Глава 1. Предательство

У нас была красивая жизнь. Не та, что на свадебных фото — нарядная и пустая. Настоящая. Когда всё стоит на своих местах: дети спят в своих кроватках, вечером пахнет домашней едой и его одеколоном, а ты точно знаешь, что будет завтра, послезавтра и через десять лет.

Антон всегда возвращался к семи. Почти всегда. Я успевала накрыть стол, дети чуть поныли и затихли, и мы садились ужинать — четверо, как положено. Я думала: мне повезло. Я заслужила. Я была хорошей женой.

В тот день я вернулась раньше. Совещание отменили. Купила хорошего вина. Дверь открылась легко: Антон забыл защёлкнуть замок. В прихожей стояли чужие туфли. Острый нос, высокий каблук. Не мои.

Я замерла.

Из спальни доносился смех. Женский, влажный, слишком громкий для нашей квартиры. И его голос — низкий, расслабленный, тот самый, каким он говорил только со мной, когда всё было идеально.

Я стояла в коридоре, мяла целлофановый пакет. Запах чужих духов — сладкий, душный, наглый — висел поверх нашего дома. Поверх нашей жизни.

Сколько я так простояла — не знаю.

Потом внутри что-то перегорело. Тихо. Как лампочка. И стало темно.

 Он вышел растрёпанный, с расстёгнутой рубашкой, с растерянным лицом человека, которого поймали. За спиной маячила она — молодая, смущённая, помада смазана. «Коллега, — бормотал он. — Отмечали проект. Лада, подожди, послушай…»

Я кричала. Слова, которых раньше никогда не говорила вслух. Бросила пакет с вином — бутылка покатилась по полу с глухим деревянным стуком. Её я выгнала сразу. Его через час, дав собрать вещи.

Запах чужих духов ещё долго витал в спальне, даже после проветривания и новой постели. Может, уже в голове. Какая теперь разница.

Я подала на развод.

Развод прошёл быстро. Антон не спорил. Квартира и приличная сумма остались мне. Я вышла из суда, закурила первую за шесть лет сигарету и подумала: вот и всё.

Ждала ярости. Облегчения. Чего угодно. А было только серое. Матовая плёнка на мире. Люди шли, машины ехали, светофоры переключались — всё за стеклом.

Дети держали. Машенька и Лёша. Пять и три. Они не понимали, но чувствовали: мама теперь другая. Лёша перестал спать один, приползал ночью горячим комочком. Машенька рисовала «семя» — нас всех вместе, включая папу. Эти рисунки я прятала.

Я срывалась. Лёша разлил кефир — я орала так, что он рыдал десять минут. Машенька не хотела куртку — мы обе плакали в прихожей, потом я садилась на пол и обнимала её, прося прощения. Это повторялось.

По ночам становилось хуже. Тишина давила. Я ходила по квартире, открывала холодильник и закрывала, включала телевизор и выключала. Потом нашла способ — вино. Сначала бокал, чтобы заснуть. Потом два. Потом бутылки.

Деньги таяли. Я никогда не умела считать — Антон всегда занимался финансами. Теперь каждый чек был пыткой. Коммуналка, продукты, одежда на растущих детей, стоматолог, ботинки, подарки. Я брала кредиты, сидела над таблицей в телефоне и не сводила концы с концами. Потом закрывала приложение и наливала ещё.

Иногда думала об Антоне. Как он там. Звонил детям по средам и воскресеньям, забирал по субботам. Дети возвращались довольные, с новыми игрушками. Это бесило сильнее всего.

Я ненавидела себя за всё: за крики, за вино, за то, что прячу рисунки, за то, что всё ещё думаю о нём. Особенно за это.

Больше всего я хотела, чтобы кто-то просто забрал у меня всё это. Решения. Счета. Детские страхи. Завтраки. Беспокойство. Восемь лет я не несла это одна. Теперь несла — и земля уходила из-под ног.

Я устала быть сильной. Устала улыбаться детям по утрам, когда ночью не спала. Устала говорить «всё хорошо». Всё было не хорошо. Всё было как та бутылка — целая снаружи, а внутри уже давно что-то не так.

Просто ещё никто не открыл.

Глава 2. Объявление

Именно в один из таких чёрных вечеров, когда дети уже спали, а я допивала вторую бутылку, мне на глаза попалось объявление на экране телефона. «Крупной международной фармакологической фирме требуются молодые, здоровые, рожавшие женщины. Высокая зарплата. Контракт на семь лет. Полное проживание. Работа шесть дней в неделю». Я прочитала его пять раз. Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. Это выход. Я смогу обеспечить детей. Перестать считать каждую копейку. И, наконец, перестать быть той, кто всё решает.

На следующий день я уже сидела в приёмной. В фирме меня прогнали через десятки анализов. Я ждала результатов, как приговора. Боялась, что не подойду. Повезло. Неулыбчивая женщина в белом халате — доктор Елена — долго объясняла условия. Полное согласие на медицинские эксперименты. Неразглашение под любыми угрозами. Высокий риск потери способности рожать. Возможны изменения внешности, но пластика за наш счёт. Даже улучшения — по вашему желанию. Исследования касаются репродуктивной сферы. Требуется высокая степень раскрепощённости. Отсутствие комплексов. Я кивнула, сжимая руки на коленях так, что костяшки побелели. Я… понимаю, — ответила я тихо. Голос дрожал. У меня уже есть дети. Больше я не планировала. А секс… я его люблю. И нос хотела исправить с детства. Она посмотрела на меня внимательно. Подпишите здесь. И здесь. На камеру повторите согласие. Я сделала всё, что требовалось. Я мать. Но сейчас я делаю это для них. Для нас.

Глава 3. Первые месяцы ада

В первый же день мне объяснили суть. На вас будут тестировать новейшие технологии трансплантации органов. Возьмём и заморозим ваши яйцеклетки. Потом пересадим коровьи яичники. Чтобы избежать отторжения, внесём изменения в железы внутренней секреции. Я замерла. Коровьи? Доктор Елена улыбнулась уголком рта. Внешне вы останетесь женщиной. Даже красивее. Никаких рогов и хвоста. Гарантируем. Я рассмеялась — нервно, но искренне. Что ж. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Первые месяцы стали настоящим адом. Мне скармливали горсти таблеток. Тошнота накатывала волнами, голова кружилась, кости ломило так, будто их перетирали наждаком. Анализы брали по десять раз на дню — холод иглы в вене, резкий запах спирта на коже. Странная пресная еда, которую я едва могла проглотить. А ещё — тренировки. В первый день мне выдали огромный искусственный член. Три раза в день. Удовлетворяйте себя. Камеры включены постоянно. Я стояла голая в стерильной комнате. Запах антисептика и лёгкого химического сладковатого аромата забивал ноздри. Руки дрожали. Я нормальная женщина… А теперь это? Под камерами? Но я сделала. Сначала было больно. Смазка обильная, но размер пугал. Я чувствовала, как стенки растягиваются — это была чужая, механическая резиновая боль. А потом мои бедра сами начали двигаться. Моя рука сама схватила дилдо. Я слышала собственный стон, но не узнавала его. Словно внутри меня заперли настоящую Ладу, а снаружи работает кто-то другой, сошедший с ума от гормонов. Я видела, как моё тело кончает. Но я в этот момент умирала от страха, запертая внутри черепа. Слёзы текли по щекам. Через неделю стало терпимо. Через месяц — уже приятно. Тепло разливалось по низу живота, мышцы внутри пульсировали в такт движениям, обволакивая силикон горячим, влажным, жадным захватом. Влага стекала по бёдрам тёплыми, липкими дорожками. Потом дилдо заменили на ещё больше. Я стонала от смеси боли и первого настоящего, глубокого удовольствия — каждый миллиметр толщины заставлял внутренние стенки дрожать, сжиматься и пульсировать, а трение было таким плотным, что я чувствовала каждую складку внутри себя. Что со мной происходит? Я… наслаждаюсь?

Вес я потерял резко. Зеркало показывало измождённую тень прежней меня. Единственным светом оставались воскресенья с детьми. После первой зарплаты я купила им всё, что хотела: игрушки, одежду, сладости. Они обнимали меня и не хотели отпускать. Мамочка, ты скоро вернёшься насовсем? — спросила дочка, уткнувшись носом мне в шею. Я улыбнулась сквозь ком в горле. Скоро, солнышко. Я делаю это для нас. Чтобы у вас всё было. Внутри шептал голос: Корова не бросает телят. Но я же ещё не корова… пока.

