|
|
|
|
|
Свет без сирены ч.2 Автор: JonVick Дата: 19 ноября 2026
![]() Часть 2. Тогда узнайте. Две недели в кардиологии Инна ждала одного вопроса: где отец. Задали его на четвёртый день, и задал не врач. Палата была на двоих, с высоким потолком, с окном во двор, где росла старая липа. По утрам на подоконник прилетали воробьи и клевали крошки, которые сыпала соседка. Соседку звали Гуля, ей было двадцать два, и её трёхлетней Амине неделю назад делали операцию на сердце, закрыли врождённый порок. Амина лежала с пластырем через всю грудь, как с орденской лентой, и показывала его всем, кто заходил. — Тётя, гля! — Амина задирала майку до подбородка. — Тут бо-бо. Сейдечко зашили. — Вижу, — говорила Инна. — Красивый. — Клясивый, — соглашалась Амина и пыталась показывать воробьям. Гуля целыми днями болтала по телефону с мужем на своём языке, быстро и нежно, а вечером плакала, отвернувшись к стене. Инна делала вид, что не слышит, и считала Ванины вдохи. Кардиолога звали Вера Семёновна. Она была маленькая, сухая, седая, стриженная коротко, как мальчик, и ходила быстро, наклонив голову вперёд, будто всё время шла против ветра. Разговаривала тоже быстро, без «мамочек», без «не волнуйтесь», и в первый же день, сидя на краю Ваниной кровати, разложила перед Инной три ленты ЭКГ. — Вот нормальный интервал. Вот ваш. Видите разницу? Инна видела. Две линии, и одна длиннее. Простая, обидная разница, как в тетради, когда линейку приложили неровно. — Это не ошибка аппарата, это три плёнки в разное время. Синдром удлинённого интервала QT. Скорее всего, второй тип, судя по тому, что провоцирует резкий звук. Будем подтверждать генетикой. — Он от этого может… — Инна не договорила. — Может. Если не лечить и не знать. Будем лечить. Вы будете знать. — Она открыла карту. — Роды в срок? — На тридцать шестой неделе. Сам, быстро. — Инна зачем-то добавила: — Он торопился. — К делу это почти не относится. — Вера Семёновна записала. — Но я люблю, чтобы всё было на бумаге. Вера Семёновна постучала пальцем по краю листа, коротко, как ставят точку. — Бета-блокатор, по часам, строго, ни одного пропуска. Список лекарств, которые ему нельзя никогда, повесите на холодильник, отдадите всем, педиатрам, стоматологам, всем. Некоторые антибиотики, некоторые от рвоты, некоторые от кашля. Протянула листок, напечатанный мелко, в две колонки. Бумага была тёплая от её руки. — Это главное. Второе: звуки. Будильники убрать. Телефоны на вибрацию. Звонок в двери отключите. Пусть стучат. — Пусть стучат, — повторила Инна. — Пусть стучат. Хлопушки, салюты, шарики, вы уже поняли. Свистки. Кричать над ним не надо. И не надо бояться каждого звука, он должен жить, а не в вате лежать. Но то, что можно убрать, уберите. Недели через три будет генетика, тогда поговорим дальше. Она встала, похлопала Ваню по пятке, и Ваня, к удивлению Инны, засмеялся. — Хороший парень. Сердитый. Это правильно. Две недели Инна жила по графику. Таблетка в шесть, таблетка в восемнадцать. Растолочь ложкой в ложке, капля воды, влить за щёку и держать рот, пока не проглотит, потому что горько и Ваня выплёвывал. По коридору до окна Ваня шёл, вцепившись в её пальцы обеими руками, на прямых, негнущихся ногах, пять шагов, шесть, переваливаясь, как пьяный матрос, потом садился на попу и глядел на неё снизу, решая, плакать или нет. Она поднимала его, и до окна они добирались минут за двадцать. Она записывала всё в блокнот, по минутам, ровным почерком, и на третий день поймала себя на том, что ведёт его, как вела когда-то авансовые отчёты, без единой помарки. Всю жизнь она жила по чужому графику. Суп отцу к восьми. Бутылку убрать до прихода мамы. Стасу рубашку к девяти. Кириллу Андреевичу американо к одиннадцати, капля холодного молока. Этот