Следующие несколько дней прошли в тишине. Настя по сто раз на дню открывала чат с Марком и смотрела на его «Я видел фото в клубе», под которым теперь горели две галочки. Набирала «Я могу объяснить» — и стирала, потому что объяснить не могла даже себе. Набирала «Прости» — и тоже стирала: одно слово казалось издёвкой. Один раз набрала длинное сообщение, на полэкрана, про шантаж, про платье, про Ольгин совет, — а потом перечитала его и поняла, что про то, почему она осталась, там нет ни слова. Стёрла и его.

Больше всего её мучило другое: что с ней было в клубе. Как, почему? Она не узнавала себя в той женщине. И какое фото? То самое, из туалета? Или... Нет, об этом она не хотела даже думать, да и по времени не сходилось. Но Игорь же удалил его — при ней, дважды, медленно, чтобы она видела каждое движение. Значит, у него была копия. Дальше Настя старалась не думать.

На работе она улыбалась, кивала на планёрках и отвечала на письма. Леночка из бухгалтерии больше не говорила, что она светится, — теперь Леночка спрашивала, не заболела ли она.

Марк тем временем подписывал документы. Покупатели — молодая пара с младенцем — оказались людьми приятными и даже кошмарный сервант решили оставить. Марк смотрел, как девушка с ребёнком на руках ходит по отцовской однушке и прикидывает, где поставить кроватку, и думал, что отцу бы это, наверное, понравилось.

Инга написала ему в понедельник: «Заходи ещё 😏». Потом во вторник: «Ты живой?» Марк не ответил ни на то, ни на другое. Ему было стыдно, но больше — просто всё равно.

Мама проводила его до вокзала. Всю дорогу она молчала, а на перроне вдруг взяла его за руку и сказала: «Ты какой-то не такой, сынок». Марк обнял её и ничего не ответил.

В поезде он так и не уснул. Лежал на верхней полке, слушал, как стучат колёса и храпит сосед снизу, и листал переписку с Настей — с самого начала, с первых сообщений шестилетней давности. «Ты успел на электричку?», «Купи хлеба», «Смотри, какой кот!». Фотографии из Греции: Настя в соломенной шляпе на фоне белых домиков, Настя с мороженым, Настя спит на шезлонге с открытым ртом — эту он сфотографировал сам, и она потом неделю на него дулась. «Люблю, целую 😘» — каждое утро, сотни раз, тысячи. И в самом низу — фотография из прихожей, в том самом платье. «Ну как? 🙈», «Ревную тебя к зеркалу».

Он ревновал её к зеркалу. Смешно.

А сам? Марк закрыл глаза, и перед ними тут же встала Инга — смятая постель, её смех в потолок, «вот уж не ожидала такого зверя».

***

Поезд пришёл в Москву рано утром. Марк вышел на перрон с сумкой через плечо, огляделся — и увидел Ольгу.

Она стояла у колонны в длинном пальто, с двумя стаканами кофе в руках, и улыбалась так, будто встречала его здесь каждую неделю.

— Привет, путешественник, — сказала она и протянула ему бумажный стакан. — Капучино, без сахара. Я помню.

— Оль? Ты откуда здесь?

— Наська попросила встретить, — легко сказала Ольга. — Сама не смогла, работа.

Марк хотел спросить, откуда Настя знает, каким поездом он едет, если он никому не говорил, — но не спросил. Ему было всё равно. Ольга забрала у него сумку, хотя он и пытался возражать, и взяла его под руку.

О случившемся она не сказала ни слова. Ни «я всё знаю», ни «что у вас стряслось», ни «бедный ты мой». Она просто шла рядом и говорила о какой-то ерунде — о погоде, о новом сериале, о Вадиме, который, кажется, собрался делать ей предложение, а она ещё не решила, соглашаться ли. И от этой ерунды Марку почему-то становилось легче. Время от времени Ольга сжимала его локоть — легонько, будто проверяла, здесь ли он.

У выхода с вокзала она остановилась и похлопала себя по карманам.

