1. Программа

Галя была второй. Второй из четырех девушек, с которыми я собирался пообщаться в этот приезд. Две недели, три города, два театра — достойная программа для долгожданного отпуска.

Я родился в Союзе, ребенком уехал и теперь, спустя много лет, решил познакомиться со столицей союзной республики, в которой мне довелось родиться. Какой отпуск у молодого свободного мужчины без спутницы — понятно. Но свидания под луной, романтические прогулки, томные вздохи, трепетное держание за ручку и прочие ванильные развлечения — откровенно не мое. И далеко не только потому, что я давний поклонник отношений в стиле БДСМ.

Женщина решает, хочет ли она быть с тобой, в первые секунды знакомства. Тогда чего ради терять время на многочисленные долгие свидания? Перед тем как «перейти в горизонтальную плоскость», большинство нижних закономерно предпочитают начать с разговора на нейтральной территории. За чашкой кофе можно примерно оценить адекватность собеседника, да и мне порой удобнее закончить знакомство на кофе.

Галя согласилась на «свидание вслепую» и даже не потребовала заранее показать ей мое фото. Как все происходило, желающие могут прочесть в моем рассказе с таким же названием на этом сайте. Ее страстность, сексуальная выносливость, высокий болевой порог и, самое главное, умение отдаваться — полностью, без остатка — настолько меня поразили, что я обзвонил остальных девушек и отменил свидания. Одна, кажется, даже обрадовалась. До конца отпуска я был только с Галей. А по программе ей полагался вечер, от силы два.

И самое первое свидание, и четыре следующих прошли вслепую: от начала до конца встречи Галя не снимала повязку с глаз. Начиналась каждая сессия одинаково: я брал ее за левое запястье и держал, пока под большим пальцем не выровняется пульс.

Отключив зрение, человек быстро переселяется на другие органы чувств. В основном — на слух. Уже к третьей встрече Галя поворачивала голову на каждый мой шаг, на скрип пряжки, на звук молнии на сумке и почти никогда не ошибалась с направлением. Я научился ходить тише. Она научилась лучше слышать.

Я быстро оценил бурный темперамент и потенциал новой знакомой и раз за разом снимал или раздвигал ее табу и границы. Поначалу, например, Галя была против фистинга. Я выяснил, что за этим запретом не стоит никаких физиологических проблем, и спросил, что же тогда за ним стоит.

— Боюсь, что мне понравится, — сказала она.

На втором свидании она сама напомнила мне этот разговор. И в тот же вечер бурно кончала, натянутая вагиной на мою ладонь, как тугая перчатка.

С иглами вышло еще быстрее. Галя лежала на спине, с повязкой на глазах, и слушала, как я раскладываю на тумбочке то, что достал из сумки. Звуки она к тому времени уже различала: глухой — веревка, легкий стук — зажимы. Этот был новый. Сухой треск, потом еще один, и еще. Губы у нее шевелились — она считала. На шестом треске сбилась и начала сначала, шепотом, как считают ступеньки в темноте.

Я не торопился. Между последним треском и первой иглой прошло, наверное, полминуты, и все это время Галя пыталась угадать, куда. Я видел, как у нее по очереди каменеют бедро, плечо, живот: она готовила то одно место, то другое и ни разу не угадала.

Первую иглу она встретила задержанным дыханием, вторую — выдохом. На третьей перестала готовиться. После десятой перестала считать. Теперь она ждала уже не места, а следующей иглы, и когда я медлил, сама подавалась навстречу, не зная куда.

К концу вечера девушка стонала от страсти, утыканная медицинскими иглами, как ежик.

И так по многим пунктам.

Стоп-слово за все это время она не произнесла ни разу.

Я упивался и самой этой необычной партнершей, и ощущением безграничной власти над ней. Один за другим я убирал ее внутренние запреты и смотрел, как быстро Галя принимает новые практики, как горячо им отдается и наслаждается тем, чего вчера еще боялась.

После каждой сессии мы обсуждали, что произошло. Галя оказалась умной и приятной собеседницей и открыто, подробно рассказывала о своих страхах и впечатлениях. Повязку она не снимала и тогда: сидела, завернувшись в плед, держала чашку с чаем обеими руками и говорила, повернувшись на мой голос. С завязанными глазами люди разговаривают, как с попутчиком в поезде, — откровенно и без оглядки.

Разговор я всегда открывал одним и тем же вопросом: что было страшнее всего?

После игл она ответила не задумываясь:

— Звук. Когда ты рвешь упаковку. Сами иглы — ерунда. А вот этот треск — и не знаешь, сколько их там.

Как-то я спросил, почему она не захотела заранее посмотреть на мое фото.

— А зачем? — Повязка съехала, и Галя поправила ее сама, раньше, чем я успел что-то сказать. — Если ты страшный, я хотя бы не увижу.

Далее в моей программе шло посещение театра.

2. Театр

Во время спектакля Галя увидела меня впервые в жизни. Я, можно сказать, тоже впервые разглядел свою новую подругу. До этого я видел ее либо в сумерках, тепло одетую, либо полностью обнаженной, с завязанными глазами. Все, что я знал об этой двадцатилетней девушке, — родом из провинции, снимает с подругой комнату, учится на предпоследнем курсе университета.

Билеты я заказал заранее, два: на такие мероприятия удобнее ходить в сопровождении дамы. С какой именно, я тогда не загадывал.

Свой билет Галя получила накануне, в конце последнего свидания вслепую, — в конверте, вместе с инструкцией. Прийти к началу. Сесть на свое место. Не оборачиваться. Я приду, когда погасят свет.

— А как я тебя узнаю? — спросила она. Повязка была еще на ней, и спрашивала она туда, где я стоял минуту назад.

— Никак. Я тебя узнаю.