график был первым, который она выбрала сама. На третью ночь в коридоре уронили поднос. Инна услышала его раньше, чем он упал. Так ей потом казалось. Звякнуло у поста, металл о кафель, потом ещё раз, и по полу покатилась крышка, долго, с дребезгом, кругами. Инна уже стояла над кроваткой. Она не помнила, как встала. Ладони лежали на Ваниных ушах, плотно, лодочкой, а сама она не дышала, пока не услышала, что он сопит. Сопит. Ровно. Только нога дёрнулась под одеялом. Гуля села на своей кровати, щурясь. — Ты чего? — Ничего. Спи. — Я уже не сплю. Ты дыши, а то сама упадёшь. Ладони Инна так и не убрала. Простояла согнувшись, пока в коридоре не стихли шаги и чей-то шёпот «ну руки-крюки», потом ещё немного. Спина затекла. Когда выпрямилась, не сразу сообразила, куда теперь девать руки. Положила их на бортик, потом на свои плечи, словно собиралась себя обнять, и оставила так. Утром она подошла к посту. Ночная медсестра, полная, в вязаной кофте поверх халата, заполняла журнал и не сразу подняла голову. — В пятьсот двенадцатой мальчик с удлинённым QT, — сказала Инна. — Его нельзя будить звуком. Подносы можно носить вдвоём? Медсестра отложила ручку. Приготовилась сказать что-то про мамочек, которые всё знают лучше, встретилась с Инной глазами и не сказала. — Можно. Я девочкам передам. Вы не волнуйтесь, мы аккуратно. — Спасибо. В палате Инна села на кровать и поняла, что попросила за Ваню и ни разу не извинилась. Три дня назад она стояла в дверях. Этой ночью она простояла над кроваткой. Разница была в полтора метра. Мама приходила каждый день к двенадцати, с бульоном в банке, завёрнутой в полотенце, и с пирожками. Садилась на стул у кровати, гладила Ваню по ноге и вздыхала. Гуле она сразу выдала пирожок с капустой и через два дня уже знала, как зовут Гулиного мужа, свёкра и всех трёх её сестёр. — Ринат у неё, — шептала мама, оглянувшись на дверь. — Муж-то. В Казани, на заводе, сменами. А свёкор, представь, Самат, как наш сосед на Рабочей, помнишь, с аккордеоном? На четвёртый день мама, дождавшись, когда Гуля уйдёт с Аминой на процедуры, наклонилась к Инне через кровать и сказала шёпотом: — Это у него от отца, что ли? У нас такого в роду не было. Ни у кого. У меня мать до девяноста дожила, у отца сердце железное было, он на Волге баржи разгружал. — Не знаю, мам. — Как не знаешь? Ты ж его знаешь. Отца-то. Может, он больной был, а ты не знала? Уехал, ладно, но телефон-то есть у людей. Может, ему сказать надо? Хоть пусть знает, раз такое дело. А? Ваня спал, раскинув руки, под щекой кулак. Инна поправила ему одеяло, хотя поправлять было нечего. — Не знаю, мам. Мама задержала на ней взгляд. Губы у неё дрогнули, словно она хотела спросить ещё. Вдруг отвернулась к окну и начала перекладывать в пакете пирожки, перекладывала долго, по одному, а потом сказала совсем другим голосом, бодрым, фальшивым: — Гулечка-то какая хорошая девочка. Муж в Казани, а она тут одна с малой, и ничего, держится. Я ей говорю: переезжай к нему, чего мучиться. А она мне: свекровь не отпускает, у них так не принято. Не принято, представляешь? А у нас, значит, принято, одной с ребёнком… Она осеклась и снова занялась пирожками. На пятый день пришла Лена. Она пришла одна, без девочек, в джинсах, в рубашке, с пакетом черешни и с листом бумаги, свёрнутым в трубочку и перетянутым резинкой для волос. Села на стул у окна, где обычно сидела мама, и сначала долго молчала над спящим Ваней, а потом протянула Инне трубочку. — Это Катя. Велела отдать лично. Чтобы я смотрела, как ты откроешь. Инна сняла резинку. На листе фломастерами был нарисован манеж, в манеже человечек с огромной головой и круглым ртом, а над ним синий шар. Шар был зачёркнут, крест-накрест, так сильно, что бумага в этом месте