, её внутренние мускулы сжали меня в последней, мелкой судороге, её ноги дрожали у меня на бёдрах. Она тихо завыла, закусив губу, и её глаза на мгновение закатились, показав белки.

Я рухнул на неё, не в силах удержать свой вес, чувствуя, как её потное тело прилипает к моему.

Мы лежали, тяжело дыша, в полной тишине. Даже из-за стены больше не доносилось ни звука – там тоже, видимо, всё закончилось. Было слышно только наше прерывистое дыхание и далёкий гул ночного города.

Первым заговорил я.

– Боже…

– Угу, – простонала она в ответ, её пальцы лениво водили по моей мокрой спине.

Я осторожно выскользнул из неё, и её тело вздрогнуло от этого движения. Мы лежали бок о бок, глядя в потолок. Между ног у неё, на простыне, осталось мокрое пятно – смесь её соков и моей спермы. От этого зрелища снова ёкнуло внизу живота, но тело было полностью опустошено.

– Что теперь? – прошептала она.

– Не знаю, – честно ответил я.

Но мне не хотелось думать. Не хотелось анализировать, что только что произошло и что это значит для нас, для наших матерей. Я просто повернулся на бок и притянул её к себе, чувствуя, как её спина прижимается к моей груди. Она пристроилась, как будто всегда так спала, её попка мягко упиралась в мой уже мягкий член.

Так мы и уснули – липкие, усталые, пахнущие сексом и друг другом.

Утро встретило нас резким солнечным лучом и голосами на кухне.

Пахло кофе и яичницей. Я открыл глаза.

Аня уже не лежала рядом – она стояла у комода, спиной ко мне, и натягивала те самые короткие шорты.

В лучах утра её тело казалось ещё более хрупким и прекрасным, а на бледной коже её бедра я различил два синеватых пятна – следы от моих пальцев. Чувство стыда и дикой гордости смешались внутри.

Она почувствовала мой взгляд и обернулась. Щёки покраснели, но в глазах не было паники. Была какая-то новая, глубокая усталость и… понимание.

– Они уже встали, – тихо сказала она. – Надо выходить.

Мы молча оделись. Я натянул майку и шорты, стараясь не смотреть на мятую простыню с явными следами нашей ночи.

Аня первым делом накинула свою белую футболку – ту самую, почти прозрачную. Теперь, зная, что под ней, я с трудом сдерживал взгляд.

Вышли в коридор. Из кухни доносился смех – лёгкий, беззаботный. Мамины голоса. Такие обычные, будто ничего не произошло.

Мы зашли на кухню.

Мама, Елена, стояла у плиты в своём тонком шёлковом халате, подвязанном на талии. Халат был распахнут, и под ним виднелась только короткая ночнушка. Она переворачивала яичницу, улыбаясь чему-то своему. Тётя Марина сидела за столом, обхватив чашку с кофе длинными, ухоженными пальцами. На ней была мамина ночнушка – я её узнал.

Они обе выглядели удивительно отдохнувшими, сияющими. На их шеях, в декольте, я заметил красноватые пятна. Засосы. Несколько штук.

Мама обернулась, увидела нас, и её улыбка стала чуть шире, лукавее.

– О, проснулись наши пташки! Ну как, спалось? Не жарко было? – спросила она, и в её голосе прозвучал какой-то едва уловимый, двусмысленный подтекст.

Аня молча опустила глаза, села за стол. Я пробормотал что-то невразумительное про «нормально» и тоже пристроился.

– Кофе? – предложила Марина, её взгляд скользнул по мне, потом по Ане, и в её глазах мелькнуло что-то знающее, почти матерински-снисходительное.

– Выглядите как после тяжёлой ночи. Совсем не выспались.

Я чувствовал, как горит лицо. Мама поставила перед нами тарелки с яичницей и сосисками.

– Ешьте, – сказала она и, проходя мимо меня, небрежно положила руку мне на плечо. Её пальцы слегка сжали мышцу.

– Мой взрослый уже совсем.

Завтрак проходил в странной атмосфере. Мамы болтали о планах на день, о ремонте у Марины, о какой-то распродаже.

Мы с Аней молча ковыряли еду вилками, изредка переглядываясь. Но каждый раз, когда наши взгляды встречались, по телу пробегала горячая волна – воспоминания о вчерашнем были слишком свежи, слишком телесны.

Потом мама вдруг сказала:

– Кстати, сегодня такая духота опять обещают. Мы с Мариной думали съездить на озеро, на весь день. Купаться, загорать. Вам, наверное, скучно будет с двумя старухами?

Она посмотрела на нас с Мариной, и между ними промелькнул какой-то быстрый, понимающий взгляд.

– Нет, что вы… – начала Аня.

– Вы оставайтесь дома, – мягко, но настойчиво перебила Марина. – Отдохните. В квартире одни. Можете… телевизор посмотреть. Музыку послушать.