Свои первые секунды Галя прожила вслепую и решила все, выходит, на ощупь. Теперь ей предстояло на меня посмотреть.

* * *

Рубашку перед выходом я менял дважды. Глупо: до сих пор Галя не видела меня ни в какой.

Пришел я рано. Театр был старый, с колоннами, с тяжелыми дверями, которые приходилось открывать плечом, с запахом мокрых пальто, пыли и духов. Говорят, театр начинается с вешалки. Мой в тот вечер с нее и начался: я встал у колонны напротив гардероба и ждал.

Узнал я Галю по куртке — темной, с капюшоном, отороченным мехом. В ней она приходила на все наши встречи. Вошла она с улицы, стряхнула с капюшона мокрый снег и встала в очередь в гардероб. Пока стояла, несколько раз оглядела фойе — быстро, лицо за лицом. Мужчин она разглядывала откровенно, и мужчины явно принимали это на свой счет.

Наконец она сняла куртку, сдала ее вместе с шапкой, получила номерок — и я на секунду перестал узнавать собственную подругу.

Под курткой оказалась молодая женщина с роскошной пышной фигурой, затянутая в темно-синее вечернее платье. Украшений минимум — цепочка, серьги, браслет на левом запястье, — все недорогое, но подобранное с тонким вкусом. Где студентка, которая снимает комнату на двоих, взяла такое платье, я не спросил ни тогда, ни потом. Глубокое декольте открывало крупный, великолепный бюст, и у гардероба сразу стало теснее: мужчины, только что сдавшие пальто, не спешили отходить.

Вокруг хватало женщин красивее, тоньше, богаче одетых. Но оборачивались на Галю. Она это видела. Голову она несла высоко, на длинной стройной шее, шла медленно и откровенно купалась во внимании.

И снова искала меня — у буфета, у лестницы, у зеркал. Глазами искала, а слушала по-прежнему ушами: стоило рядом заговорить мужчине с низким голосом, она поворачивала голову раньше, чем успевала на него посмотреть.

Я молчал. Я был в двух шагах. Галя скользнула по мне взглядом, как по колонне, у которой я стоял, и посмотрела дальше — на седого мужчину с программкой, на парня в свитере, на кого-то у меня за спиной. Я мог протянуть руку и дотронуться до ее голого плеча. Я не протянул.

Смотреть на женщину, которая не знает, что на нее смотришь именно ты, — удовольствие особого рода. Обычно я получал его в спальне. В фойе оно оказалось острее: на Галю смотрели все, и не знала она только про меня.

Прозвенел второй звонок. Галя пошла в зал, я — следом, на расстоянии. Места у нас были в партере, в седьмом ряду. Она нашла свое, села и больше не оглядывалась.

Я остался у дверей и смотрел на ее затылок. Волосы она подняла наверх, шея была открыта. Сидела она очень прямо. Когда кто-нибудь пробирался по ряду, плечи у нее чуть поднимались — и опускались, когда человек проходил мимо пустого кресла рядом.

На третьем звонке капельдинерша покосилась на меня и на мой билет. Люстра потускнела и погасла, оркестр заиграл увертюру, и в темноте я прошел по проходу, протиснулся мимо чьих-то коленей и сел.

Галя не повернулась. Я взял ее за левое запястье — как всегда, большим пальцем на пульс. Пульс частил. Она выдохнула, долго, через нос, и под пальцем стало спокойнее.

— Можно? — прошептала она, глядя прямо перед собой.

— Можно.

Занавес уже подняли. На сцене было светло: площадь, солдаты, солнце из прожекторов. В этом свете Галя повернула голову и посмотрела на меня.

Я поймал себя на том, что втянул живот. Впервые в жизни меня разглядывала женщина, которая знала обо мне все, кроме лица.

Смотрела она долго и серьезно, без улыбки, — так сверяют фотографию в паспорте с оригиналом. Запястье ее я так и не отпустил, и под пальцем снова частило — только теперь я не был уверен, что это ее пульс. Глаза в полутьме казались черными. Потом она едва заметно кивнула, скорее себе, чем мне, и отвернулась к сцене. Сверка, видимо, прошла.

Руку я перенес ей на шею, под поднятые волосы. Ладонь легла туда сама. Кожа там была теплая, с едва заметным пушком у линии волос, и пульс нашелся и здесь. Галя чуть подалась назад, в мою руку, и просидела так до конца действия.

Что пели в первом действии, я помню плохо. Помню, что Кармен вышла со своей хабанерой — эту мелодию знают даже те, кто ни разу не был в опере, — и что зал на ней перестал шуршать программками. Еще помню Галин профиль: приоткрытый рот, ресницы, блик со сцены на скуле. Я смотрел на нее, она — на Кармен.

* * *

В антракте зажгли свет, и Галя повернулась ко мне вся, вместе с плечами.

— Теперь можно я нормально посмотрю? При свете?

— Смотри.

Она смотрела. А я впервые увидел ее глаза.

Ее тело я изучил лучше, чем она сама: каждую родинку, каждую складку, то, как краснеет у нее кожа от ремня и как — от веревки. А глаз ни разу не видел. Они оказались большими и выразительными, ярко-голубыми, почти василькового цвета. При таком декольте — вопреки всем стереотипам — взгляд притягивали именно они.

— Я думала, ты старше, — сказала Галя.

— Почему?

— По рукам.

Что не так с моими руками, я уточнять не стал.

— Скажи что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Что хочешь. Хочу посмотреть, как ты это говоришь.

Я наклонился к ее уху и сказал два слова — те, с которых обычно начиналось все остальное. Галя покраснела от шеи до лба, но глаз от моих губ не отвела.

— Вот, — сказала она. — Теперь сошлось.