— Блин, у меня телефон сел. Дай свой на секунду, такси вызову.

Марк протянул ей телефон. Ольга отошла на пару шагов, отвернулась, сосредоточенно что-то сделала на экране и через минуту вернула его.

— Пять минут, белая «Шкода», — сказала она. — Тебе куда? Домой?

— Домой. Ненадолго, зарядку взять — моя в поезде сдохла.

Ольга посмотрела на него внимательно.

— Хочешь, я с тобой?

— Нет.

— Как скажешь. — Она поцеловала его в щёку и задержалась на секунду, будто принюхиваясь; тёплое дыхание обдало ему лицо. — Звони, если что. Я рядом.

***

Домой Марк приехал около полудня, когда Настя была на работе. Он специально выбрал это время. Сумка, собранная ещё в поездку, так и висела у него на плече — больше ему отсюда ничего не было нужно, только зарядка. Разговаривать он не мог — и не знал, хочет ли. Может быть, позже. Может быть, никогда.

В квартире всё было как обычно, и от этого было только хуже. Настина чашка с недопитым чаем в раковине. Его тапки у двери, аккуратно поставленные носами к выходу — так, как ставила их только она. На холодильнике магнит из Греции. На вешалке в прихожей — её шарф, который пах её духами. Дурацкая картина с маяком. Всё на своих местах, будто ничего не случилось и он просто вернулся из командировки.

На стене в спальне висела их свадебная фотография — та же, что стояла у отца в серванте. Марк вспомнил, как они её выбирали: Настя хотела ту, где они смеются, а он — ту, где они серьёзные и красивые. Повесили ту, где смеются. Настя тогда сказала, что серьёзными они ещё успеют побыть. Марк постоял перед фотографией, потом снял её со стены и положил лицом вниз на комод. Подумал — и повесил обратно.

Разуваться он не стал. Обычно запасная зарядка лежала в ящике тумбочки, но там её не оказалось. Не нашлось её ни на кухне, ни в прихожей. Марк наугад открыл шкаф в спальне — иногда Настя по рассеянности бросала зарядки на полку с сумками — и начал рыться. В самом дальнем углу, за коробками с зимней обувью, стояла ещё одна коробка — картонная, с курьерской накладной. На накладной было Настино имя.

Марк открыл её.

Внутри лежало платье. Чёрное, тонкое, почти прозрачное — такого он у Насти никогда не видел. Оно было скомкано, словно его затолкали в коробку в спешке, и измято так, будто в нём провели всю ночь. Он развернул его — сам не зная зачем — и увидел на тонкой ткани засохшие пятна спермы. Думать о том, откуда они там, Марк не хотел.

Он долго стоял над коробкой. Потом зачем-то аккуратно сложил платье — рукав к рукаву, как привык складывать свои рубашки, — положил его обратно, закрыл коробку и поставил её в дальний угол, ровно, вплотную к стенке. Закрыл шкаф.

Зарядку он так и не нашёл. Записки не оставил. Просто вышел и тихо закрыл за собой дверь.

***

Квартиру он снял посуточно на другом конце города — однушку на двенадцатом этаже с икеевской мебелью, белыми стенами и видом на соседнюю высотку. Здесь ничем и никем не пахло. Это было именно то, что ему было нужно. Зарядку он купил в ларьке у метро. А Насте так и не написал, что вернулся.

***

В субботу вечером с незнакомого номера пришло сообщение. Никакой фотографии на этот раз — только адрес и время: «23:00».

Марк долго смотрел на экран. Можно было просто удалить это сообщение, заблокировать номер, выключить телефон и лечь спать. Можно было, в конце концов, позвонить Насте и спросить прямо. Вместо этого в половине одиннадцатого он надел куртку и вызвал такси.

Такси привезло его к особняку в тихом переулке недалеко от центра. Никакой вывески — только тяжёлая дубовая дверь, домофон и камера над входом. Марк ожидал, что его не пустят: одет он был явно не по здешним правилам, в джинсах и куртке, да и вид у него, наверное, был такой, что лучше бы не пускать. Но охранник, едва взглянув на него, молча открыл дверь.