Фраза «в квартире одни» повисла в воздухе, налитая скрытым смыслом. Они всё знали. Они всё слышали. И они… одобряли? Помогали, как и говорили?

После завтрака они быстро собрались, весело болтая, как две девчонки. Мама, уходя, на прощанье поцеловала меня в щёку, и её губы задержались на секунду дольше обычного.

– Веди себя хорошо, – прошептала она мне на ухо, и её дыхание пахло кофе и её духами. – И… пользуйся моментом.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Мы с Аней остались стоять посреди кухни, среди грязной посуды и запаха еды.

– Они всё знают, – сказала Аня без эмоций.

– Да.

Мы помыли посуду молча, плечом к плечу. Когда я ставил последнюю тарелку на сушилку, её рука легла мне на поясницу.

– Саша…

Я обернулся. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах снова горел тот самый ночной огонёк.

– Они же сказали… пользоваться моментом.

Она потянула меня за руку из кухни, не в мою комнату, а в мамину спальню. Дверь была открыта. Комната была залита солнцем, постель аккуратно застелена, но в воздухе всё ещё витал сладковатый, знакомый запах – смесь маминых духов, женской кожи и чего-то ещё..... сексуального.

Аня толкнула меня на кровать – ту самую широкую двуспальную, где прошлой ночью наши матери занимались любовью.

– Ты хочешь здесь? – спросил я, и голос мой сорвался.

В ответ она вскарабкалась на меня сверху, расседлав мои бёдра своими коленями. На ней была только та футболка и шорты. Она была без трусиков – я понял это, когда её промежность, уже тёплая и влажная, прижалась к моему члену через две тонкие ткани.

– Здесь пахнет ими, – прошептала она, наклоняясь ко мне. Её губы коснулись моих. – Пахнет тем, что они делали. Это… заводит.

Она была права. Знание того, что на этом самом месте её мама и моя мама ласкали друг друга, что здесь лежали их обнажённые тела, сводило с ума. Мой член моментально напрягся, упираясь в её шорты.

Аня принялась раздевать меня с какой-то новой, хищной решимостью. Скинула с меня майку, стащила шорты и нижнее бельё.

Потом она поднялась на колени и, не сводя с меня глаз, сняла свою футболку. Груди её покачнулись, соски уже были твёрдыми, тёмно-розовыми. Потом она расстегнула шорты и медленно стянула их, открывая взгляду ту самую аккуратную щёлочку, прикрытую тёмными кудряшками. Она была блестящей от возбуждения.

– В прошлый раз это было быстро, – сказала она, её голос звучал низко и странно соблазнительно. – Сейчас… сейчас я хочу всё иначе.

Она опустилась между моих ног, взяла мой член в руку и, не отрывая взгляда, медленно, с наслаждением облизнула головку, потом провела языком по всей длине ствола.

Я застонал, впиваясь пальцами в простыню. Она умело, будто делала это сто раз, взяла меня в рот, поглощая почти до самого основания. Её губы плотно обхватили меня, язык работал то у головки, то у уздечки. Она то опускалась глубже, заставляя меня чувствовать лёгкое касание нёба, то поднималась, оставляя только кончик во рту и играя им языком.

Я смотрел на её склонённую голову, на то, как её скулы работают, и думал, что такого мастерства не может быть у девушки после первого раза. Но тут я вспомнил – её мама, Марина, за стеной… Мама говорила что-то про язык… Возможно, Аня не просто подсмотрела. Возможно, она… научилась?

Она сосала меня долго, мучительно медленно, доводя до грани, но останавливаясь в последний момент. Потом она поднялась, её губы блестели, и перелезла через меня, повернувшись спиной. Она встала на четвереньки, её упругая, бледная попка оказалась прямо перед моим лицом, а между сомкнутых бёдер виднелась розовая, мокрая щель.

– Лижи меня, – приказала она через плечо, и в её голосе звучала не просьба, а требование. – Как твоя мама лизала мою маму.

От этих слов меня будто ударило током. Но запретное желание было сильнее стыда. Я притянул её за бёдра к своему лицу и, без лишних прелюдий, упёрся языком в её клитор.

Она взвыла.

Её сок был терпким, чуть кисловатым, безумно возбуждающим. Я работал языком так, как сам мечтал когда-то в самых пошлых фантазиях – быстро, жёстко, сосредоточившись на том самом бугорке, который сейчас был твёрдым, как пуговица.

Я водил языком по всей её щели, задерживался на входе, проникал внутрь, чувствуя, как её внутренние мускулы сжимаются в ответ.

Аня стонала, её тело дёргалось, она отталкивалась руками и снова прижималась ко мне, требуя больше.

– Да… вот тут… Боже, Саш… – она рухнула грудью на кровать, подставив свою попку ещё выше.