В буфете давали шампанское и бутерброды с красной рыбой. Мы стояли у высокого столика, Галя держала бокал, а мужчины вокруг делали вид, что разглядывают люстру. Одна дама, проходя мимо, поправила мужу галстук — так решительно, что тот закашлялся.

Приятно было смотреть на ее полный достоинства вид. И вспоминать, как вчера вечером она лежала, привязанная к кровати, и по самые яйца заглатывала мой член, давясь слюной и спермой, а я гладил ее по горлу и чувствовал под ладонью собственный член.

Галя подняла бокал, и браслет съехал с запястья. Под ним розовела тонкая полоска — след вчерашней веревки. Она заметила, куда я смотрю, и торопиться не стала: подержала руку на весу еще секунду, глядя мне в глаза, и только потом вернула браслет на место.

А дальше она сделала то, чего я не ждал. Поставила бокал, сказала «я сейчас» и пошла через все фойе к окну — одна, медленно, не глядя по сторонам. Постояла у окна, посмотрела на улицу, где под фонарями летел мокрый снег, и тем же шагом вернулась. Мужчины провожали ее глазами туда и обратно. Сама она не взглянула ни на одного: от окна и до самого столика смотрела только на меня.

— Так? — спросила она.

Я ничего у нее не просил.

— Так, — сказал я.

* * *

Второе действие я помню хуже первого, а третье и четвертое — совсем плохо. В темноте Галя сама нашла мою руку и положила к себе на колено, и я счел это допустимым.

Когда Хозе ударил Кармен ножом, Галя стиснула мои пальцы и не отпускала до самых поклонов.

После поклонов была очередь в гардероб, длинная и неизбежная, как четвертое действие. Галя надела куртку, натянула шапку и снова стала студенткой из провинции. Только спину держала по-прежнему.

На улице шел снег пополам с дождем. Мы ждали такси под козырьком, и Галя, глядя на афишу, сказала:

— Дура.

— Кто?

— Кармен. Зачем она ему правду сказала? Соврала бы — и жила бы.

Я засмеялся.

В такси она сидела вполоборота и смотрела на меня каждый раз, когда за окном проплывал фонарь: свет — лицо, темнота — ничего, снова свет. Я видел, как она ждет следующего.

* * *

Повязку я в тот вечер ей не дал.

Квартиру, которую я снимал, Галя до сих пор знала только на слух и на ощупь. Она остановилась посреди комнаты, не снимая куртки, и разглядывала ее, как разглядывают место, где с тобой что-то случилось: кровать, к которой ее привязывали, торшер, сумку у шкафа. Позже она призналась, что комната оказалась меньше, чем она думала.

— А повязка? — спросила она.

— Сегодня без нее.

Серьги она хотела снять — я не дал. Платье я снял с нее сам, и оно легло на стул, темно-синее, театральное, здесь совсем неуместное.

Раньше Галя слышала, как я достаю из сумки инструменты. Теперь она это видела. Видела веревку, прежде чем почувствовать ее на запястьях. Видела, как я рву упаковку с иглами: тот самый треск, которого она боялась вслепую, оказался узким бумажным пакетиком. Галя разглядывала его с каким-то недоверием. Страх переселился из ушей в глаза: теперь она видела мое лицо, когда я делал ей больно, — и я видел, что она его видит.

— Не закрывай, — сказал я, когда она зажмурилась.

Она открыла глаза и больше их не закрывала, даже когда из них потекло.

Эта сессия получилась самой жесткой за все время нашего знакомства. Не потому, что я так задумал. Просто оказалось, что глаза отвечают быстрее тела и быстрее голоса: в них раньше всего видно, где еще можно, а где уже почти нельзя, — и я раз за разом подходил к этому «почти» вплотную. Тушь, которой она накрасилась для театра, потекла уже к середине. Серьги так и остались в ушах — две голубые капли, единственное, что было на ней, кроме веревок и игл.

Когда все кончилось и она лежала, завернутая в плед, я спросил, как всегда:

— Что было страшнее всего?

— Смотреть. — Она помолчала. — Раньше можно было думать, что все это не со мной. А сегодня — со мной.

И, подумав, добавила:

— И лицо у тебя не меняется. Я думала, ты злишься, когда бьешь. А ты как будто кроссворд решаешь.

Про кроссворд она угадала.

Я не отпустил обессиленную Галю домой, оставил у себя ночевать.

Утром я проснулся оттого, что на меня смотрят. Галя лежала на боку, подперев голову рукой, и разглядывала меня с тем же серьезным лицом, что и в театре.

— Наверстываю, — сказала она.

За чаем она рассказала, как прошел у нее вчерашний день. С утра думала: а вдруг ты урод. К обеду — а вдруг я тебе не понравлюсь при свете. Платье надевала два раза: в первый раз сняла и чуть не осталась дома.

— Почему не осталась?

— Билет жалко было, — сказала Галя и посмотрела на меня поверх чашки.

Днем я уезжал: дальше по программе шли другие города. Ехал я с экскурсоводом и водителем, и в машине оставалось место.

— Неделя, — сказал я. — Поедешь?

Галя подумала секунды три. Вслух посчитала пропущенные семинары, сбилась на четвертом и махнула рукой.

— Поеду.

3. Место в машине

Больше недели мы с Галей не расставались.

Днем ездили. Экскурсовод сидел впереди, рядом с водителем, и рассказывал — про крепости, князей, монастыри, про то, кто кого где осаждал и кто что где сжег. Галя сидела сзади, рядом со мной, и слушала внимательнее меня: задавала вопросы, спорила с датами и однажды поймала экскурсовода на ошибке, чем осталась очень довольна. Он — меньше.