Глава 4. Операции и первые изменения

Следующий этап — операции. Одна за другой. Меня подключили к системам жизнеобеспечения. Вены на руках — клапаны. Боль была такой, что я почти всё время провела в медикаментозном сне. Когда я пришла в себя, тело горело — кожа натянутая, горячая, словно по ней провели раскалённым железом. Но с каждой неделей становилось легче. А потом врачи начали шептаться. Интеграция на уровне 98 %. Никогда такого не видели. Гормоны… она абсорбировала коровьи органы слишком качественно. Новые инстинкты. Повышенная чувствительность. Молочные железы реагируют раньше срока. Я слышала обрывки. Чувствовала сама. Тело менялось. Грудь наливалась тяжёлой, тёплой, ноющей тяжестью — кожа стала невероятно чувствительной, даже лёгкий сквозняк заставлял соски твердеть и покалывать электрическим током. Бёдра округлялись, кожа натягивалась, становилась бархатной и гиперчувствительной — каждое прикосновение ткани отдавалось дрожью. Влагалище стало глубже, жаднее, чувствительнее — малейшее движение воздуха вызывало влажный, тёплый всплеск, а стенки пульсировали, словно требуя заполнения. Внутри просыпалось что-то новое. Жаркое. Животное. Это не просто эксперимент. Со мной что-то не так… или наоборот — слишком правильно? Я… лучше, чем они ожидали.

Глава 5. Стойло и первый бык

Психологически трансформация ударила сильнее, чем я могла представить. Мозг перестраивался. Решения давались всё тяжелее. Я ловила себя на том, что хочу просто лежать в стойле и ждать, когда меня покормят, подоят, покроют. Человеческие тревоги отступали. Осталось только тело — тяжёлое, горячее, требовательное, каждую секунду жаждущее прикосновений. После реабилитации меня перевели из отдельной комнаты в стойло. Теперь я жила среди других подопытных. Запахи изменились. Стерильность клиники смешалась с тёплым ароматом сена, свежего молока, животного пота и довольного, тяжёлого дыхания. В воздухе витало сытое, ленивое счастье. Девушки в соседних стойлах мычали тихо, низко, удовлетворённо, когда их доили. Одна из них, на ранней стадии, прошла мимо меня в коридоре. Грудь уже тяжелела, но ещё не превратилась в полное вымя. Глаза — испуганные, человеческие. Я отвела взгляд. Я уже дальше. И мне… нравится этот запах. Это спокойствие. Я больше не хочу думать.

В стойле весь этот человеческий шум наконец исчез. Бесконечные счета, крики детей, бесконечные мысли об измене Антона и своей вине — всё это растворилось в густой, тёплой тишине. В голове воцарилась блаженная пустота, сладкая и спокойная, как после долгого доения. Ни тревог, ни решений, ни прошлого. Только настоящее: тяжесть налитого вымени, приятное тепло между бёдер, запах сена и ожидание следующего покрытия.

Тренировки продолжались безжалостно, день за днём, превращая моё тело в нечто чужое. Физические нагрузки выжимали все соки: бесконечные приседания с грузами на плечах, пока ноги не дрожали как желе; растяжка, растягивающая мышцы до визга связок; бег на дорожке, где пот лился рекой, а лёгкие горели огнём.  Самотыки становились всё крупнее — чудовищные, откровенно животные фаллосы с толстыми, вздувшимися венами и грубой, массивной головкой. Их звериная природа тревожила Ладу больше всего. Она знала, что ей приживили животные половые органы, перестроенные для экстремального растяжения. Но переход от обычных дилдо к этим грубым, животным имитациям давался тяжело. Толстый, венозный ствол грубо раздвигал и без того сильно растянутые стенки влагалища, вызывая жгучее давление и неприятное натяжение. Когда массивная головка доходила до шейки матки и начинала медленно, часами вдавливаться глубже, боль становилась особенно острой и глубокой. Тело сопротивлялось, мышцы живота судорожно сокращались, а из глаз текли слёзы.

Сначала она громко кричала и дёргалась в ремнях, пока редкие микроразрывы слегка кровоточили, смешиваясь со смазкой и стекая тонкими струйками по внутренним сторонам бёдер. Но тело, предательское и похотливое, постепенно ломалось. Боль начала смешиваться с тяжёлым, горячим удовольствием. Теперь она отчётливо чувствовала каждую толстую вену, скользящую по растянутым стенкам, и грубое давление звериной головки, которая упиралась прямо в дно матки, расширяя её всё сильнее.. «Это уже не человеческий член… это скотский хуй… меня превращают в животное…»

С каждым сеансом её влагалище и матка менялись — становились шире, глубже и послушнее, привыкая к звериной толщине и рельефу.

«Глубже… он входит слишком глубоко… я уже не женщина… я становлюсь дырой для скотины… и мне становится всё труднее это ненавидеть».

Блядь, что они со мной сделали? Я мать, жена, человек. А теперь... дыра для монстров? Нет, это не я. Это их химия, их гормоны. Я ненавижу это. Но кожа горела от любого касания, соски вставали торчком от взгляда тренера, пизда намокала при виде игрушки, сжимаясь в жгучем предвкушении. Ноги подкашивались не от усталости, а от стыдного голода внутри. Изменённая физиология предавала — тело жаждало того, от чего разум корчился в ужасе.

И вот наступил день, к которому её так долго готовили.

Меня завели в огромный сырой зал с бетонными стенами. Воздух был тяжёлым, густым, пропитанным запахами зверинца: сладковатой прелью сена, тяжёлым мускусом разгорячённого зверя, солоноватым запахом пота и чем-то глубоко животным, почти непристойным. Этот аромат ударил в лицо, проник в лёгкие — и сразу же отозвался предательской, горячей пульсацией внизу живота.

Лоно резко сжалось, выдав обильную волну влаги. Она почувствовала, как теплая струйка медленно стекает по внутренней стороне бедра.

«Фу… боже, нет… это же настоящий коровник… запах навоза, спермы, разъярённых животных…»

Сердце заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Руки мгновенно вспотели, колени предательски дрожали. Разум кричал: «Я не животное! Я человек! Зачем я здесь? Уйти… нужно немедленно уйти!»

Но ноги продолжали нести её вперёд, словно тело уже приняло решение за неё.

Каждый вдох наполнял лёгкие этим густым, животным запахом, и с каждым вдохом возбуждение нарастало, против её воли. Соски напряглись до боли, тяжёлая грудь поднялась чаще. В глубине растянутой матки возникло знакомое, тянущее, сладко-болезненное тепло. Лоно пульсировало, жадно сжимаясь вокруг пустоты, словно уже предвкушало то, ради чего её сюда привели.

Она пыталась сопротивляться, но тело откровенно предавало её. Чем сильнее она стыдилась собственного возбуждения, тем мокрее и горячее становилась между ног.

«Я не должна… это отвратительно… но почему тогда моя вагина так сладко ноет и течёт?»

Я шла дальше в полумрак зала, дрожа от смеси ужаса, стыда и всё более сильного, животного желания.

В центре — станок. Металлический каркас с ремнями, фиксаторами и стременами. 'Сегодня вас покроет бык', — ровным тоном объявил доктор, его глаза холодные, как у мясника. 'Подготовьтесь'. Бык? Его хуем меня трахнут, как корову? Это зоофилия, мерзость! Я мать двоих, а не сука для скота. Это преступление против природы. Против меня! Тошнота подкатила к горлу, но пизда потекла сильнее, смазка стекла по бёдрам. Меня уложили животом на холодный металл — он обжёг кожу контрастом с моим жаром. Ноги ей широко развели в стороны и жёстко зафиксировали в высоких стременах. Задницу высоко задрали вверх, полностью выставив напоказ её гладкую, уже обильно увлажнивщуюся вагину и тугой анус. Руки пристегнули вперёд, тело выгнули дугой. Холод ремней впился в запястья, соски тёрлись о металл, посылая искры вниз живота. Нет, нет, отпустите! Это безумие. Но... тело горит. Почему оно хочет?

Половые губы были набухшими, полуоткрытыми и блестели от собственной густой смазки. Санитар молча набрал на пальцы толстый слой холодного, плотного лубриканта и начал методично втирать его глубоко внутрь. Два пальца уверенно проникли в горячее влагалище, щедро смазывая каждую складку и шейку матки. Лубрикант заполнял её изнутри, вытесняя воздух и густыми прозрачными нитями стекал обратно по бёдрам.

«Боже… меня смазывают так глубоко, как скотину перед случкой… я даже не вижу, кто и что со мной делает…»

Затем на её спину опустили тяжёлый защитный кожух — широкую, жёсткую конструкцию из металла и кожи, которая плотно прижала тело к столу от лопаток до поясницы. Кожух надёжно защитил спину и позвоночник, но одновременно полностью лишил её малейшей возможности пошевелиться. Теперь она была полностью обездвижена: задница высоко задрана, ноги разведены до предела, а всё, что происходило между её ног, оставалось скрытым от глаз.

Все что оставалось  - чувствовать. Слышать. И беспомощно ждать.