Я прибавил темп, одной рукой раздвинув её половые губы для лучшего доступа, другой – похлопывая по её упругой заднице.

Она закричала, когда мои пальцы коснулись ануса, но не отпрянула, а, наоборот, подвинулась навстречу. Это была немыслимая, абсолютная распущенность, и она сводила с ума.

Её оргазм накатил внезапно – её тело затряслось в мощных конвульсиях, из горла вырвался долгий, срывающийся вопль. Она кончила на моём лице, её соки текли по моему подбородку. Я не останавливался, пока её судороги не стали слабее.

Потом она, вся мокрая и дрожащая, развернулась, оттолкнула меня на спину и, не дав опомниться, насадила себя на мой член сверху.

Она села на меня полностью, одним резким движением, и замерла, закатив глаза от переполняющих ощущений.

– Теперь… моя очередь, – прошептала она и начала двигаться.

Она двигалась не так, как прошлой ночью – неуверенно и робко. Она двигалась как опытная наездница, находя нужный угол, нужный ритм. Она то поднималась почти полностью, оставляя во мне только головку, то опускалась, принимая меня целиком, с лёгким, влажным шлёпком. Её руки упёрлись мне в грудь, голова была запрокинута, длинные волосы касались моих бёдер. Я схватил её за талию, помогая, направляя, но она была главной.

Солнечный свет заливал её тело, играл на капельках пота между грудями. Я мог видеть всё – как её животик напрягается, как её внутренние мышцы сжимают мой член.

Картина была настолько откровенной, пошлой и прекрасной, что дыхание перехватило. Она ускорилась, её бёдра заходили ходуном, ударяясь о мои кости влажными, гулкими шлепками. По комнате разносился звук нашего соития, смешанный с её хриплыми стонами и моим тяжёлым дыханием.

– Да… Саша… вот так… – выдыхала она, и на её лице застыла гримаса чистейшего, ничем не прикрытого сладострастия.

Я чувствовал, как нарастает знакомая волна. Но в этот раз я хотел большего. Я хотел видеть её в самом унизительном, самом животном положении.

Я резко перевернул её, сбросив с себя. Она ахнула от неожиданности, оказавшись на спине. Я встал на колени между её ног, раздвинул их шире, почти до предела, и, приподняв её бёдра, вошёл снова. Эта поза была глубже. Я чувствовал каждую складочку, каждое пульсирующее сжатие её влагалища. Я навис над ней, упираясь руками в изголовье кровати, и начал долбить её с такой силой, что кровать заскрипела и застучала о стену.

– О да! Вот так! Жёстче! – кричала Аня, её ноги обвили мою спину, пятки впились в ягодицы.

Её груди тряслись в такт моим яростным толчкам, соски налились до тёмно-бордового цвета. Я наклонился и схватил её за шею одной рукой – не душа, а просто держа, чувствуя под пальцами бьющуюся жилу.

Это владение, этот контроль сводил с ума нас обоих. Она закатила глаза и высунула кончик языка, словно провоцируя.

Мы приближались к кульминации вместе. Её тело начало содрогаться мелкой дрожью, внутренние мускулы стали хаотично сжиматься. Я знал, что она близка.

– Кончай со мной, – прохрипел я. – Давай вместе.

– Да… я… я кончаю! – вырвалось у неё, и её тело выгнулось дугой. Её оргазм накрыл её с такой силой, что она закричала не своим, хриплым голосом, и её ногти вонзились мне в предплечья.

Вид её конвульсирующего тела, её потерянное от наслаждения лицо стали триггером для меня. Я вытащил член и, через мгновение, горячими, густыми струями облил её живот и грудь.

Сперма ложилась белыми полосами на её бледную кожу, капала с сосков. Она лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами, не пытаясь стереть это.

Мы замерли так на несколько минут. Потом я рухнул рядом, полностью опустошённый.

Солнечный луч скользил по её груди, подсыхающая сперма начинала блестеть. Запах секса в комнате был густым, осязаемым, смешиваясь с запахом маминых духов на простынях.

Аня первая открыла глаза. Она подняла руку и провела пальцем по собственному животу, собирая каплю моей спермы. Поднесла палец к губам, посмотрела на меня, и медленно, не отрывая взгляда, облизала его.

– На вкус как… как солёное море, – сказала она задумчиво.

От этого простого, но невероятно развратного жеста мой член дёрнулся, пытаясь снова наполниться кровью, но тело не слушалось.

Мы полежали ещё немного, потом нехотя поднялись. Следы нашей бурной деятельности были везде – на простынях, на нас самих. Аня собрала с себя моё семя руками и размазала его по коже, словно крем.

– Пойдём в душ? – предложил я, чувствуя, как липкость начинает раздражать.

– Вместе, – кивнула она.