Под курткой у нее, на ребрах и бедрах, были следы, о которых знал только я. Когда машину подбрасывало на ямах, Галя морщилась и косилась на меня. Ям было много.

На третий день, пока Галя бегала за кофе, экскурсовод сказал мне, что девушка у меня хорошая. Поправлять его я не стал.

Ночевали мы в гостиницах — где-то приличных, где-то таких, где стены строили с расчетом на то, что за ними будут только спать.

В первой же такой гостинице я сказал Гале: ни звука. Стена у изголовья была тонкая, как картон, за ней кто-то кашлял и смотрел телевизор. Галя закусила край подушки. Продержалась она долго — дольше, чем я рассчитывал. Под конец из нее все-таки вырвалось что-то короткое, и в стену постучали: два раза, сухо, костяшками.

Галя замерла и посмотрела на меня в темноте. Я не остановился. Она поняла и снова вцепилась зубами в наволочку. Кончила она так тихо, что за стеной ничего не заметили. Зато заметил я: подушку наутро пришлось перевернуть мокрой стороной вниз.

В другой гостинице постучали уже в дверь: дежурная по этажу поинтересовалась, все ли в порядке. Галя, завернутая в простыню, заверила ее, что все в полном порядке, и дежурная ушла, по-моему, разочарованной.

Во второй театр из моей программы мы тоже пошли вдвоем. Что там давали, не помню совсем.

Я смотрел, как она ест — быстро, с аппетитом, не стесняясь. Как спит — на животе, обхватив подушку обеими руками. Как разговаривает с официантками, с водителем, со старухами, которые продают у дороги яблоки. Всего этого я раньше не видел и видеть не собирался. Программа у меня была рассчитана на четырех девушек, а не на одну.

О проколах мы договорились за два дня до конца поездки. Я спросил — Галя ответила «да» раньше, чем я договорил. За эти два дня она ни разу не спросила, будет ли больно. Спросила другое:

— А это навсегда?

Я сказал, что дырки зарастают, если не носить.

— Жаль, — сказала Галя.

В последнюю ночь я проколол ей соски.

В номере пахло спиртом. Галя сидела, откинувшись на подушки, и смотрела, как я раскладываю на полотенце все, что нужно. Иглы она после театра видела не раз, но эту разглядывала дольше обычного. Подняла глаза на меня и больше их не опускала.

Холодная салфетка — она вздрогнула. Мои пальцы были теплые, и от них она не вздрогнула. Я ждал, пока она выдохнет. Она не выдыхала: держала воздух, как перед прыжком в воду, и смотрела мне в лицо — решаю я там свой кроссворд или нет.

Когда игла пошла, Галя не дернулась. Только выдохнула — длинно, сквозь зубы — и попросила воды. Напившись, сказала: «Второй», — так, как в очереди говорят «следующий».

Я еще долго держал ладони возле ее груди, не касаясь. Трогать было нельзя — ни сейчас, ни еще месяц. Галя смотрела на мои руки, и я видел, что этот запрет нравится ей меньше всех предыдущих.

Кольца я купил днем, на последние двести баксов: крупные, золотые, в коробочке с бархатом внутри. Носить их сразу было нельзя. Сначала проколы должны были зажить, а потом еще пару месяцев Гале предстояло ходить с расширителями: кольца были толстые.

Галя долго разглядывала их на ладони.

— То есть ты подарил мне украшение, которое я не могу надеть.

— Пока не можешь.

— А когда смогу?

— Покажешь при следующей встрече.

Так у нас появилась следующая встреча.

4. Расстояние

Через пару дней мы созвонились. Потом еще раз, и еще, пока разговоры не вошли в привычку и не стали ежедневными. Звонила обычно она, около одиннадцати. Если к половине двенадцатого звонка не было, я начинал поглядывать на телефон. Мне это не нравилось, но поглядывать я не переставал.

Галя присылала фотографии заживающих сосков — крупно, при хорошем свете, как присылают врачу. Потом просто эротические фото. Потом записала видео: медленный соблазнительный танец в той самой комнате, которую снимала с подругой. На заднем плане, на двери, висел соседкин халат с зайцами.

Мне нравилось ее пышное, горячее, податливое тело, но я решил, что фигура у девушки должна быть подтянутее, и заставил ее записаться в спортзал. Старался контролировать тренировки: Галя присылала фото из раздевалки — красное лицо, мокрая челка — и писала, что и сколько сделала. За пропуски и лень я наказывал. Наказания проходили по видео, и Галя их не любила, что, собственно, и требовалось.

Видеосессии вообще оказались интересной штукой и быстро стали регулярными. Назначали мы их на часы, когда соседки не было дома.

Одну я запомнил лучше других. Звонок, назначенный на одиннадцать, пришел без двадцати двенадцать: соседка задержалась. Галя поставила ноутбук на стул напротив кровати, и я увидел всю ее комнату — узкую кровать, шкаф, окно с занавеской, батарею с колготками, халат с зайцами на двери. Дотронуться я не мог. У меня оставался только голос — и голоса, как выяснилось, хватало. Подойди ближе. На колени. Руки за голову. Не опускай, пока не скажу.

Она опустила — не руки, локоть, на пару сантиметров. Будь я рядом, я бы поправил его одним пальцем, не говоря ни слова. Здесь пришлось сказать: «Локоть». Связь подвисла, картинка замерла, и несколько секунд я смотрел на неподвижную Галю с опущенным локтем и приоткрытым ртом, а ее голос еще шел — «да», «вот так», — с опозданием, из той секунды, которую я уже не видел. Когда картинка ожила, локоть был на месте. Как он туда вернулся, я так и не увидел.

— Повернись, — сказал я. — Не так. К свету.