Я услышала его первым. Тяжёлое дыхание — хриплое, надрывное, как у парового двигателя. Поскольку меня полностью зафиксировали в станке лицом вниз, кожух плотно прижимал тело, лишая возможности видеть происходящее, все остальные чувства обострились до нечеловеческой остроты. Пол задрожал от тяжёлых, уверенных ударов копыт — мощная вибрация прошла через бетон прямо в мои кости, отозвалась глубоким гулом в низу живота и заставила лоно сжаться в предвкушении. Воздух заметно потеплел, стал густым и горячим, словно от приближающейся печи — жар от массивного тела быка надвигался волнами, обдавая кожу, заставляя пот выступить на спине. Копыта застучали по бетону: цок-цок-цок, тяжёлые, уверенные удары, вибрация прошла по полу в мои кости, отдаваясь в костном мозге. Запах усилился — удушающий вал мускуса, пота, сена и звериной похоти хлынул в ноздри, заполнил лёгкие, пропитал до костей. Фырканье — громкое, влажное. Господи, он идёт. Чёртов монстр. Его запах — как в аду для шлюх. Отвратительно! Но пизда сжимается, течёт... Тело предаёт, сука изменённая!

Он появился — гигантский чёрный бык, шкура лоснится потом, мышцы бугрятся, глаза налиты кровью. Хуй уже вылез наполовину из препуция: чудовищный, толщиной с предплечье, длиной под метр, весь в венах, блестящий от густой смазки, головка фиолетово-красная, капает слизью. Фууу, это хуй животного! Грязный, вонючий, для коров! Не войдёт, разорвёт! Я не выдержу эту мерзость. Ужас сковал тело, слёзы навернулись, но соски заныли острее, пизда запульсировала пустотой, изменённые нервы молили о заполнении.

Бык подошёл сзади. Горячее дыхание обдало спину — как из печи, влажное, с привкусом сена и спермы, мурашки пробежали по коже. Головка ткнулась в губы пизды — обжигающе-горячая, бархатистая снаружи, но внутри — стальной ствол, скользкий, шире кулака, пульсирующий ударами сердца. Смазка мазнула по складкам, хлюпнула, тело дёрнулось вперёд. Нет, не трогай! Это звериный хуй, гадость! Уберите его! Но... так горячо, живое...

Первый толчок — медленный, неумолимый. Головка ткнулась. Я замерла, забыв дышать. Когда она начала входить, я услышала, как трещат мои собственные связки. Не "чавк", а хруст. Как будто ломают сырую ветку. Я заорала — не "Ааа", а диким, немыслимым криком „НЕТ! НЕТ! НЕТ!“. Я вцепилась ногтями в ремни, пытаясь уползти вперёд, но фиксаторы держали. Я чувствовала, как внутри меня что-то лопается. Не стенки влагалища — а что-то глубоко, в животе. Я подумала: „Сейчас умру. Кровь хлынет. И это конец“. Он вошёл до конца влагалища. Я завыла, как раненое животное. Но удовольствия не было. Вообще. Только пульсирующая, пустая боль. Я закрыла глаза и стала шептать про себя имена детей. Машенька. Лёша. Я шептала, пока он снова не перевернул меня. Я ненавидела его. Но ненавидела себя ещё сильнее — потому что, когда он вошёл в третий раз, боль чуть-чуть... стихла. После тренировок шейка матки была готова — расширенная, но всё равно член вломился в цервикальный канал, растягивая его бешеным трением. Волны возбуждения покатились по телу: нервы в канале загорелись, как электричество, влагалище сжалось спазмами, моля глубже. О блядь, это... экстаз в боли! Нет, это мерзко! Звериный хуй в моей матке? Прекрати тело, сука!

Еще толчок — глубже. Он прорвал шейку, вошёл в матку, растягивая её стенки. Боль взорвалась — как нож в животе, матка раздувалась, сдвигалась, давила на органы. Ааа! Разрывает внутри! Зоофилия, гадость, ненавижу! Я человек, не корова! Но физиология предала окончательно: канал цервикса пульсировал в оргазмических вспышках, боль в матке смешалась с диким, звериным кайфом, тело задрожало, смазка хлюпала громко. Запах мускуса душил, яйца — огромные, мокрые, волосатые — шлёпнули по бёдрам: тяжёлый, влажный хлопок, вибрация ударила в клитор.

Толчки ускорились — молотом, каждый хлюпающий, плотный, шлепки яиц эхом, фырканье быка, его хрипы. Трение жгло стенки пизды огнём, растяжение до предела, матка корчилась в боли, но возбуждение нарастало, тело извивалось в ремнях, мышцы сжимались вокруг хуя, высасывая его глубже. Стой, тварь! Это отвращение, грязь! Но тело... хочет. Изменённое, шлюшье тело предаёт разум. Конфликт рвёт на части — ненависть и похоть. Слёзы текли, смешиваясь с потом, крики срывались в стоны, но оргазм не приходил — висел на грани, дразня.

Он фыркнул громче, тело напряглось. И кончил. Горячие струи ударили в матку — как вулкан, обжигающее семя лилось фонтанами: густое, вязкое, пульсирующее толчками, каждый — давление, живот вздулся, давит на лёгкие. Нет... дааа! Заливает меня звериной спермой! Мерзко, но... Оргазм прорвался — бешеный, всепоглощающий. Тело содрогнулось судорогами, пизда сжалась вихрем спазмов вокруг хуя, молоко брызнуло из сосков, крик вырвался животный: 'Ииияааа!' Волны экстаза рвали сознание, разум тонул в предательском блаженстве. Тело выиграло. Я кончила от бычьей спермы. Корова. Ненавижу... но хочу ещё.

Он дёрнулся финально, яйца шлёпнули напоследок, вытащил с чпокающим хлюпом. Сперма хлынула — теплая, липкая, с прожилками крови от разрывов, стекала по бёдрам тяжёлыми каплями, пачкая пол лужей. Запах — солёный, животный, смешанный с моим. Я лежала, дрожа, задрав зад, чувствуя, как оно сочится, пропитывает. Сделала. Первый раз с быком. Отвращение жжёт душу, но тело поёт. Ещё секунду назад мне было хорошо. Но вот прошёл жар — и я увидела, что натворило моё тело. Мой бюст — это больше не женская грудь, это вымя. Мои половые губы распухли до размера детских кулаков и свисают, как у суки. Я попыталась закрыть ноги, но бедра шириной с кресло не смыкались. Тогда я закричала. По-настоящему. Кричала так, что сорвала голос, пока санитар не вколол мне успокоительное. Потом снова пришло „счастье“. Но этот крик остался со мной

Глава 6. Циклы удовольствия

После первого раза всё изменилось. Я мутировала, тело адаптировалось идеально — кожа стала гиперчувствительной, каждый шёпот воздуха ласкал набухшие соски, как нежный язык, а сокровенный цветок между бёдер трепетал от далёкого цокота копыт. Матка выросла, растянутая бесчисленными союзами, теперь принимала их могучие стволы без травм. Беременность сделала живот огромным, кожа натянута до сияния, вены проступили синими ручьями. Боль от давления смешивалась с волнами экстаза: когда бык вгонял свою дубину, матка сдвигалась, сдавливая мочевой пузырь, тёплая струя выплёскивалась, а оргазм накатывал от толчка на плод внутри — сладкая мука, тело извивалось, я выкрикивала «Да, глубже!», а в душе шептала: Я еще принадлежу себе? Нет, им. И я горжусь этим.

Случки участились — по два, три раза в день, с разными быками. Каждый манил своим ароматом: чёрный ангор с резким, земляным мускусом, проникающим в ноздри как густой дым; рыжий тяжеловес с медовым потом, от которого слюна наполняла рот; серый гигант с ароматом свежего сена и густой эссенции семени, заставляющим бёдра дрожать в предвкушении. Всё происходило только в станках — защищённых механизмах, фиксирующих тело надёжно, позволяя жеребцам самим выбирать доступные устья без всяких стычек. Я получала больше внимания, чем другие девушки: моя генетическая адаптация была лучшей, тело принимало их семя плодороднее, выдерживало глубже, и я лучилась гордостью, зная, что они предпочитают меня.

Позы варьировались в станках, чтобы тело не привыкало. На спине: ноги в стременах высоко, живот вздымается барьером. Я смотрела вниз, заворожённо наблюдая, как полуметровый стебель самого крупного бугая — венозный, пульсирующий — касается моих влажных лепестков. Медленно, сантиметр за сантиметром, головка раздвигает складки, проникает внутрь, растягивая стенки. Я видела, как он уходит глубже: сначала половина скрывается в сокровенной глубине, венами трущимися о чувствительную плоть; затем три четверти, матка подаётся навстречу; наконец, весь — до упора, живот вздувается от формы внутри, плод шевельнулся от давления. Толчки нарастают, я корчусь в экстазе.

На животе: станок прижимает грудь к мягкой подстилке, бёдра раздвинуты фиксаторами. Самец подходит сзади, нюхает набухший цветок, фыркает одобрительно и входит — ствол скользит в тесноту, давит на растянутую матку, молоко сочится из сосков, пропитывая подстилку. Тело раскачивается от его натиска, оргазмы накатывают волнами.

На весу: подвесная система держит тело в воздухе, ноги в стременах вверх, руки зафиксированы. Кровь приливает к низу, усиливая чувствительность. Производитель выбирает меня среди других, его ноздри касаются моей пульсирующей сердцевине, и он врывается — могучий ствол заполняет полностью, тело раскачивается как маятник, удары отдаются во всём существе.