Внутри было полутемно и тепло, пахло духами, кожей и чем-то сладким. Красноватый свет, бархатные диваны, негромкая музыка. Глаза не сразу привыкли к полумраку, а когда привыкли, Марк понял, куда попал. Понял — и ещё несколько секунд стоял в темноте у входа, не в силах сделать ни шагу. Потом пошёл её искать.

Он шёл от дивана к дивану, вглядываясь в лица, и старался не смотреть на всё остальное. Получалось плохо. Отбиваться приходилось на каждом шагу. Женщина в маске взяла его за руку и с улыбкой спросила, не скучает ли он. «Нет», — сказал Марк и высвободил руку. Пара на одном из диванов поманила его к себе — он покачал головой и пошёл дальше. Какая-то девушка в одном белье загородила ему дорогу и провела пальцами по его груди. «Извините», — сказал Марк и обошёл её. Он отказывал коротко, не глядя, не останавливаясь, как отмахиваются от назойливых промоутеров на улице. Ему было не до них.

Её он узнал не сразу — сначала по волосам, рассыпанным по тёмному бархату, потом по смеху. Этот смех Марк знал наизусть: так Настя смеялась, когда ей было хорошо.

Она была не одна. На низком диванчике в глубине зала, в багровом свете, она полулежала на спине — на ком-то третьем, откинув голову ему на плечо. Обнажённая. Мужчина у её головы стоял на коленях, придерживая её за волосы и направляя член ей в приоткрытые губы. Настя брала его глубоко, иногда отстранялась на секунду, чтобы вдохнуть, облизывала губы и снова тянулась к нему сама. Между её разведённых бёдер склонился другой: держал её за щиколотки и вколачивал член ей во влагалище — размеренно и глубоко, так, что диванчик тихо поскрипывал. Третий, под ней, брал её в попу. От каждого толчка её грудь подпрыгивала, а соски блестели в свете ламп.

Ещё чьи-то руки гладили её живот, сжимали грудь, большой палец медленно давил на сосок. На коже Насти блестела испарина, по внутренней стороне бедра тянулась влага, и она выгибалась так, будто в её теле не было костей. Слышались влажные шлепки, сдавленные стоны, мужской шёпот — и смех, тот самый смех, который Марк когда-то любил больше всего на свете.

Марк смотрел — и не мог отвести глаз, хотя больше всего на свете хотел этого не видеть. Чужие руки. Чужие тела. И её лицо — запрокинутое, раскрасневшееся, совершенно одуревшее, с пустыми и счастливыми глазами. Такой он не видел её ни разу за все годы — даже в ту ночь, когда она присылала ему фотографии.

А потом она повернула голову — и посмотрела прямо на него.

***

Сначала Настя не поверила. Решила, что это алкоголь, полумрак, игра света — кто угодно, только не Марк. Марк был за семьсот километров отсюда. Он не мог быть здесь: он не знал этого адреса, он не написал ей, что возвращается, он никогда бы сюда не пришёл.

Но это был Марк — в своей старой куртке, в джинсах, с совершенно пустым и белым как мел лицом.

Настя застыла. Прошла секунда, другая, третья — она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть, не могла отвести от него взгляд. Только смотрела, как он смотрит на неё, как закрывает глаза, как отворачивается, так и не открыв их, и уходит.

Потом что-то внутри неё сорвалось. Она рывком высвободилась из чужих рук, оттолкнула того, кто оказался ближе всех, и соскочила с дивана. Её никто не держал — кто-то удивлённо охнул, кто-то выругался, кто-то просто отодвинулся. Настя бросилась туда, где он только что стоял, но там уже никого не было. Она металась по полутёмному залу, натыкаясь на людей и на диваны, и не могла найти выход: всё расплывалось от слёз. Она даже не замечала, что плачет, — глаза просто слезились, будто она долго смотрела на солнце. А когда наконец нашла выход и выбежала на улицу, переулок был пуст.