Галя не повернулась. Она встала, взяла ноутбук и понесла его — комната поехала, мелькнули потолок, абажур, ее плечо — и поставила на пол у самой лампы, экраном вверх. Теперь я смотрел на нее снизу, с пола, а она стояла надо мной и ждала.

— Так лучше видно? — спросила она.

Я этого не приказывал. Получилось лучше, чем я бы приказал.

Наказание за пропущенную тренировку мы в тот вечер так и не довели до конца: двадцать минут на коленях постепенно превратились в разговор — про экзамен, про спортзал, про соседкины планы на выходные. Под конец Галя спросила, что я ел на ужин. Я ответил. Раньше мне не пришло бы в голову, что это входит в сессию.

Договорились, что после зимних экзаменов, в конце февраля, вместе погуляем по Стокгольму.

— После сессии, — уточнила Галя. — После моей.

— Твоя будет в Стокгольме.

Для этой встречи я приказал нижней подготовить попку к анальному фистингу. Заказал через интернет большой силиконовый конус — пробку, на которой Галя должна была регулярно заниматься. Соседка, увидев его, спросила, что это. Галя ответила: «Тренажер». Это была почти правда.

Занималась она добросовестно и докладывала об успехах так же подробно, как о спортзале. Однажды показала их по видео — с той же гордостью, с какой показывают зачетку.

— У меня теперь две тренировки в день, — сказала она как-то. — Хорошо хоть одну можно делать сидя.

Проверить, сколько она занималась на самом деле — двадцать минут или пять, — я не мог. Власть на расстоянии держится на честном слове. Мне оставалось верить.

Три месяца пролетели быстро.

5. Таллин

Добираться до Швеции оказалось удобнее через Эстонию. Я прилетел первым и встречал Галю в маленьком уютном аэропорту имени Леннарта Мери.

Она вышла одной из последних, с чемоданом на колесиках и курткой через руку. За три месяца Галя похудела — не сильно, но лицо стало резче, и на нем обнаружились скулы, о которых я раньше не подозревал. Спортзал работал.

— Показывай пирсинг, — сказал я вместо «здравствуй».

— Прямо здесь? — Галя оглянулась на пассажиров, сновавших вокруг с тележками и чемоданами.

— Здесь.

— Я описаюсь от страха. Весь полет в туалет не ходила. Подожди пять минут.

Она оставила мне чемодан с курткой и умчалась.

Вернулась через четверть часа — Галины пять минут обычно столько и длились.

— Смотри, — сказала хитрая девочка и задрала свитер на голову.

Свитер, как выяснилось, был надет на голое тело: за эти пятнадцать минут она успела переодеться и снять с себя все лишнее. Крупные упругие груди с кольцами в сосках задорно смотрели на меня. Кольца блестели. Соблазн потрогать и помять эту прелесть был велик, но вокруг уже оглядывались. Одной рукой я держал ручку ее чемодана, другую сунул в карман.

— Шикарный вид. Посмотрел, — сказал я, и Галя быстро вернула свитер на место.

Волосы у нее после свитера встали дыбом от статического электричества. Лицо было красное и очень довольное. Кто из нас кого проверял, я так до конца и не понял.

Полдня мы гуляли с экскурсоводом по старому Таллину. Брусчатка, башни, черепичные крыши под снегом, ратушная площадь, марципан, глинтвейн в бумажных стаканчиках. Галя крутила головой и слушала так же внимательно, как тогда в машине, только больше не спорила: даты здесь были незнакомые.

С обзорной площадки на Вышгороде было видно порт и море — серое, плоское, с белой каймой льда у берега. В порту стояли белые паромы. Один из них был наш.

— Сколько плыть? — спросила Галя.

— Шестнадцать часов.

Она кивнула и больше про море не спрашивала.

В обед, в подвальном ресторанчике со сводчатым потолком, Галя рассказала, как проходила досмотр у себя в аэропорту. Конус она везла в ручной клади.

— Мужик посмотрел в экран. Потом на меня. Потом опять в экран. — Она откусила хлеб. — Ничего не сказал. Но так посмотрел…

К вечеру мы оба еле держались на ногах.

6. Левиафан

Паром стоял у причала — белый, высокий, в несколько рядов светящихся окон. Больше всего он напоминал спальный район, который зачем-то спустили на воду. На борт поднимались по длинному застекленному рукаву, и в конце его корабль проглатывал нас вместе с чемоданами.

Внутри пахло ковролином, духами из дьюти-фри и жареной картошкой. Каюта оказалась маленькой и теплой: кровать, столик, шкаф, душ размером с телефонную будку и иллюминатор, за которым в темноте горели огни порта. На двери висела схема эвакуации с красной точкой и надписью «Вы здесь». Галя прочитала ее целиком. По-моему, дважды.

У корабельной мебели есть одно неоценимое для меня свойство: она привинчена к полу.

Сил на полноценную сессию не было ни у меня, ни у нее. Я просто вставил подруге большую анальную пробку и два раза подряд овладел ею.

Тело, которое я знал на ощупь раньше, чем в лицо, за три месяца стало немного другим: под мягким появилось твердое. А до колец я по-настоящему дотронулся только теперь. В аэропорту было нельзя, а здесь они лежали у меня на пальцах — теплые от ее тела. Мои последние двести баксов. Галя от этого прикосновения выгнулась так, что я понял: три месяца она ждала его не меньше, чем я.

— Идут тебе, — сказал я.

— Я знаю. Я на них три месяца в зеркало смотрела.

Мы лежали, и я слушал корабль. Он гудел ровно и успокоительно, как большой холодильник, и мелкая дрожь от двигателей шла через матрас прямо в спину. Галя задремала минут на двадцать, уткнувшись мне в плечо.

Через час мы пошли ужинать.

— Пробку оставь, — сказал я, когда она потянулась за одеждой.