В поздние сроки беременности, когда чудовищный живот не позволял даже пошевелиться, укладывали в станок на бок: одна нога высоко поднята, другая зафиксирована, огромный шар живота отведён в сторону. Быки тянулись ко мне чаще — моя адаптация сияла, тело выдерживало их мощи лучше всех. Один, самый крупный, с метровым стеблем, венами как канаты, нюхал мою набухшую сердцевину, игнорируя визги новенькой. «Он меня хочет!» — подумала я гордо. Он вошёл постепенно: головка раздвинула лепестки, вошла на треть, растягивая; затем половина, стенки трепещут; глубже, матка хрустит от давления, плод внутри бьётся, но экстаз перекрывает боль — как роды в обратную сторону. Толчки раскачивают тело, молоко брызжет из сосков, густое, солёное, стекает по коже. Оргазм ждёт его семени. Он ревёт, заливает фонтанами — живот надувается ещё, экстаз взрывается, я ору в сладкой агонии.

Мысли о детях накатывали внезапно. В перерыве, лёжа в луже эссенции, животом вверх, чувствую шевеление. Мои мальчики дома... Что подумают? Но запах нового жеребца — мускусный удар — и тело предаёт: колени слабеют, нектар течёт. Возвращаюсь в станок сама, раздвигаю бёдра. Он входит, растягивает беременную матку, плод сжимается, но искры блаженства взрывают клитор, стоны срываются с губ.

Пугающе... но идеально. Я их. Полностью. И горжусь своей превосходной адаптацией.

А потом пришла первая беременность. Живот не просто рос — он захватывал пространство, вытесняя меня саму из собственного тела. К исходу четвертого месяца он превратился в чудовищный, неподъемный валун, обтянутый тонкой, почти прозрачной кожей. Сквозь неё, как на географической карте, проступали раздувшиеся вены — синие реки, питающие нечто огромное.

Я больше не могла ходить. Мой позвоночник стонал под этой тяжестью, угрожая хрустнуть, как сухая ветка. Специальная низкая каталка стала моим спасением и моей клеткой. Я полулежала на ней, свесив руки, и чувствовала себя не человеком, а лишь придатком к этому пульсирующему плоду.

«Он разорвет меня, — билась в висках холодная, человеческая мысль. — Кожа не выдержит. Ткани не бесконечны. Я просто лопну, как перезрелый плод, не дотянув до срока».

Но страх жил только в голове. Тело же… тело предательски ликовало. Вместо утренней тошноты, вместо изнуряющего токсикоза, который я помнила по прошлым разам, пришла она — гормональная эйфория. Она текла по жилам густым, сладким сиропом. Это было животное, бесстыдное довольство. Каждое движение плода — не робкое трепетание, а тяжелый, властный толчок копыта — отзывалось во мне волной чистого экстаза.

— Как мы сегодня, дорогая? — Доктор Елена опустилась на корточки рядом с моей каталкой.

Её холодные пальцы легли на мой горячий, тугой живот. Я вздрогнула, но не от отвращения, а от контраста. Внутри меня бушевало лето, тяжелое и знойное, а Елена пахла антисептиком и зимним дождем.

— Он слишком большой, Елена, — прошептала я, и мой голос прозвучал чуждо, низко. — Посмотрите на растяжки. Я… я боюсь, что не донесу. Мои кости… они не созданы для такого веса.

Елена долго молчала, измеряя окружность моего безумия. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто среднее между научным интересом и жалостью.

— Ваше тело перестраивается, — тихо сказала она. — Кости таза размягчаются больше, чем при обычной беременности. Да, плод огромен. Его показатели превышают норму. Но посмотрите на себя. Разве вам плохо?

— Мне… мне страшно, — я попыталась поймать ту самую «человеческую» искру сомнения. — Это ведь неправильно. Внутри меня растет теленок. Не человек. Я чувствую его вес, его чужую, мощную силу. Я чувствую, как он забирает всё — мой кальций, мою кровь, мой разум. Я становлюсь оболочкой.

— Вы становитесь матерью, — отрезала Елена, и в её голосе прорезался металл. — Просто в этот раз природа выбрала иной масштаб. Не противьтесь эйфории. Это ваш единственный способ выжить.

Она ушла, а я осталась в полумраке, слушая, как плод внутри меня перекатывается с боку на бок. Ужас от собственного бессилия накатывал короткими, резкими вспышками. Я ничего не могла изменить. Я не могла остановить этот рост, не могла уменьшить этот живот, который теперь был больше моей головы, больше моих амбиций, больше моей прошлой жизни.

«Я — просто почва, — думала я, глядя на блестящую кожу живота в свете луны. — Я — стойло. Я — кормушка».

И вдруг — толчок. Мощный, отчетливый. Боль была секундной, а за ней приливом накрыло такое тепло, что все вопросы исчезли. Сомнение утонуло в липком, коровьем счастье.

.Но потом я вспоминала воскресенья. Дети обнимали мой живот. Мамочка, там братик? Я улыбалась. Нет, солнышко. Там телёнок. Потому что я теперь корова. Корова не растит человеческих детей. Но я даю вам больше, чем раньше. Деньги. Будущее. Я оправдывала себя снова и снова. И принимала. Всё глубже.

Глава 7. Молоко

Психологически я менялась. Человеческое «я» отступало. Осталась только корова — тёплая, тяжёлая, довольная. Решения больше не пугали. Я хотела, чтобы мной управляли. Первое доение после отёла стало откровением. Я родила телёнка через кесарево. Увидела его — лохматого, огромного — и почувствовала странную, тёплую гордость. А потом — жжение в сосках. Молоко пришло. Аппарат присосался. Тяга. Сладкая, ритмичная боль. Молоко хлынуло — тёплое, густое. Я попробовала каплю на языке — сладковато-кремовый вкус, чуть солоноватый. Я чуть не кончила от первого же всасывания — соски пульсировали, грудь ныла от облегчения и удовольствия. Это… божественно. Я сдаюсь. Полностью.

Секс вернулся через месяц. Теперь член входил глубже. Свободнее. Во время беременности меня покрывали особенно жадно. Живот — огромный, тяжёлый, натянутый. Кожа блестела от пота, каждый толчок заставлял её вибрировать. Меня укладывали осторожно, но бык не церемонился. Каждый толчок заставлял молоко брызгать из сосков — тёплые, густые струйки стекали по животу, по бёдрам, смешиваясь с моей влагой. Я чувствовала, как давление внутри растёт, как огромный член давит на матку через тонкую стенку, как каждый удар заставляет всё тело содрогаться — от кончиков пальцев до макушки. Я кричала, кончала, плакала от счастья. Иногда доили прямо во время акта. Аппарат работал, пока бык долбил меня. Молоко текло рекой. Запах молока и мускуса смешивался. Я теряла себя.

Циклы повторялись. Четвёртая беременность. Я уже почти не «выключалась». Жизнь вне стойла казалась туманом. Только здесь я была по-настоящему жива.

Клиника располагалась в огромном, тщательно охраняемом комплексе на окраине города — снаружи обычное современное здание из стекла и бетона, а внутри… совсем другой мир. С первого дня я почувствовала это кожей.

Всё начиналось в стерильных, ярко освещённых коридорах. Запах антисептика был таким густым, что першило в горле — резкий, холодный, медицинский. Полы блестели, как зеркало, лампы дневного света гудели тихо и монотонно. Каждый шаг отдавался звонким эхом. Меня вели по этим коридорам босиком или в мягких тапочках — тело уже тогда реагировало на каждое дуновение воздуха: соски твердел, между ног появлялась предательская влажность.

Но чем глубже в комплекс, тем сильнее менялось всё.

После первых операций и гормональной перестройки меня перевели в «жилой сектор». Здесь стерильность постепенно отступала. Коридоры становились шире, полы — тёплыми, покрытыми специальным мягким покрытием, которое пружинило под ногами. Воздух наполнялся новым ароматом: свежим сеном, тёплым молоком, животным потом и чем-то сладковато-мускусным — запахом довольных, возбуждённых тел. Вентиляция работала идеально, но специально оставляла лёгкий, тёплый сквозняк, чтобы кожа всегда оставалась чувствительной.

Стойла — вот где я по-настоящему ожила.

Каждое стойло было просторным, как небольшая комната. Пол — мягкая, чистая солома, которую меняли каждый день. Стены обиты мягким, тёплым материалом, чтобы не было холодно даже когда лежишь голой. В углу — автоматическая кормушка с питательной, пресной, но невероятно сытной смесью. Рядом — поилка с тёплой водой.

За мной ухаживали как за редким, ценнейшим активом фармакологической фирмы. Каждое утро санитары тщательно мыли моё тело тёплой водой с ароматными, но гипоаллергенными гелями, мягкими губками прочищали каждую складку кожи, чтобы она всегда оставалась бархатной, чистой и максимально чувствительной. Специальными щётками вычищали шкуру, массировали мышцы бёдер и вымени, удаляя малейшие загрязнения. Питание подбирали индивидуально — питательные смеси с точным балансом белков, витаминов и гормональных добавок, которые усиливали выработку молока, делали его гуще и слаще, а тело более податливым и плодовитым.