прорвалась. Внизу печатными буквами, с одной буквой «Я», повёрнутой в другую сторону, было написано: «ВАНЯ ПРАСТИ». Инна сидела над рисунком и не могла поднять глаза. Бумага пахла фломастером, сладко и остро. — Она три ночи с нами спала, — сказала Лена. — Между мной и Тёмой. Просыпается и спрашивает: а Ваня живой? Я ей говорю: живой, лежит в больнице, таблетки пьёт. Она: а таблетки горькие? Я говорю: горькие. Она плачет. Ей горько, что ему горько. — Скажи ей, что она не виновата. — Я говорила. Тёма говорил. Аня говорила. — Лена пожала плечами, залезла пальцами в пакет, достала черешню и не стала есть. — Не верит. Ей надо, чтобы ты сказала. Сама, понимаешь? Инна достала телефон, включила камеру и, держа рисунок на коленях, записала, глядя в экран, короткое видео шёпотом, чтобы не разбудить Ваню: «Катя, это Инна. Я получила. Ты ни в чём не виновата, слышишь? Ты его спасла. Если бы не шарик, мы бы ничего не узнали. Ваня тебя целует». Голос сорвался на «целует». Она остановила запись, отдала телефон Лене и отвернулась к окну. За стеклом качалась липа, и воробьи снова спорили на подоконнике. Лена переслала себе видео, вернула телефон и ничего не сказала. Они сидели молча и ели черешню из пакета, складывая косточки в крышку от маминой банки. Липа за окном шуршала. Лена крутила косточку между пальцами. — Ты тогда в дверях… я видела. Инна не ответила. Косточка стукнула о жесть. — Я тоже стояла как-то. Ане полтора было, температура под сорок, судороги. Я с градусником в руке, а набрать не могу, пальцы мимо кнопок, как у пьяной. Ноль три, господи, две цифры! Набрала соседка, баба Шура. Прибежала в халате и в одном тапке. Тапок потом неделю стоял у меня в прихожей, она так за ним и не пришла. — Вы мне не рассказывали. — А ты не спрашивала. Ты вообще ни о чём не спрашиваешь, только «чай или кофе, Елена Григорьевна». — Лена бросила косточку в крышку. — И я тебе не «вы», Инн. Сколько можно уже, а? Рука с кольцом. Блузка. Складка у рта, которой тогда не было. — Лена, — сказала она. Попробовала на вкус, как пробуют незнакомое блюдо. — Лена. Спасибо, что набрала. Лена кивнула, не глядя, полезла за следующей черешней, и Инна увидела, что у неё покраснели уши. На восьмую ночь Гуля не плакала. Она сидела на подоконнике, подтянув ноги, в мужской толстовке с капюшоном, и доедала черешню, оставшуюся от Лены. Амина спала поперёк кровати, раскинув руки, пластырь белел в темноте. — Завтра домой, — сказала Гуля. — А я не хочу. Смешно, да? Тут хоть понятно. Врач пришёл, сказал. А дома свекровь скажет. — Что скажет? — Что у них в роду такого не было. — Гуля сплюнула косточку в кулак. — У вас тоже так говорят? Инна улыбнулась в темноте. — Мама вчера сказала. Слово в слово. — Вот. Значит, все мамы одинаковые. Я думала, только наши. — Гуля помолчала, глядя во двор, где под фонарём курил охранник. — А твой когда придёт? Я неделю смотрю. Никто не ходит, только мама и та, с черешней. — Мой не придёт. Он уехал. Слово вышло легко, как всегда. Гуля кивнула, но не так, как кивали все, а медленно, будто взвешивала его на ладони. — У нас в посёлке тоже так говорят. «Уехал на заработки». Про половину мужиков. Кто-то правда на заработках, кто-то сидит, а кто-то в соседнем доме с другой живёт. Все знают, а говорят «уехал». — Она сползла с подоконника, поправила на Амине одеяло. — Ты не обижайся. Это я так. Ночью все умные. — Я не обижаюсь. — Обижаешься. У тебя ухо красное. Инна потрогала ухо. Оно было горячее. Гуля легла, отвернулась к стене и вдруг сказала оттуда, глухо, в подушку: — Ринат тоже не знает, что у Амины. Я ему сказала: аппендицит. Он бы с завода ушёл, приехал, его бы уволили. А у нас кредит. Пусть думает, аппендицит. — А шов? Он же через всю грудь. — Шов я ему не