Галя посмотрела на меня, но спорить не стала.

По коридору она шла осторожно, как ходят по льду. На лестнице взяла меня под руку и шепотом сообщила, что я садист. Я не возражал: в целом это соответствовало действительности.

В лифте, набитом шведами, ее прижало ко мне.

— По-моему, они все знают, — сказала она мне в воротник.

— Никто ничего не знает.

— Тогда почему они так смотрят?

— Потому что ты красивая.

Галя подумала и решила, что так еще хуже.

Корабль оказался огромным. Внутри был целый город — магазины, рестораны, бары, казино с игровыми автоматами, ночной клуб, караоке. По главной улице — иначе этот коридор с витринами не назовешь — шведы катили тележки с ящиками пива, громко разговаривали финны, которые, судя по всему, начали праздновать еще на берегу.

В баре на корме кавер-группа в блестящих костюмах пела ABBA — по-английски, с акцентом, который я так и не смог определить, и с большим чувством. Пожилые шведки подпевали. Галя остановилась послушать, переступила с ноги на ногу, посмотрела на меня с упреком и пошла дальше.

В дьюти-фри она перенюхала все тестеры подряд и вышла оттуда, пахнущая сразу пятью разными женщинами. Я сказал, что для меня это многовато.

Перекусили мы в кафе на верхней палубе. На стул Галя опускалась медленно, в два приема, а потом все время, пока мы ели, сидела очень прямо — как в театре.

Напоследок мы вышли на открытую палубу. Ветер там был такой, что Галя ахнула и вцепилась в поручень. Таллин уже остался позади: за белой полосой от винтов светилась только редкая цепочка огней на берегу, а дальше была чернота, сверху и снизу одинаковая, без горизонта. Корабль шел ровно. Внизу шипела вода.

Над нами висели спасательные шлюпки — оранжевые, закрытые, похожие на гигантские аптечные капсулы. Галя долго на них смотрела.

— А в одну сколько влезает?

— Человек сто, — сказал я, не имея об этом ни малейшего представления.

Галя кивнула и опять уставилась на шлюпки.

Я обнял ее сзади, закрывая от ветра. Со стороны это, наверное, выглядело как романтическая прогулка. Я постарался об этом не думать.

В каюте Галя первым делом встала на колени и заглянула под кровать.

— Жилеты там, — сообщила она. — Два.

— Нам хватит.

Пробку я разрешил ей вынуть. Уснула она не сразу: я слышал, как она ворочается и как у нее замирает дыхание, когда корабль кренится. Потом уснул и я.

* * *

Проснулся я уже утром. Пол каюты заметно раскачивался, и по нему от стены к стене каталась пустая бутылка из-под воды. В шкафу позвякивали вешалки. За окном, несмотря на поздний час, было темно — той серой зимней темнотой, при которой непонятно, рассвело уже или еще нет. В стекло иллюминатора сыпал снег. Серое море было покрыто барашками волн, по которым густо, как клецки в супе, были рассыпаны льдины, и по этим волнам, переваливаясь, двигался наш огромный левиафан. Внизу что-то стучало и скрипело.

Галя сидела на краю кровати одетая: джинсы, свитер, кроссовки. Кроссовки были зашнурованы. На коленях у нее лежал оранжевый спасательный жилет.

— Ты чего? — спросил я.

— Объявляли что-то. В шесть. — Говорила она ровно, как диктор. — По-эстонски, по-шведски, по-английски. Я поняла только weather и closed.

— Что closed?

— Не знаю. Что-то closed.

Лет за двадцать до нашего путешествия на этом же маршруте затонул паром «Эстония». Погибла почти тысяча человек. Я помнил об этом смутно, как помнят старые новости. Галя знала эту историю наизусть.

— Он тоже вышел из Таллина вечером, — сказала она, глядя в окно. — В семь. Шторм был, как сейчас. Сначала стучало, люди слышали, что внизу стучит. Потом оторвало нос. Утонул меньше чем за час. Восемьсот пятьдесят два человека. Спаслись сто тридцать семь. Вода была плюс десять, и все равно почти никто не выплыл. А сейчас лед.

Внизу ударило — глухо, тяжело, прямо под нами. Галя вздрогнула всем телом.

— Ночью мы проходили где-то там, — сказала она. — Я не спала.

— Это лед, — сказал я. — Бьет в борт.

— Откуда ты знаешь?

Я не знал. Мне этот стук, честно говоря, тоже не нравился.

Пока мы разговаривали, Галя два раза сходила в туалет. Вернувшись во второй раз, сказала: «Я же говорила, что описаюсь от страха», — и даже попробовала улыбнуться. Получилось плохо. Руки у нее были ледяные, хотя в каюте стояла жара. Когда корабль, вскарабкавшись на волну, на секунду зависал наверху, она хваталась за край кровати.

Я много раз видел ее испуганной — перед иглами, перед ремнем, перед тем, что будет дальше. Но тот страх приносил я, и я же его уносил, когда сессия кончалась. Этот был чужой: его принесло море, и выключить его я не мог. Можно было обнять ее, погладить по голове и сказать, что все будет хорошо, — так поступил бы любой нормальный человек. Но я не знал, будет ли все хорошо, а врать о таких вещах не люблю. Оставалось одно: взять этот страх в руки.

— Раздевайся, — сказал я.

Галя посмотрела на меня, не понимая.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она не двигалась. Посмотрела на окно, на жилет у себя на коленях, на дверь со схемой эвакуации — и снова на меня. Потом аккуратно, как что-то хрупкое, переложила жилет на пол, поближе к двери. И нагнулась развязать кроссовки.

Шнурки не поддавались: она затянула их на двойной узел.

— Привяжи меня, — сказала она, не поднимая головы от шнурков. — Крепко.