Марка не было.

Холодный ночной воздух обжёг кожу, и только тут Настя поняла, что стоит на тротуаре голая — растрёпанная, босая, с засыхающей чужой спермой на теле и потёкшей тушью. Охранник у двери деликатно отвернулся.

Мимо медленно ехало такси. Водитель сбросил скорость и посмотрел на неё — долго, оценивающе, так, что она ощутила этот взгляд всей кожей, — а потом проехал мимо, не остановившись.

Охранник молча снял с себя пиджак и накинул ей на плечи. Настя даже не сказала спасибо. Она вернулась внутрь, нашла свой плащ, сумочку и туфли — платье искать не стала — и вызвала такси.

Домой она добралась под утро. Разулась в прихожей, прошла в спальню, открыла шкаф, чтобы достать домашнюю одежду, — и увидела в дальнем углу коробку из-под платья. Коробка стояла ровно, вплотную к стенке, а ведь в ту ночь Настя задвинула её туда кое-как, наискосок. Она открыла крышку. Платье, которое она затолкала в коробку скомканным комом, лежало аккуратно сложенным — рукав к рукаву, как складывают рубашки. Так складывал вещи только один человек на свете. Он был здесь, видел — и ушёл, ничего ей не сказав.

Настя опустилась на пол прямо там, у открытого шкафа, и просидела так, пока окончательно не рассвело.

***

В съёмной квартире не было ничего, кроме икеевской мебели и бутылки водки, которую Марк купил в круглосуточном магазине у подъезда. Он сел на пол у двери на балкон, прислонившись спиной к углу батареи, и пил прямо из горлышка, глядя на огни соседней высотки.

Он думал об отце. Опять об отце — хотя то, что он видел в клубе, вставало перед глазами, стоило только моргнуть. Об отце, который однажды вечером собрал два чемодана и тихо ушёл. Который никогда ничего не объяснял и никого ни в чём не обвинял. Который потом двадцать лет звонил сыну по дням рождения и спрашивал одно и то же: «Как там столица? Не обижает?»

Думал он и о Насте — о той, прежней. О том, как они впервые поцеловались на балконе у Ольги на дне рождения и как она потом смущённо сказала: «Мне пора, у меня родители строгие». О том, как в ту же ночь, всего пару часов спустя, он стоял в Ольгиной ванной, вцепившись в раковину.

Раньше Марк думал, что «Не обижает?» — это просто такая отцовская присказка. Сейчас ему казалось, что отец каждый раз спрашивал всерьёз. Будто знал, что рано или поздно обидит. Будто сам когда-то сидел вот так, на полу, с бутылкой, и смотрел в темноту.

«Обижает, пап. Ещё как обижает».

Бутылка опустела наполовину. За окном начало сереть. Около четырёх утра Марк, сам не до конца понимая, что делает, набрал мамин номер. Она ответила после пятого гудка — сонно и испуганно, как отвечают на звонки в такое время.

— Марк? Что случилось? Ты где?

— Мам, — сказал Марк. Голос был хриплым и чужим. — Почему вы с папой развелись?

В трубке стало тихо. Так тихо, что он слышал, как тикают часы у неё на кухне. Он помнил эти часы — круглые, с кукушкой, которая давно перестала куковать. Маленький Марк когда-то пытался её починить — вызволить из-за запертой дверцы, — но сделал только хуже.

— Не по телефону, сынок, — сказала наконец мама. — Не по телефону.

И больше ничего. Ни «с чего ты взял», ни «это неважно», ни «папа сам виноват». Марк попрощался, положил трубку и долго сидел, глядя на погасший экран.

***

В дверь позвонили в десятом часу утра. Марк открыл, не глядя в глазок.

На пороге стояла Ольга. Без макияжа, в простых джинсах и свитере, с покрасневшими глазами — то ли не спала, то ли плакала. Такой он её не видел никогда.

— Привет, — тихо сказала она.