покажу, пока не заживёт. Потом. Потом он уже не испугается. Она замолчала и скоро засопела. Инна лежала и смотрела на отсвет фонаря на потолке. В этой палате было две кровати, на них две женщины, и обе держали наготове по гладкому слову. У Гули оно было «аппендицит». Утром Гуля попросила её номер. Записала «Инна Ваня QT» и показала экран. Инна засмеялась и записала её «Гуля Амина орден». На девятый день, после обеда, в дверь палаты постучали. Инна сидела на кровати, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях, и сводила для «Ромашки» июньскую выручку. Ваня спал. Гуля с Аминой ушли на выписку оформляться. Инна сказала «да», не поднимая головы: опять, наверное, медсестра с градусником. Только потом подняла глаза. В дверях стоял Егор. Без формы он был другим. Старые джинсы, серая футболка, выгоревшая на плечах, на ногах кроссовки, перемотанные на одном носке изолентой. Побрит. Волосы мокрые, то ли после душа, то ли под дождём: за окном с утра моросило. В руках он держал пакет из «Детского мира». — Мимо проезжал, — сказал он. Инна закрыла ноутбук. Крышка щёлкнула громче, чем ей хотелось. — Тут нельзя мимо проезжать. Тут пятый этаж. — Ну, значит, мимо проходил. С остановками на каждом. Можно? Он вошёл и обвёл глазами всё сразу: спящего Ваню, ленты ЭКГ, приколотые к стене у кровати, как рисунки, блокнот с графиком, банку с бульоном на тумбочке. Достал из пакета пожарную машину, большую, красную, с лестницей и с синей лампочкой на крыше. Повертел в руках. Перевернул, открыл ногтем крышечку на днище и вытряхнул себе на ладонь три батарейки. — Чтобы не выла, — сказал он и положил батарейки в карман джинсов. Машина без батареек. Ладонь. Карман джинсов. Сначала Инна ничего не почувствовала. Потом у неё внутри что-то дрогнуло, поползло вверх, к горлу. Она испугалась, что заплачет, а вместо этого засмеялась. Громко, неожиданно для себя, так что Ваня во сне поморщился, она зажала рот ладонью, смеялась в ладонь, а Егор стоял с машиной в руках, серьёзный, и не понимал, что смешного. — Простите. Простите, это нервное. — Это хорошо. Значит, отпускает. Он сам, кажется, услышал, как это прозвучало, и поправил машину на ладони, словно она могла уехать. — Ну то есть… не нервное. Просто хорошо, что смеётесь. Он поставил машину на тумбочку рядом с бульоном. Сел на пустую кровать, на самый край, словно собирался сразу встать. — Как он? — Таблетки пьёт. Плюётся. Вера Семёновна говорит, всё правильно. Ждём генетику. — А вы? — Что — я. — Есть-то собирались когда-нибудь? Инна открыла рот и закрыла. Она не помнила. Утром мама принесла бульон, она отдала Ване, а себе собиралась потом, а потом пришёл кардиолог, потом ЭКГ, потом «Ромашка». — Не ели, — сказал Егор. Он встал, подошёл к тумбочке, открыл мамину банку, понюхал, достал из пакета с пирожками один, положил на салфетку и протянул ей. — Ешьте. Я посижу. Если проснётся, я тут. Пирожок был с капустой, мамин, холодный и чуть влажный в бумаге. Она ела, а он сидел на Гулиной кровати и не сводил глаз с Вани. Не с неё. — Вы правда пешком? — спросила она, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Лифт вроде ездит. Скрипит, но ездит. — Я ему не доверяю. Он нас в прошлом году с носилками закрыл между третьим и четвёртым, на сорок минут. Бабушка с носилок за это время рассказала нам всю свою жизнь и рецепт хреновухи. Так что пешком. — Вы часто тут бываете? — Бывает. Детская, взрослая, через двор. Мы сюда полгорода возим. Он кивнул на пустую кровать. — Соседку выписывают? — Сегодня. Амина. Ей зашили сердце, она всем пластырь показывает, как орден. — Пусть показывает. Это её орден. За окном моросил дождь, мелкий и нудный, и листва липы блестела. Они помолчали. Он ни разу не спросил, где отец, кто отец, почему