Я достал из сумки веревку и положил на полку у изголовья ножницы — так, чтобы Галя их видела. Она проследила за ними глазами.

Обычно запястье брал я. В этот раз Галя протянула мне руки — обе сразу, запястьями вверх, — прежде чем я успел что-то сказать. Кожа на них была холодная и шершавая от мурашек.

Привязывал я ее тщательнее обычного: при такой качке она иначе съехала бы с кровати. Корабль кренился, и пару раз я чуть не сел на пол. Пальцы у нее я проверил дважды.

— А если… — начала она.

— Ножницы видишь?

— Вижу.

— Слово помнишь?

— Помню.

— Тогда все.

Что сказать, ни до того, ни после в моей тематической жизни я не занимался сексом с настолько испуганной партнершей. Врать не буду: мне это нравилось.

За стеклом завывал холодный ветер, и слышался шорох снега, бьющегося в иллюминатор. Там было морозно и во всех смыслах зябко. А в каюте кондиционер гнал теплый воздух. Раскачивался пол, раскачивалась кровать, и я раскачивался на своей Гале, качественно зафиксированной на постели.

Ритм задавал не я. Корабль поднимался, зависал, проваливался, и я поначалу пытался делать по-своему, а потом бросил и пошел за ним: вверх, пауза, вниз. Пустая бутылка каталась по полу в том же ритме — от стены к двери и обратно. В постели у нас появился кто-то главнее меня.

Галя смотрела в окно. Тело у нее было холодное и жесткое, и меня она почти не замечала. Каждый раз, когда нас поднимало, она задерживала дыхание, а когда роняло — выдыхала сквозь зубы. Прядь волос прилипла ей к губам, и она все время пыталась ее сдуть. От нее еще пахло вчерашними тестерами, и сквозь них пробивался ее собственный запах — резкий, испуганный. Глаза у нее были огромные: зрачки во весь глаз, от василькового осталась тонкая каемка.

Я взял ее за подбородок и повернул к себе.

— На меня смотри.

При качке, говорят, надо смотреть на неподвижную точку. Ничего неподвижного в каюте не было. Был я.

Она смотрела. Кольца в сосках ходили туда-сюда в такт кораблю, как маятник. Снизу снова ударило, и все в каюте отозвалось дребезгом — стакан на столике, вешалки в шкафу, кровать. Галя дернулась в веревках.

— Там же люди, — прошептала она. — Внизу. Лежат. А я…

Она не договорила. Я не ответил: отвечать тут было нечего. Лицо и шея у нее пошли красными пятнами — так у нее краснела кожа от ремня, только ремня не было. Отвернуться она не могла: я держал ее за подбородок.

Следующий удар был сильнее прежних, и Галя открыла рот. Я видел, как она набирает воздух — для слова, другого там не было. Я замер. Глаза ее метнулись к ножницам на полке и вернулись ко мне. Она закрыла рот и сглотнула.

До этого перед каждым подъемом она упиралась всем телом — пятками, затылком, натянутыми веревками. Где-то на десятой волне упираться перестала. Тело обмякло и пошло вместе с кораблем — вверх и вниз, так же, как шел я. Глаз от меня она больше не отводила.

Потом нас подняло выше, чем до сих пор, — так высоко, что корабль, кажется, на секунду задумался, стоит ли падать. Меня потащило назад, к краю кровати. Что сказать, это был первый секс в моей жизни, когда, чтобы не упасть, мне приходилось держаться за партнершу. Я вцепился ей в плечи. Корабль упал. Внизу грохнуло так, что у меня поджались пальцы на ногах.

Галя не закричала. Она перестала дышать — наверху, как всегда, — и не выдохнула, когда мы упали. Выдохнула она позже, гораздо позже, чем кончилась волна, и только тогда я понял, что это было.

Я долго не отпускал ее плечи. Корабль качало дальше. Ему было все равно.

* * *

Развязывал я ее, начиная с ног. Когда дошел до рук, Галя поймала мою ладонь.

— Подожди.

Я подождал. Она лежала с закрытыми глазами, держала мою руку обеими своими и молчала. Качало уже меньше — или я привык.

— Что было страшнее всего? — спросил я.

Она ответила не сразу.

— Что ты меня отвяжешь.

— Поэтому и слово не сказала?

Она открыла глаза.

— Ты видел?

— Видел.

— Поэтому. Пока я привязана, от меня ничего не зависит. Понимаешь? Утонем, не утонем — это уже не я решаю. Я лежу. Решаешь ты. А отвяжешь — и опять надо самой: жилет, кроссовки, куда бежать, по какой лестнице.

Она помолчала.

— Я ночью ходила к этой точке сбора. Которая на схеме. В три часа. Сто двенадцать шагов от двери. Обратно — по другой лестнице, на случай, если первую перекроют.

Ничего этого я не слышал. Я спал.

— Я всю ночь одна это все решала, — сказала Галя. — А потом ты сказал «раздевайся» — и все. Можно было больше не решать. Я сначала еще держалась — за веревки, за кровать. А потом поняла, что держаться не надо. Они сами держат.

— А стыдно?

— Стыдно, — просто сказала она. — Очень. — И, подумав, добавила: — Но это потом. Это я потом буду.

Потом сказала еще одно:

— Знаешь, о чем я думала? Что если сейчас, то хотя бы так.

Что значит «так», переспрашивать я не стал.

По словам моей подруги, это был самый яркий оргазм, который она до тех пор получала.

Я не сказал ей, что все это время думал о ножницах на полке и прикидывал, сколько уйдет на узлы, если что. Выходило секунд сорок. Каждый раз, когда снизу било особенно сильно, я пересчитывал.