Мы прошли в ванную, которая всё ещё хранила следы утренней суеты наших матерей – капли воды на зеркале, два разных аромата шампуня. Мы включили воду, и пар быстро заполнил маленькое пространство. Мы стали мыть друг друга под струями тёплой воды, движения были медленными, усталыми, но полными новой, странной нежности. Мои руки скользили по её спине, по её ягодицам. Она мыла мою грудь, потом опустилась ниже, бережно омывая мой чувствительный член.

– Он ещё будет стоять? – спросила она с лёгкой улыбкой.

– Не сегодня, – честно ответил я, и мы оба рассмеялись – коротко, счастливо.

После душа мы вытерлись и, завернувшись в полотенца, вернулись в мамину спальню. Надо было менять постельное бельё.

Мы молча сняли испачканные простыни, и я отнёс их в стирку. Когда я вернулся, Аня уже застилала кровать свежим комплектом. Она делала это ловко, по-хозяйски, и от этой обыденной картины сердце сжалось странным чувством.

Мы вернулись в мою комнату. День был в самом разгаре, жара снова набирала силу. Мы сидели на моей кровати, уже одетые в свежее бельё и лёгкие домашние шорты с майками, и смотрели какой-то глупый фильм по телевизору, не воспринимая его. Между нами не было неловкости. Была глубокая, физическая усталость и тихое, удовлетворённое понимание.

Вечером мамы вернулись с озера загорелые, пахнущие солнцем и водой, с сияющими глазами. Они привезли шашлык.

Ужин прошёл куда более раскованно. Мамы шутили, подмигивали нам, наливали нам по бокалу лёгкого вина. Аня пила его маленькими глотками, и щёки её быстро розовели. Под столом её нога нашла мою и прижалась к ней.

После ужина Марина посмотрела на часы и вздохнула.

– Ладно, пора собираться. Ремонт-то ещё не закончен, но ночевать уже можно, наверное. Спасибо, Лен, за приют.

– Да брось, – махнула рукой мама. – Оставайтесь ещё. Места хватит.

Но Марина покачала головой.

– Нет-нет, Ане пора домой. А то вы тут совсем её испортите, – сказала она, и в её глазах игриво блеснуло.

Аня посмотрела на меня, и в её взгляде я прочитал лёгкую панику. И… разочарование. Я почувствовал то же самое. Ночь, проведённая вместе, казалась теперь не случайным срывом, а началом чего-то нового. И прерывать это так резко не хотелось.

Но протестовать было нелепо.

Мы молча помогли Ане собрать её рюкзак. На прощание, уже в прихожей, мамы отошли на кухню будто бы за чем-то, оставив нас одних.

Я притянул Аню к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим, тёплым, с оттенком горечи.

– А что теперь? – прошептала она мне в губы.

– Не знаю, – снова честно ответил я. – Но… это не конец. Ты же понимаешь?

Она кивнула, её глаза блестели.

– Я позвоню. Или напишу. Или… мама позовёт вас в гости, – сказала она с хитрой улыбкой.

Мы расстались. Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо, но теперь это была другая тишина – не напряжённая и жаркая, как вчера, а пустая и слишком просторная.

Я вернулся в свою комнату. На полу всё ещё лежала её раскладушка. Я лёг на свою кровать и уткнулся лицом в подушку. Она пахла ею – её шампунем, её кожей. И сексом.

Через некоторое время в дверь постучали. Вошла мама. Она села на край моей кровати, положила руку мне на голову и погладила волосы.

– Ну что, сынок? Тяжело расставаться? – спросила она мягко.

– Мам… вы всё знали? С самого начала? – выдохнул я, не поднимая лица.

Она помолчала.

– Мы слышали, как вы вчера за стеной. И… догадывались. Мы же не слепые. Вы с Аней всегда друг к другу тянулись, просто боялись. А эта жарища, эта нервная обстановка… Всё сошлось.

– И вы… не против?

Мама рассмеялась – лёгким, счастливым смехом.

– Против? Мы с Маринкой только рады. Она хорошая девочка. И тебе нравится. Чего ещё желать? Только… будь осторожен. И не обижай её.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Спи. Завтра будет новый день.

Она ушла, оставив меня наедине с мыслями. Они крутились в голове, смешные и серьёзные. Я взял телефон. На экране уже лежало новое сообщение.

«Дома. Скучаю уже. Мама говорит, что в выходные надо пригласить вас к нам на ужин. Говорит, хочет твою маму рецептом пирога угостить. Я знаю, какой это рецепт 😉»

Я улыбнулся и, лёжа в кровати, которая всё ещё хранила её запах, начал набирать ответ.

Впереди были выходные. А значит, новая встреча. И я знал, что на этот раз мы не будем ждать полуночи и звуков из-за стены.

Мы начнем сами.

Конец..