Главное же — доильный аппарат, всегда готовый. Металлические присоски с мягкими силиконовыми краями, которые идеально обхватывали соски. Когда они включались, раздавался низкий, ритмичный гул — «вж-ж-ж… вж-ж-ж…» — и первая тяга заставляла всё тело выгнуться от сладкой, облегчающей боли.

Между стойлами были невысокие перегородки — чтобы мы могли видеть и слышать друг друга, но не мешать. По ночам и днём отовсюду доносилось тихое, довольное мычание других девушек. Низкое, гортанное, вибрирующее. Иногда — тяжёлое дыхание и влажные, ритмичные шлепки, когда кого-то покрывали в соседнем стойле. Звук копыт по бетонному полу в коридоре — «цок-цок-цок» — заставлял моё тело мгновенно реагировать: влагалище сжималось, молоко начинало подтекать.

Отдельный блок — тренировочные залы.

Там пахло сильнее всего: антисептик смешивался с запахом возбуждённого женского тела и силикона. Камеры на потолке и стенах мигали красными огоньками. В центре — специальные станки и кушетки. Мне выдавали дилдо всё большего и большего размера. Когда я брала их в руки, они были тяжёлыми, тёплыми от стерилизатора, покрытыми густой, тёплой смазкой. Звук, с которым они входили в меня — влажный, чавкающий, растягивающий — эхом отражался от стен. «Шлёп… шлёп… шлёп…» — когда я начинала двигаться сама. Стенки влагалища горели, мышцы дрожали, а камеры фиксировали каждую каплю, каждый стон, каждое мычание.

Самый главный зал — зал покрытий.

Огромное, высокое помещение, больше похожее на ангар. Пол частично бетонный, частично устланный толстым слоем свежей соломы. В центре — прочный металлический станок с мягкими фиксаторами. Запах здесь был совсем другим: густой, земляной, животный. Мускус, пот, сено, сперма. Когда приводили быка, воздух буквально густел. Тяжёлое дыхание животного, низкое фырканье, стук копыт — всё это заставляло тело дрожать ещё до того, как он подходил. Когда он входил — звук был оглушительным: мокрый, плотный, заполняющий. Шлёпки яиц по бёдрам звучали как удары. Моё собственное мычание смешивалось с его низким рёвом.

Всё в клинике было продумано до мелочей. Доктор Елена и другие специалисты появлялись редко, но всегда знали, в каком я состоянии. Они говорили спокойно, почти ласково, как с любимой скотиной. Анализы брали быстро и безболезненно — иглы уже почти не чувствовались. Операционные были оснащены всем: от систем жизнеобеспечения до камер, фиксирующих каждое изменение тела.

Она забирала у тебя всё человеческое и взамен давала то, о чём раньше невозможно было даже мечтать: полное, животное, блаженное забвение. Здесь не нужно было думать. Здесь нужно было только чувствовать. Молоко. Жар. Мычание. И вечное, мокрое, счастливое «да»..

Глава 8. Последняя встреча

В тот день небо было чистым, почти прозрачным, и я решила пройтись пешком. Дети ждали в парке неподалёку. Лёгкий топ и длинная юбка почти ничего не скрывали. Каждый шаг превращался в пытку и удовольствие одновременно. Огромная, тяжёлая грудь раскачивалась в такт ходьбе — полная, тугая, горячая. Ткань грубо тёрлась о длинные, тёмные, вытянутые соски, и от каждого трения по коже пробегали острые, сладкие разряды, заставляя молоко подтекать. Тёплые, густые капли вырывались наружу и стекали по животу тонкими, липкими дорожками, впитываясь в ткань и оставляя влажные пятна. Бёдра — широкие, мощные, бархатные — тёрлись друг о друга при каждом шаге, и это трение отдавалось прямо в клитор. Влагалище уже раскрылось, выделяя густую, горячую влагу, которая стекала по внутренней стороне бёдер длинными, скользкими струйками. Я слышала тихий, влажный шорох ткани между ног и чувствовала, как клитор набухает и пульсирует, требуя большего.

Мужчины оборачивались, но их взгляды скользили по мне, как по чужой собственности. Мне было всё равно.

И вдруг я увидела его.

Он стоял посреди тротуара, замерев с пакетом в руке. Лицо прошло через все стадии: удивление, шок, животный голод. Глаза жадно впились в мою грудь — огромную, венозную, тяжёлую, колышущуюся при каждом шаге, — в роскошеые крутые ягодицы, в то, как я двигалась: тяжело, уверенно, по-животному грациозно. Корсет подчёркивал талию, но живот уже слегка выпирал, напоминая о тайнах внутри.

— Лада… — выдохнул он хрипло, голос сорвался. — Боже… что… что с тобой сделали? Ты выглядишь… невероятно. Я… я думал о тебе каждый день. Прости меня, пожалуйста. Я никогда не изменял, это были глупые подозрения. Я люблю тебя. Давай вернёмся, Лада. Пожалуйста.

Его запах ударил в ноздри — слабый, искусственный, как дешёвый спрей из супермаркета. Когда-то он сводил меня с ума, будил бабочек в животе. Теперь? Неправильный. Разбавленный. Без той густой, первобытной эссенции мускуса, которая заставляет бёдра дрожать и нектар сочиться из глубин. Я вдохнула глубже — и скривилась внутри. Слабак. Как парфюм для щенков. Мои ноздри жаждут настоящего: потного, земляного аромата, от которого слюна заполняет рот и тело предаёт разум.

Я подошла ближе, улыбнулась холодно, но маняще. Читала его насквозь: вина жгла душу, любовь не угасла, желание разрывало на части. Жалко. Почти.

— Садись в машину, — сказала я спокойно, кивнув на свою тачку. — Поехали в гостиницу. Лучший номер. Там поговорим.

Он кивнул, глаза блестели, руки дрожали, забирая пакет. В лифте он набросился: мокрые, слюнявые поцелуи, торопливые, жадные. Губы шлёпают, язык врывается — как у щенка, лижущего миску. Когда-то от этого подкашивались колени, тепло разливалось по венам. Теперь? Просто влага. Холодная скука. Фу. Слишком много слюны, слишком мало силы. Нет того рыка, того давления, от которого соски твердеют и матка сжимается в предвкушении. Я стояла неподвижно, позволяя, но внутри — отвращение. Тело не отзывалось. Ни искры. Ни трепета.

Номер был роскошным: кинг сайз кровать, приглушённый свет, зеркала везде. Я разделась первой. Корсет соскользнул с шорохом, грудь вырвалась — тяжёлая, набухшая, венозная сеть проступила под кожей, тёмные соски удлинились, уже подтекая молоком. Капли скатывались по изгибам, падали на ковёр с тихим кап… кап…. Бёдра блестели от собственной смазки, сокровенный цветок раскрыт, губы распухли, жемчужина клитора торчит, пульсируя в пустоте.

Он охнул, отступил на шаг, глаза расширились.

— Лада… это… боже мой… твоя грудь… она… как… и там, внизу… ты такая… открытая. Что произошло? Ты беременна? От кого? Пожалуйста, скажи мне всё!

— Не говори, — оборвала я резко, голос низкий, командный. — Просто возьми меня. Сейчас.

Он сглотнул, разделся торопливо. Член встал — тонкий, как палец подростка, розовый, гладкий, без вен, без мощи. Смешно. Детский. Неправильный размер. Где те полуметры венозных стволов, что растягивают до хруста? Где канаты пульсирующих жил? Это… игрушка. Я опустилась на колени, взяла его в рот. Язык обвил, губы сжали — работала умело, как раньше. Он застонал, пальцы вцепились в волосы, бёдра дёрнулись.

— О да, Лада… твой рот… такой горячий… я так скучал…

Вкус? Пресный. Водянистый. Без густой эссенции семени, без мускуса, что обволакивает горло и заставляет глотать жадно. Мышцы во рту даже не напряглись — слишком мало. Отвращение подкатывает. Как сосать леденец вместо настоящего пиршества. Я поднялась, толкнула его на кровать, оседлала. Раздвинула бёдра, направила — вошёл легко, скользко. Влагалище, растянутое сотнями бычьих стеблей, зияло пустотой. Ни растяжения. Ни жгучего заполнения. Ни сладкого давления на матку. Только лёгкое похлопывание внутри, как эхо в пещере. Чавк… чавк… чавк… — звуки жалкие, громкие для такой ничтожности.