Около десяти в динамике под потолком откашлялся капитан и на трех языках сообщил, что из-за шторма и льда паром прибудет в Стокгольм с опозданием примерно на три часа. Английский я понял и перевел.

Галя засмеялась.

— Три часа, — сказала она. — А я думала, мы вообще не приплывем.

Ближе к полудню качка стихла. Мы вошли в шхеры: по обе стороны потянулись острова — черные сосны, гранит, снег, красные деревянные домики с белыми наличниками, пустые, с закрытыми на зиму ставнями. Море между островами замерзло. Теперь стучало постоянно — громко, равномерно, на весь корабль, — и никого это уже не пугало: в окно было видно, как нос парома ломает лед и белые плиты, переворачиваясь, уходят под борт.

Галя стояла у окна, завернувшись в одеяло, и смотрела. Я обнял ее сзади — второй раз за этот рейс. Это начинало походить на привычку.

— Так это лед, — сказала она. В голосе у нее было что-то похожее на разочарование.

В столицу Швеции мы прибыли с опозданием на несколько часов.

7. Стокгольм

Зимний город большого впечатления не произвел. Музей ABBA, старая ратуша, несколько домов в голландском стиле. Не самый интересный город.

Музей, впрочем, был Галиной идеей.

— Ни за что, — сказал я.

— Пошли, — сказала Галя и надела шапку.

Мы пошли. Там можно было выйти на сцену и спеть вместе с ABBA — точнее, с их голограммами. Галя спела — громко, с чувством и так же мимо нот, как кавер-группа на пароме. Я стоял в зале и слушал. Спор я проиграл. Проигрывать оказалось неожиданно приятно.

По старому городу мы ходили, держась за руки. Заметил я это не сразу.

Зато в уютном небольшом номере мы восполнили все разочарования туристических прогулок. Номер был под самой крышей, с батареей под окном и видом на чужой двор, и выходили мы из него неохотно.

Три месяца я знал о Галиных тренировках только с ее слов. Теперь можно было проверить.

Легла она сама, не дожидаясь команды, — лицом в подушку, и подложила под бедра вторую. Я грел руки о батарею: пальцы с улицы были еще ледяные. Галя слышала, как я тру ладони, и ждала, не оборачиваясь. Спина у нее была напряжена, как тогда в театре, когда кто-нибудь проходил мимо пустого кресла.

Проверял я медленно. Тело, которое три месяца отчитывалось передо мной фотографиями и словами, теперь отвечало само, и врать ему было нечем. Двадцать минут, а не пять. Каждый день. Честное слово оказалось честным.

Где-то на середине она перестала дышать — как на пароме, наверху волны. Только волны здесь не было.

— Видишь, — сказала она потом, не поднимая лица от подушки. — А ты не верил.

Я верил. Выбора у меня не было. Но руки — это другое.

— Что было страшнее всего? — спросил я.

— Ничего, — сказала Галя.

Я счел это своей победой.

За эти дни я серьезно расширил сексуальные горизонты Гали. Во всех смыслах. Анальный фистинг стал только одним из многих эпизодов.

В аэропорту, у рамки досмотра, Галя обернулась. Потом еще раз — у паспортного контроля. Я стоял и, как дурак, ждал третьего раза.

Третий раз был.

8. Париж

После этой встречи между нами возникли новые чувства.

Мы часто общались, устраивали виртуальные сессии. Только разговоры становились все длиннее, а сессии — короче. Иногда мы по часу молчали в скайпе: каждый занимался своим — она конспектами, я работой, — а связь оставалась включенной. Раньше я назвал бы это пустой тратой трафика.

Договорились, что весной встретимся в Париже. Там Галя должна была получить свою татуировку рабыни. Все это мы обговорили заранее: эскиз, размер, место — на затылке, под волосами, там, где обычно лежала моя ладонь. Эскизы Галя присылала пачками и придирчиво обсуждала каждую линию. Как-то раз нарисовала выбранный вариант шариковой ручкой у себя на затылке — сама, на ощупь, перед зеркалом, — повернулась к камере спиной и подняла волосы.

— Здесь?

— Здесь.

В другой раз, уже под утро, спросила: «А если я потом захочу ее свести?» Я ответил, что не захочет. Она прислала смайлик.

Ближе к весне Галя купила самоучитель французского и проверяла на мне фразы. Первой выучила «je suis toi» — «я твоя». Произношение у нее было ужасное.

Рабыня — это большая ответственность, и я в какой-то момент решил, что нам нужно будет жить вместе, оформить отношения бюрократически. Как-то вечером я обнаружил, что прикидываю, куда в моей квартире встанет ее чемодан. Я даже выяснил, какие для всего этого нужны бумаги. Сказать ей я собирался в Париже, после татуировки.

Но однажды я по ошибке (или нет) получил от нее сообщение, предназначенное другому.

Пришло оно минут через десять после нашего вечернего разговора.

«Завтра не опаздывай. Светка уезжает до воскресенья».

Светка — соседка, с которой она снимала комнату. Халат с зайцами.

Я прочитал сообщение два раза. Положил телефон экраном вниз и пошел ставить чайник. Включить его я забыл.

По ошибке. Или нет — с Галей я так и не научился это различать.

Я написал: «Это не мне».

Ответ пришел минут через двадцать. Вместо того чтобы извиниться, подруга пошла в наступление.

«А чего ты хотел?»

«Это ты виноват. Ты меня разбудил. Все, что у меня было закрыто, ты открыл. Сам. По одному».

«Я не могу месяцами без живого члена. С пробкой и камерой — не могу».

«Ты все время спрашивал, что страшнее всего. Ждать. Вот что».

И так далее.

Отвечать я не стал.

В общем, я сдал купленные билеты. Оба.

Не знаю, как у Гали, а у меня от этой связи остались очень яркие и приятные воспоминания.