она одна. Инна ждала этого вопроса всю дорогу, пока ела. Ответ был приготовлен, «уехал», она держала его наготове, как держат в кармане ключи от подъезда. Вопрос не пришёл. — Дождь так и не разошёлся, — сказала она. — К вечеру обещают. Врут, наверное. Они мне с мая грозу обещают, а у меня форточка не закрывается. Я таз под подоконник поставил и жду, как дурак. Он ушёл через двадцать минут, когда в палату вернулась Гуля. Встал, кивнул, сказал: «Держитесь, Инна». Именно так, по имени, отчётливо, как ставят подпись. Ни разу за эти двадцать минут он её имя не переврал, не сократил, не подменил другим, и Инна поймала себя на том, что считала. Как считают, сколько раз мимо прошёл автобус. Гуля проводила его глазами и подняла бровь. — Муж? — Нет. Врач. Со скорой. — А-а. — Гуля перевела взгляд на машину без батареек, потом на Инну, и улыбнулась так понимающе, что Инна разозлилась. — Врач. Ну-ну. Хороший врач, я посмотрела. Вниз Егор почему-то поехал на лифте. Нажал кнопку первого этажа и, когда двери закрылись, прислонился лбом к холодной металлической стене. Лифт пополз вниз, дёргаясь и поскрипывая. — Дурак, — сказал он вслух, в стену. — Тогда ты что, не мог? Лифт остановился на третьем. Вошла санитарка с ведром, глянула на него, на лоб, прижатый к стене, и ничего не спросила. Егор выпрямился и уставился на кнопки. До первого этажа они ехали молча. Ночью Инна не спала. Гулю с Аминой выписали, и палата стала пустой и гулкой. Ваня сопел в кроватке, повернувшись к стене, и во сне иногда вздрагивал ногой, как вздрагивают собаки, которым снится погоня. Пожарная машина стояла на тумбочке, синяя лампочка на её крыше поблёскивала в свете фонаря. Лампочка уже никогда не загорится, подумала Инна. Ване от этого только лучше. Батарейки лежали теперь в кармане чужих джинсов, и это почему-то было смешно и тепло одновременно. Телефон лежал под подушкой, беззвучный. В первый же день Инна выключила звук у всего, что звенело, у своего телефона, у маминого, у планшета. Подумала и отключила даже щелчки клавиатуры. В половине второго она достала телефон и набрала в поиске: «синдром удлинённого QT». Читала долго, щурясь от яркости экрана, хотя Вера Семёновна сказала ей прямо: «В интернет не лезьте, там вас похоронят, а он будет жить». Интернет действительно хоронил. Внезапная смерть. Подростки, которые умерли в бассейне. Спортсмены, упавшие на поле. Девушка, которую разбудил звонок телефона. Инна листала, и руки становились холодными, а лицо горячим. Потом она наткнулась на абзац, напечатанный мелко, сухо, в какой-то медицинской статье с графиками: «Синдром наследуется по аутосомно-доминантному типу. У каждого носителя один из родителей, как правило, также является носителем мутации. Рекомендуется обследование родственников первой линии». Она прочитала это три раза. Один из родителей. Инна погасила экран и лежала в темноте, глядя в потолок. У неё было сердце, которое она никогда не проверяла, потому что оно никогда не болело, если не считать того, что болело всегда, но не в том смысле. Мамино сердце, мамина мать, дожившая до девяноста. Отец, который умер у телевизора в пятьдесят один, во время футбола, от того, что врачи назвали «острой сердечной недостаточностью», и все кивнули, потому что пил, а когда пьют, всегда сердечная недостаточность, это все знают. Она села на кровати. А потом подумала о другом. О том, о чём не позволяла себе думать весь этот год, ни разу, ни в роддоме, ни в очереди к Зое Аркадьевне, ни ночами, когда кормила. О том, что у Вани есть ещё одна половина. Не «уехал». Не «неважно». Настоящий живой мужчина, который ходит где-то по этому городу, ест, спит, ставит будильник на шесть утра и ничего не знает. Инна подтянула колени к груди и обхватила