— Откуда ты знаешь, где я? — спросил Марк. Этого адреса он не говорил никому, даже маме.

Вместо ответа Ольга достала телефон, что-то открыла и повернула экран к нему. Карта и синяя точка на ней — ровно в этом доме, на этой улице.

— Помнишь, на вокзале? — сказала она. — Мой телефон не садился.

Марк смотрел на экран и молчал. Потом отступил на шаг, пропуская её внутрь. Ольга вошла, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.

— Я... — Голос у неё сорвался. — Я тебя люблю. С первого класса.

Марк ничего не ответил. Ольга, кажется, и не ждала ответа — она смотрела не на него, а куда-то в пол и говорила быстро, будто боялась, что если остановится, то уже не сможет начать снова.

— С первого класса, Марк. Ты сидел за второй партой у окна и рисовал в тетрадке самолёты. Я на тебя смотрела все десять лет. А ты смотрел на Ингу, на кого угодно — только не на меня. Я была для тебя Ольгой. Своим парнем. Подружкой, у которой можно списать физику и с которой можно сходить в поход. — Она коротко, некрасиво рассмеялась. — Валькирия, да? Мне Сашка рассказывал, как вы меня называли.

— Оль...

— Подожди. Дай договорю. — Она подняла на него глаза. — Настю в нашу компанию привела я. Знаешь почему? Потому что видела, что ты сам ни к кому никогда не подойдёшь. Ни ко мне, ни к кому. Я думала: пусть хоть так. Пусть хоть будешь рядом, в одной компании, у меня на глазах. Дура была. Ты влюбился в неё за полгода. А я полгода смотрела, как ты носишь её сумку.

Она помолчала.

— А потом был мой день рождения. И ванная. Ты думаешь, там всё было случайно? — Ольга покачала головой. — Я думала, после этого ты будешь мой. Что ты поймёшь. А ты утром сделал вид, что ничего не было, а через полгода расписался с ней. И я стояла рядом с вами в загсе, в этом дурацком розовом платье подружки невесты, и улыбалась. А что ещё мне оставалось?

Марк молчал. Ему казалось, что пол под ногами медленно и неуклонно кренится, как палуба тонущего «Титаника».

— Свидание это двойное, — продолжала Ольга, уже тише. — Игорь. Клуб. Это всё я, Марк. Всё. Я больше не могла смотреть, как ты живёшь не со мной. Я хотела, чтобы ты увидел, какая она на самом деле. Чтобы ты наконец посмотрел на меня.

Она оттолкнулась от двери и сделала шаг к нему, потом ещё один. И остановилась — совсем близко, так, что он чувствовал запах её духов. Тех самых, которыми пахло в ту ночь в ванной.

— Я тебя люблю, — повторила она. — Скажи что-нибудь.

Марк смотрел на неё и почему-то думал о маме. О её «Не по телефону, сынок». О её вечных задержках на работе и о мужчинах, которые всегда крутились вокруг неё. И о том, что когда-то, много лет назад, кто-то, наверное, вот так же стоял перед ней — или перед отцом — и ждал ответа. Кто-то, о ком Марк никогда ничего не узнает.

Ольга ждала.

В кармане у Марка завибрировал телефон. Он машинально достал его, не отрывая взгляда от Ольги, и посмотрел на экран.

Настя.

«Я хочу поговорить. Ты разрешишь мне тебя увидеть?»

Марк смотрел на экран. Ольга смотрела на Марка.

Спасибо всем, кто дочитал рассказ до конца. Отдельное спасибо МИГ за поддержку.

Мне безумно приятен такой тёплый приём. Этот рассказ дался мне очень нелегко: я больше привык работать с графикой, и слова до сих пор даются мне с трудом.

Жду ваших комментариев. Возможно, кого-то концовка разочарует, а кому-то понравится, — но именно так герои решили закончить свою историю. Возможно, когда-нибудь я решусь взяться за новый рассказ. План уже зреет в голове, но ничего обещать не буду.