Он двигался снизу, отчаянно, руки мяли грудь — молоко брызнуло фонтанами, он слизывал, стонал:

— Ты такая мокрая… такая тугая… Лада, я люблю тебя… кончу в тебя, заполню… вернёмся к нам, к детям…

Тугая? Ха. Мои стенки не сжались ни на миллиметр. Нет трения, нет искр. Я закрыла глаза, пытаясь разжечь огонь. И увидела его. Чёрного гиганта в станке. Горячее дыхание фыркает на бёдра, ноздри касаются набухших лепестков. Мускусный удар — густой, пьянящий. Метровый ствол, венозный, пульсирующий, головка раздвигает вход, сантиметр за сантиметром уходит в глубину: сначала треть, стенки трепещут; половина, матка подаётся; весь — до упора, живот вздувается от формы, яйца шлёпают по ляжкам с влажным хлюп, толчки сдвигают плод внутри, оргазм взрывает изнутри. Да… вот оно… Низкий, животный стон сорвался с моих губ, эхом отразился от стен.

Он вздрогнул, ускорился — и кончил. Тёплая струйка внутри, слабая, быстро угасающая. Ничего. Не то. Он попытался продолжить, но обмяк.

— Ещё… Лада, пожалуйста… давай в попку, как раньше… я хочу тебя всю…

Я кивнула, перевернулась на живот, приподняла бёдра. Анал — тоже растянут, но он вошёл без усилий, скользко. Двигался, стонал:

— Так тесно… ты моя… навсегда… люблю…

Опять фантазия: бык сзади, ствол врывается в задний проход, растягивает кольцо до предела, толчки отдаются в позвоночник, яйца бьют по цветку спереди, молоко льётся рекой. Я зарычала, тело содрогнулось в мнимом экстазе — но оргазм не пришёл. Не могу. Тело переделано для другого. Для их мощи. Человеческое семя — капля в океане. Нет давления, нет разрыва на грани блаженства. Он кончил во второй раз, дрожа.

— Прости… я… давай третий раз… в рот… пожалуйста…

Я взяла снова, довела языком — он излился, обмяк полностью, заплакал, обнимая ноги:

— Лада… я люблю тебя… что бы ни случилось… возвращайся… дети нуждаются в нас…

Трижды кончил — и пуст. Я встала, молоко и его эссенция стекали по бёдрам, по ногам, оставляя лужицы. Оделась медленно, глядя сверху вниз. Внутри — торжество. Холодное, звериное.

— Навещай детей чаще, — сказала спокойно. — Им нужен отец.

Он смотрел растерянно, слёзы катились. Любил. Опустошённый. А я ушла, чувствуя силу. А я… я осознала, что больше не могу быть с человеком. Моё тело принадлежит им. Животным. Только им.

Прощай, человечность. Привет, истинная суть. В машине, по дороге обратно в клинику, я улыбалась всё шире. Бедный. Все женщины так живут? С этими… человечками? С этим слабым, торопливым, поверхностным удовольствием? А мне повезло. Мне повезло так, как никому на свете. Когда я вернулась в стойло, знакомый запах сена, молока и животного мускуса обнял меня, как родной дом. Доильный аппарат уже ждал. Присоски коснулись сосков — и первая мощная тяга вырвала из меня низкое, довольное мычание. Молоко хлынуло густыми, сладкими струями. А потом привели его. Большого. Чёрного. Настоящего. И вот тогда тело запело по-настоящему. Я — корова.  И я наконец-то дома.

Глава 9. Конец контракта

Контракт подошёл к концу внезапно.

Я лежала в своём стойле, полуприкрыв глаза, и лениво жевала свежую порцию сена. Тело было тяжёлым, довольным, ещё тёплым после утреннего доения. Молоко уже начало снова наполнять грудь — приятная, ноющая тяжесть, которую я давно научилась любить. Вдруг за решёткой послышались шаги. Вошла та самая служащая, которая когда-то оформляла мои первые документы. В руках у неё была тонкая папка.

— Лада, — сказала она мягко, почти по-человечески. — Семь лет истекли. Контракт полностью выполнен. Деньги уже на твоём счёту — очень хорошая сумма, хватит надолго. Мы подготовили программу реабилитации: месяц в специальном центре, потом ты можешь вернуться к обычной жизни. К детям. Ты свободна.

Слово «свободна» повисло в воздухе, как чужеродный запах. Я медленно поднялась на колени. Грудь качнулась, из сосков сразу потекли две тонкие тёплые струйки. Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело.

Свобода. Она посмотрела на меня внимательно: на дрожащие ноги, на молоко, всё ещё стекающее по коже, на блаженное выражение лица.

— Опыт удался сверх всех ожиданий, Лада, — сказала она спокойно. — Вы — абсолютный рекорд. Интеграция органов, гормональный фон, инстинкты — всё выше нормы. Но клиника не может содержать вас дальше. Есть два варианта. Первый — реабилитация и возвращение к нормальной жизни. Второй… аукцион. Частное поместье для очень богатых любителей подобных экспериментов. Там вас будут держать пожизненно. Полный уход: кормление, доения, регулярные покрытия. Но есть условие. Операция на голосовых связках. Вы больше не сможете говорить. Только мычать. Как настоящая корова.

Она сделал паузу, давая мне время осознать. Я смотрела на женщину и не могла выговорить ни слова. В голове всё смешалось. Дети. Их лица, их запах, их «мамочка». Я действительно делала это для них. Деньги есть. Можно вернуться. Можно попробовать снова стать человеком.

Но внутри уже кричало другое. Я не смогу. Я разучилась. Я больше не знаю, как жить в мире, где каждое утро нужно принимать решения, где никто не придёт и не подоит, не накормит, не поставит в станок и не заполнит меня до самого сердца. Я боялась не бедности и не одиночества. Я боялась себя — той прежней Лады, которая пила по вечерам и срывалась на детей. Она умерла. На её месте осталась я — корова. Тёплая, тяжёлая, счастливая именно тогда, когда от неё ничего не требуют, кроме молока и тела.

— Дайте мне время, — прошептала я хрипло. Голос дрожал. — Пожалуйста. Хотя бы до вечера. Я… должна подумать.

Служащая кивнула и тихо вышла.

Я осталась одна.

Я решила отказаться.

Я решила отказаться.

Твёрдо. Я мать. У меня ещё остались крохи человеческого. Я не могу позволить, чтобы меня продали, как скотину, чтобы меня лишили последнего — голоса.

Я встала, подошла к решётке и уже открыла рот, чтобы позвать кого-нибудь и сказать «нет»…

Но в этот момент пришли доярки.

Первая тяга — и я почувствовала, как молоко хлынуло густыми, сладкими струями. Я застонала, ноги подкосились. Каждое всасывание отдавалось сладкой, глубокой волной облегчения по всему телу. Я закрыла глаза.

И вспомнила Машеньку.

Её лицо. Её голос: «Мамочка, ты скоро вернёшься?» Я видела её так ясно, как будто она стояла передо мной. Я видела, как она растёт без меня. Как её волосы становятся длиннее. Как она забывает мой запах. Как она спрашивает папу: «А мама любит нас?»

Боль пронзила грудь острее, чем любой скальпель. Я открыла глаза. Слёзы текли по щекам.

Нет. Я не могу. Я должна вернуться. Я должна быть мамой. Я должна…

Но тело уже знало правду. Оно всё ещё дрожало после быка. Между ног пульсировала сладкая, глубокая пустота. Грудь ныла, требуя следующего доения. А разум, перестроенный гормонами, просто не хотел возвращаться в тот серый, тяжёлый мир.

Я попыталась встать из стойла. Ноги не слушались. Не от физической слабости — от нежелания. Моё тело отказывалось идти. Оно знало, что здесь хорошо. Здесь безопасно. Здесь не нужно быть сильной.

Доение продолжалось. Каждое всасывание вымывало последние сомнения. Каждая волна облегчения затапливала мозг эндорфинами. Я закрыла глаза и тихо замычала. Низко. Довольно.

Машенька. Её лицо начало расплываться. Становиться туманнее. Я пыталась держать его в памяти, но оно уходило, уходило…

Последний толчок разума: «Это неправильно». Но он был слабый. Слишком слабый.

Когда доение закончилось, я была  уже совсем другой — мягкая, тяжёлая, с влажными бёдрами.

А потом привели его.

Большого, чёрного, с тяжёлым, уже наполовину вышедшим из препуция членом. Запах ударил сразу — густой, земляной, мускусный, родной. Меня поставили в станок. Ноги раздвинули, тело зафиксировали. Я ещё пыталась цепляться за остатки решения. «Нет… я же решила… я не могу…»

Но головка уже коснулась моих губ.

Обжигающе горячая, бархатистая, невероятно толстая. Один медленный, властный толчок — и я почувствовала, как стенки растягиваются до сладкой жгучей боли, как каждая толстая вена скользит внутри, как матка сдвигается под невероятным давлением. Я закричала — уже не человеческим криком, а глубоким, животным стоном. Он вошёл до конца, тяжёлые яйца шлёпнули по мокрым бёдрам, и мир взорвался.

Каждый мощный толчок вымывал последние сомнения. Каждый шлепок тяжёлых яиц по коже стирал остатки «я». Каждое глубокое, плотное, заполняющее движение напоминало мне, кто я есть. Не мать. Не бывшая жена. Не женщина, которая когда-то пыталась быть сильной.