их руками. — Только не ты, — сказала она шёпотом, сама не зная кому. Отцу в могиле, или маме, или себе, или тому, кто ходит по городу. — Только бы не я. Кровь у неё взяли через три дня. Медсестра с толстыми тёплыми пальцами затянула жгут, сказала «кулачком, милая, вот так», Инна сжала, разжала, и тёмная кровь потекла в пробирку с фиолетовой крышкой. Вера Семёновна сказала, что сначала разберут Ванину кровь, найдут поломку, а потом проверят у Инны ту же самую. «Это быстро, если знать, где искать. Как найти опечатку, если знаешь страницу». На пятнадцатый день их выписали. Вера Семёновна отдала выписку, рецепт на три месяца, листок с запрещёнными лекарствами в двух экземплярах и номер своего мобильного, написанный ручкой на обороте визитки. — Звоните, если что. Не по пустякам, но если что, звоните. Генетика будет через неделю, приходите без ребёнка, его не надо лишний раз сюда таскать. Мама встретила их в прихожей, плакала, обнимая обоих сразу, и не могла остановиться. Пахло пирожками и стиральным порошком, своим, домашним, и Инна стояла в этом запахе, не снимая обуви, пока мама не сказала: «Ну разуйся же, Господи». Пожарную машину без батареек Инна поставила на подоконник, рядом с бутылочками. Мама спросила откуда. — Подарили. — Кто? Ну кто, Инн? — Подарили, мам. И мама, к счастью, больше не спросила. Ночью Инна вышла на кухню попить и застала маму за столом. Мама сидела в ночной рубашке под лампой и держала в руках свой будильник. Старый, жёлтый, «Слава», с облупившейся кнопкой. Под него она всю жизнь вставала на смену в поликлинику. Листок Веры Семёновны уже висел на холодильнике под магнитом-клубникой. — Ты чего не спишь? — Да вот. — Мама повертела будильник. — Сказали же: будильники убрать. — Мам, у тебя телефон есть. Поставишь на вибрацию. — Я по телефону не проснусь. — Она завела будильник, привычно, в три поворота, и прижала пальцем молоточек, чтобы не звякнул. — Мне его отец на свадьбу подарил. Твой. Единственное, что подарил и не пропил. Инна села напротив. Будильник тикал на всю кухню. — Можно не выбрасывать. Просто звонок не заводить. — А зачем он тогда? Будильник без звонка. — Мама посмотрела на неё поверх очков и махнула рукой. — Ладно. Ладно, Инн. Она достала из шкафчика вафельное полотенце, завернула будильник, как заворачивала банку с бульоном, и унесла к себе. Скрипнула дверца шифоньера. Тиканье за стенкой не прекратилось, только стало глуше. Если не спать, его было слышно. Инна не спала. Лежала и слушала, ровное, без единого пропуска, и под него впервые за две недели уснула раньше трёх. Через неделю, в четверг, Инна сидела в кабинете Веры Семёновны в конце коридора кардиологии, на том же пятом этаже, окном на ту же липу. Кабинет был маленький, заставленный папками, с геранью на подоконнике, с календарём на стене, который давно никто не переворачивал : на странице был нарисован котёнок в корзине. Вера Семёновна сидела за столом, в очках, с двумя листами в руках, и читала их, хотя, наверное, давно прочитала. Инна сидела напротив, на краю стула, сжав сумку на коленях. Ваня остался с мамой. Сумка под пальцами стала влажной и тяжёлой. — Ну вот, — сказала наконец Вера Семёновна и положила листы на стол. — Подтвердилось. Второй тип, ген называется KCNH2. Вариант нашли. Это хорошо: когда знаешь, что ищешь, проще лечить. Таблетки подобраны правильно, дозу будем менять по весу. Всё, что я говорила про звуки, остаётся. Инна кивнула. В горле было сухо, и она сглотнула. — А у меня? Вера Семёновна взяла второй лист, подержала его секунду, как держат чашку, прежде чем поставить. — А у вас чисто. Этого варианта у вас нет. Инна выдохнула. Плечи у неё опустились, и она почувствовала, как под блузкой по спине течёт пот, хотя в кабинете