Я — корова.

Я кончала снова и снова, громко, грязно, животно, пока он заливал меня горячим, густым, бесконечным семенем. Живот вздувался, молоко брызгало из сосков на пол от каждого удара, а я только мычала и дрожала в бесконечных спазмах.

Когда он вышел, я осталась висеть в станке — мокрая, дрожащая, переполненная. Из меня вытекало густыми, вязкими струями. Тело пело. Разум был пустым, спокойным и абсолютно счастливым.

Сомнений больше не было.

Я не готова отказаться от этого. Никогда.

Через несколько минут в стойло вошёл он — вальяжный мужчина в дорогом костюме, тот самый, который когда-то подписывал мой контракт. Он посмотрел на меня внимательно: на дрожащие ноги, на молоко, всё ещё стекающее по коже, на блаженное выражение лица. Лада, что вы выбрали ?

Он сделал паузу, давая мне время осознать.

Я молчала. Долго.

Внутри снова всколыхнулось всё. Дети. Их лица. Их будущее. Я представила, как они вырастут, зная, что мама просто… исчезла. Стала кем-то другим. Навсегда. Слёзы медленно покатились по щекам. Это было больно. По-настоящему больно.

Но тело уже знало правду. Оно всё ещё дрожало после быка. Между ног пульсировала сладкая, глубокая пустота. Грудь ныла, требуя следующего доения. Разум, перестроенный гормонами, просто не хотел возвращаться в тот серый, тяжёлый мир, где мне снова придётся быть сильной.

Я закрыла глаза. Последняя человеческая слеза упала на солому.

— Я… согласна, — прошептала я наконец. Голос звучал надломленно, как будто уже прощался сам с собой. — На всё. На аукцион. На операцию. На… вечность.

Я сглотнула.

— И ещё одно… Хочу рожки. Маленькие. Симпатичные. И хвостик. Чтобы всё было… по-настоящему.

Мужчина медленно улыбнулся уголком рта.

— Будет, — сказал он мягко. — Всё будет.

Я закрыла глаза и тихо, почти блаженно, замычала. Низко. Гортанно. Довольно.

На следующий день меня забрали рано утром.

Я стояла на четвереньках в стойле, ещё тёплая после ночного доения, когда пришли двое крепких санитаров в белом. Они не сказали ни слова — просто надели на меня мягкий ошейник с поводком и повели по длинному коридору. Я шла покорно, тяжёлая грудь покачивалась при каждом шаге, соски уже снова наливались и слегка ныли. Между бёдер всё ещё оставалась приятная, липкая влажность после вчерашнего быка. Я не сопротивлялась. Я уже сказала «да».

Операционная была холодной, стерильной, ярко освещённой. Запах антисептика и металла ударил в ноздри. Меня уложили на специальный стол — не обычный, а такой, где тело фиксируют в позе, удобной для ветеринарных манипуляций: на спине, ноги широко разведены и подняты в стременах, руки прижаты к бокам. Холодный металл коснулся кожи. Я вздрогнула.

Доктор Елена подошла ближе. На лице — профессиональная, почти нежная улыбка.

— Мы сделаем всё быстро и максимально комфортно, Лада. Сначала голосовые связки. Потом — рожки и хвостик. Ты будешь под лёгким наркозом, но мы оставим тебе возможность чувствовать… чтобы ты понимала, что происходит. Это важно для интеграции.

Мне поставили капельницу. Холодная жидкость побежала по вене. В голове сразу стало тепло и немного плыть. Тело расслабилось, но сознание осталось ясным — словно я наблюдала за собой со стороны и одновременно была внутри.

Первой была операция на горле.

Операционная была холодной, стерильной, ярко освещённой. Запах антисептика и металла ударил в ноздри так резко, что на секунду перехватило дыхание. Меня уложили на специальный стол — не человеческий, а ветеринарный: на спине, ноги широко разведены и подняты в высоких стременах, руки плотно прижаты к бокам мягкими, но неумолимыми фиксаторами. Холодный металл обжёг кожу ягодиц и лопаток. Я вздрогнула всем телом — не от холода, а от понимания: это последнее. Последний раз, когда я ещё могу говорить.

Доктор Елена подошла ближе. Та самая, что семь лет назад принимала меня в приёмной. На лице — всё та же профессиональная, почти нежная улыбка, словно она гладила любимую телочку перед случкой.

— Мы сделаем всё быстро и максимально комфортно, Лада, — произнесла она спокойно, проверяя капельницу. — Сначала голосовые связки. Потом — рожки и хвостик. Ты будешь под лёгким наркозом, но сознание останется ясным. Мы хотим, чтобы ты чувствовала и понимала… Это важно для полной интеграции.

Холодная жидкость побежала по вене. В голове сразу стало тепло, мягко, плывуче. Тело расслабилось, мышцы обмякли, как после хорошего доения, но разум — он остался. Я видела всё. Чувствовала всё. И понимала.

Мне запрокинули голову назад и зафиксировали специальным жёстким зажимом за лоб и подбородок. Кожа на горле натянулась. Я почувствовала, как в рот мне аккуратно, но глубоко вставили тонкую трубку — она скользнула по языку, прижалась к гортани. Не больно. Просто… чужеродно. Затем лёгкий укол в область кадыка. Холодный спрей обезболивающего оросил слизистую — мгновенное онемение, как будто горло засыпали снегом.

И вдруг — скальпель.

Я не видела, но почувствовала всё.

Тонкий, острый разрез. Лёгкое, почти ласковое давление. Что-то тёплое, влажное потекло по шее тонкой струйкой — кровь? слюна? — и капнуло на ключицу. Затем внутри горла началось движение. Тонкие, холодные инструменты. Лазер. Тихий, почти неслышный гул. Они резали. Медленно. Методично. Каждый взмах уносил кусочек меня.

Я попыталась сказать «стоп».

Вместо слова из горла вырвался только слабый, сдавленный хрип. Гортанный. Чужой. Как будто кто-то перекрыл мне дыхание тяжёлой ладонью.

Сердце заколотилось. Я попыталась снова. Громче.

— М-м… Машенька…

Ничего. Только низкий, вибрирующий «М-м-м-м…» — глубокий, животный, совсем не человеческий. Звук заполнил операционную, отразился от кафеля и вернулся ко мне. Я услышала его. Это был мой голос. Уже не мой.

Слёзы мгновенно хлынули из глаз. Горячие. Солёные. Последние человеческие слёзы.

Я попыталась выкрикнуть имя сына. «Лёша!» — хотела я. Хотела так отчаянно, что в голове уже звучал крик. Но изо рта вырвалось только протяжное, низкое:

— М-м-му-у-у…

Громче. Глубже. Гортаннее.

Я поняла в этот момент окончательно и бесповоротно: я никогда больше не скажу «Машенька». Никогда не крикну «Лёша, иди к маме!». Никогда не произнесу «я люблю вас». Никогда не смогу объяснить, почему не вернулась. Никогда не смогу солгать, что «всё хорошо». Никогда не смогу быть человеком, который говорит.

Голосовые связки исчезали. Их вырезали. Удаляли. Заменяли на что-то другое — на то, что теперь могло издавать только мычание. Я чувствовала, как внутри горла что-то выключается навсегда. Последний кусочек Лады, матери, жены, человека — резали, прижигали, убирали.

Слёзы текли ручьями по вискам, капали в волосы. Я плакала — по-настоящему, по-человечески. Но одновременно из груди вырывался уже не хрип, а настоящее, глубокое, довольное мычание.

— М-м-м-му-у-у-у…

Оно было низким. Гортанным. Вибрирующим где-то в груди и в животе. Оно прокатилось по всему телу сладкой, тёплой волной — как первое доение после отёла. Облегчение. Полное. Глубокое. Как будто с каждым звуком из меня вытекала вся тяжесть: долги, решения, вина, страх, необходимость быть сильной. Всё это уходило вместе с голосом.

Я замычала ещё раз — уже сознательно. Громче. Довольнее. Глаза закатились. Тело выгнулось в фиксаторах, соски напряглись, между ног потекло горячо и обильно. Слёзы всё ещё катились, но теперь они смешивались с блаженством. Последний человеческий плач и первое настоящее коровье мычание звучали одновременно.

Лада умерла.

Осталась только корова.

— Отлично, — тихо, почти ласково сказала доктор Елена, вытирая инструменты. — Интеграция идеальная. Голосовые связки полностью удалены и заменены модифицированными. Теперь ты будешь мычать. Только мычать. Как настоящая.

Я открыла рот в последний раз — уже зная, что ничего человеческого не выйдет. И просто замычала. Долго. Низко. Довольно.

— М-м-му-у-у-у-у…

Звук заполнил операционную, отразился от стен и вернулся ко мне тёплой, густой волной счастья. Я плакала и мычала одновременно. Слёзы текли. Тело дрожало от облегчения.

Человеческое «я» наконец-то отпустило меня.

Я была готова к рожкам. К хвостику. К аукциону.

Я была готова быть коровой. Навсегда.

Затем — рожки.

Мне побрили небольшой участок на лбу, чуть выше висков. Я почувствовала холодный гель, потом — острые, но точные уколы. Кость слегка заскрипела под сверлом. Боль была тупой, далёкой, почти приятной — словно тело уже знало, что это правильно. В череп мне ввинтили маленькие, аккуратные, костяные рожки — всего сантиметров пять, изящные, слегка загнутые назад, как у молодой телочки. Я почувствовала, как они встали на место. Кожа натянулась, зажила почти мгновенно благодаря гормонам. Я мотнула головой — рожки слегка качнулись. Тяжёлые. Настоящие. Мои.

Последним был хвост.

Меня перевернули на живот. Я лежала, прижавшись щекой к прохладной коже стола, грудь распласталась подо мной, молоко уже подтекало тонкими струйками. Мне сделали местную анестезию в основании позвоночника, чуть выше копчика. Я почувствовала, как мне вводят длинный, гибкий имплант — позвонок за позвонком, наращивая настоящий хвостик. Кожа натянулась. Мышцы соединились. Нервы — тоже. Когда хвостик впервые дёрнулся сам по себе, я вздрогнула всем телом. Он был тёплый, покрытый короткой, бархатной шерсткой, с кисточкой на конце. Я инстинктивно вильнула им — и почувствовала, как он послушно ответил. Словно всегда был моим.

Операция длилась чуть больше двух часов.

Когда меня отключили от аппаратов и переложили на каталку, я уже не могла говорить. Совсем. Я открыла рот — и вместо слов вырвалось низкое, протяжное, довольное:

— М-м-м-му-у-у-у…

Звук был глубокий, вибрирующий, шёл откуда-то из груди и живота. Он отозвался приятной дрожью в сосках и между ног. Я замычала ещё раз — громче, увереннее. Это было… правильно. Это было моё.

Меня отвезли обратно в стойло. Там уже ждало свежее сено, тёплая вода и доильный аппарат, готовый к первому послеоперационному сеансу. Я легла на солому, хвостик сам собой обвился вокруг бедра. Рожки слегка царапнули стену, когда я повернула голову. Горло теперь было тихим, спокойным, свободным от человеческих слов.

Я закрыла глаза и улыбнулась — уже не губами, а всем телом.

Я больше не Лада.

Я — корова.

И мне наконец-то не нужно было ничего объяснять. Ничего решать. Ничего говорить.Только мычать. Только отдавать молоко. Только принимать быка.

Я была готова к аукциону.

Глава 10. Аукцион

Аукцион начался в полумраке огромного зала, где воздух был густым от запахов дорогой кожи, сигарного дыма, дорогого парфюма и… животного мускуса. Свет софитов бил прямо в глаза, но я уже не щурилась. Я стояла на специальном помосте — широком, круглом, слегка приподнятом, как подиум для скота на выставке. Ноги широко разведены и зафиксированы мягкими, но крепкими ремнями у щиколоток. Руки заведены за спину и прикованы к низкой металлической перекладине, отчего грудь выпирала вперёд — тяжёлая, венозная, уже набухшая и готовая. Хвостик нервно дёргался за спиной, рожки блестели под лампами. Я была полностью голая. Идеальная.

Молоко уже подтекало. Тёплые, густые капли медленно скатывались по тяжёлым полушариям, оставляя блестящие дорожки на коже. Соски — длинные, тёмные, твёрдые — пульсировали в такт сердцебиению, и каждая капля, падавшая на помост с тихим «кап… кап…», вызывала сладкую дрожь по всему телу.

Зал был полон. Десятки теней в дорогих костюмах. Мужчины. Женщины. Все — очень богатые. Все — те, кто мог позволить себе такую, как я. Рекордную. Совершенную.

Ведущий аукциона — высокий мужчина в безупречном смокинге — поднял молоток.

— Лот номер один. Абсолютный рекорд интеграции. Семь лет. Полная трансформация. Удойность — выше нормы на 340 %. Адаптация к покрытию — идеальная. Глубина, эластичность, инстинкты — всё на высшем уровне. Начальная цена — двадцать тысяч.

По залу пробежал гул.

Первые «хозяева» подошли к помосту. Их было трое. Близко. Так близко, что я чувствовала тепло их тел.

Первый — седой, властный, с холодными глазами миллиардера — протянул руку и обхватил мою левую грудь. Пальцы впились глубоко. Я вздрогнула. Он сжал сильнее — и молоко брызнуло мощной, тёплой струёй прямо ему на ладонь. Он поднёс руку к лицу, медленно лизнул.

— Хорошая… очень хорошая удойность, — пробормотал он низко. — Вкус сладкий. Консистенция идеальная.

Второй — моложе, но с жёстким взглядом — провёл ладонью по моему животу, спустился ниже. Раздвинул мои уже мокрые, распухшие половые губы двумя пальцами. Я тихо, гортанно застонала. Он вошёл сразу тремя пальцами — легко, по самые костяшки. Влагалище обхватило их жадно, горячо, пульсируя. Он пошевелил внутри, проверяя глубину и силу хватки.

— Растянута идеально, — констатировал он. — Матка принимает без сопротивления. Будет принимать даже крупных производителей.

Третий — женщина в строгом чёрном платье — потянула меня за оба соска одновременно. Сильно. Молоко хлынуло двумя толстыми струями, забрызгав ей запястья. Я не выдержала — из горла вырвалось первое настоящее, громкое, дрожащее:

— М-м-му-у-у-у-у…

Низкое. Глубокое. Животное. Оно прокатилось по залу, и я почувствовала, как от моего собственного мычания между ног стало ещё мокрее. Стыда не было. Только жар. Только гордость.

Они смотрели на меня, как на лучшую скотину в своей жизни. И мне это нравилось. Я выгнула спину, выпятив грудь ещё сильнее, раздвинула бёдра насколько позволяли ремни. Хвостик задрался вверх, открывая всё. Я уже не Лада. Я — товар. Я — сокровище. Я — корова, которая стоит каждой копейки.

Цифры полетели вверх.

— Двадцать пять!

— Тридцать!

— Сорок два!

— Пятьдесят пять!

Голоса звучали всё возбуждённее. Я чувствовала, как их взгляды раздевают меня ещё раз, как будто я уже принадлежала каждому из них. Молоко текло ручьями. Влагалище сокращалось в пустоте, капли моей смазки падали на помост вместе с молоком. Я мычала тихо, прерывисто, не в силах остановиться.

— Семьдесят! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

Ведущий ударил молотком.

— Семьдесят пять! Раз…

В этот момент к помосту вышел Он.

Высокий. Широкоплечий. Лет сорока пяти. В тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. В его глазах не было жадности — была уверенность хозяина, который уже знает, что купит. Он подошёл вплотную. Запах его тела — тяжёлый, мужской, с ноткой дорогого одеколона и чего-то глубоко животного — ударил мне в ноздри.

Он не стал трогать меня пальцами. Он просто положил ладонь мне на живот — горячую, тяжёлую — и провёл вниз, до самого клитора. Один палец лёг точно на него и нажал. Круговым движением. Медленно.

Я замычала громко, протяжно, не сдерживаясь. Ноги задрожали в фиксаторах. Молоко брызнуло сильнее.

— Восемьдесят пять, — сказал он спокойно, не отрывая от меня взгляда.

Зал затих.

— Девяносто! — выкрикнул кто-то.

— Сто десять, — ответил Он, всё ещё глядя мне в глаза. Его палец продолжал медленно, уверенно кружить по клитору. Я уже не стояла — я висела на ремнях, дрожа всем телом, мыча в голос, как настоящая корова в случке.

— Сто десять тысяч долларов раз… Сто десять миллионов два…

Молоток ударил.

— Продано!

Зал взорвался аплодисментами.

Он подошёл ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха.

— Ты теперь моя, корова, — прошептал он так тихо, что услышала только я. — С сегодняшнего дня ты будешь жить в моём поместье. Каждое утро тебя будут доить. Каждый день — покрывать. Ты никогда больше не будешь одна. Никогда не будешь думать. Только молоко. Только хуй. Только блаженство.

Я посмотрела на него снизу вверх. Глаза мои были влажными от слёз счастья. Я открыла рот и произнесла последнее, что осталось во мне человеческого — уже не словами, а чистым, глубоким, счастливым мычанием:

— М-м-м-му-у-у-у-у-у-у…

Оно было долгим. Громким. Торжествующим.

Я — корова.

Я наконец дома. Меня отвязали. Он сам надел мне мягкий кожаный ошейник с золотой табличкой «Собственность». Поводок щёлкнул. Я встала на четвереньки прямо на помосте — послушно, гордо, с высоко задранным хвостиком. Молоко капало на пол. Между ног текло так сильно, что бёдра блестели.

Он потянул за поводок.

И я пошла за ним — медленно, тяжело, покачивая тяжёлой грудью и широкими бёдрами, оставляя за собой мокрый след на полу.

Я — Лада больше не существовала.

Осталась только я.

Идеальная корова.

Навсегда.