было прохладно. Не я. Не от меня. Не я его сломала. И сразу за этим облегчением, без паузы, на том же выдохе, поднялось другое, холодное, тяжёлое, как вода в колодце. Вера Семёновна ждала. Барабанила пальцем по столу, тихо и почти беззвучно. — Значит, от отца. Такое иногда возникает впервые, само, но редко. Скорее всего, от отца. И это значит, что отец ребёнка сам носитель. Ему нужно сказать. Инна молчала. — Вы понимаете, о чём я? Вера Семёновна наклонилась вперёд, сцепив маленькие сухие руки на столе. — Взрослые с этим ходят годами и не знают. Живут, работают, у них всё хорошо. Иногда в молодости обмороки, им говорят: вегетососудистая, переутомились, слабак. А потом однажды утром звонит будильник. Или телефон ночью. Или сирена на улице. И всё. Она постучала пальцем по второму листу и подождала. — Его надо обследовать. ЭКГ, генетику. Его родных, если есть братья, сёстры, другие дети. Не потому, что я так хочу. Потому что иначе можно не успеть. Инна уставилась на котёнка в корзине. Котёнок был рыжий, с бантом на шее, и щурился с календаря так довольно, будто у него никогда не было никаких проблем. Она могла сказать «уехал». Слово было наготове, отшлифованное за год до блеска, гладкое, как камешек из реки. Она его говорила маме, участковой, соседке с пятого этажа, девушке в загсе, когда получала Ване свидетельство с прочерком в графе «отец». «Уехал», все кивали, никто не спрашивал дальше, потому что «уехал» — это история, которую все знают, в которой всё понятно и никому не интересно. Она открыла рот, чтобы сказать «уехал». — Я не знаю, кто отец, — сказала Инна. Голос у неё был ровный. Она услышала его со стороны, этот ровный, спокойный, почти деловой голос, и поняла, что впервые произнесла это вслух. Не маме. Не Лене, та знала и так, без слов. Чужому человеку в белом халате, в кабинете с геранью, с котёнком на календаре. Не провалилась сквозь пол. И потолок не упал. Вера Семёновна не отвела глаз и не изменилась в лице. Она молчала долго, секунд десять, а потом сняла очки, взяла полу халата, потёрла стёкла, медленно, сначала одно, потом другое, подышала на них, снова потёрла. Надела. — Тогда узнайте, — сказала она. Больше она ничего не сказала. Не «как это не знаете», не «ну, девушка», не «а что ж вы так». Просто взяла со стола следующую папку и раскрыла её, давая понять, что разговор окончен. Инна сидела ещё минуту, глядя на неё, не в силах встать. На улице было жарко и пыльно. Пахло горячим асфальтом и тополями. Инна вышла из больничных ворот, дошла до остановки и не села в автобус, а пошла пешком, через весь центр, мимо вокзала, мимо старого универмага, не глядя на ступеньки, ведущие вниз, к железной двери с красной лампой над ней. Тогда узнайте. Как будто это просто. Как будто можно пойти в справочное бюро и спросить: скажите, пожалуйста, кто из четырёх мужчин, с которыми я спала в одну ночь в ноябре, у которых я не спросила фамилий и которые не спросили моего имени, носит в себе сломанную вспышку. Макс. Гоша. Тимур. И четвёртый, худой, с кастрюлей пельменей. Его имени она не помнила вовсе. Она остановилась на переходе. Горел красный. Мимо неслись машины, кто-то сигналил, где-то в открытом окне играло радио. В этом городе сейчас было четыре часа дня. Где-то в этом городе, в одной из сотен квартир за этими окнами, на тумбочке у кровати стоял будильник, заведённый на шесть утра. Обычный, китайский, с двумя чашечками сверху, или в телефоне, неважно. И кто-то, не зная ни её, ни Вани, ни того, что имеет такую болезнь, каждое утро протягивал к нему руку. 76 25446 79
+10 [2] Оставьте свой комментарийЗарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Последние рассказы автора JonVick |
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|