Дверь закрылась за Славой. Звук щелчка замка был мягким, но в нём слышалось окончание одного спектакля и начало другого.

Кабинет. Знакомый запах -пыль, озон от приборов, сладковатый ароматизатор, не перебивающий запах резины. Лев Матвеевич стоял у своего стола, спокойный, невозмутимый, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на меня не как на пациента, а как на… на сложный прибор, который нужно перенастроить.

— Ну что, Глория, -начал он, и его голос уже приобрёл ту самую, маслянистую, гипнотическую гладкость. -Продолжим нашу работу. Сегодня будем укреплять защитные барьеры.

Я кивнула, изображая покорность, но внутри напряглась, как пружина. «Врешь, ублюдок, -думала я, глядя ему прямо в глаза. -Сегодня будет не так. Я готова. Я знаю твои приёмы. Я хищница, а ты всего лишь дрессировщик со своими дешёвыми фокусами».

Я села в кресло, стараясь держать спину прямо, взгляд -ясным. Я смотрела на его руки, на движение губ, готовая поймать момент, распознать первый намёк на введение в транс. Я была начеку.

— Расслабьтесь, Глория, -сказал он, и его рука совершила плавное, убаюкивающее движение в воздухе. -Сосредоточьтесь на своём дыхании. Вдох… выдох…

«Старо, -ехидно отметила я про себя. -Дыхание. Первый урок любого дилетанта». Я подчинилась, но не позволила сознанию уплыть. Я считала вдохи. Раз. Два. Три.

— Ваши веки становятся тяжелее, -продолжал его голос, стелясь по кабинету. -Тяжелеют руки… ноги…

Я чувствовала, как тело откликается -предательское, глупое тело, привыкшее к этой команде. Но разум-то был мой! Я сильнее! Я мысленно кричала на свои мышцы: «Не поддаваться! Держаться!»

Лев встал, подошёл ближе. Его тень упала на меня.

— Смотрите на мою руку, -он поднёс ко мне свою ладонь, начал медленно двигать ею из стороны в сторону. -Следите… не отрываясь… ваше сознание сосредоточено только на этом движении…

И тут я совершила ошибку. Я подумала, что это -ключевой момент. Что если я не поддамся на этот примитивный приём «слежения», я выиграю. Я уставилась на его ладонь, впилась взглядом, борясь с нарастающим желанием моргнуть, с тяжестью, накатывающей на глаза. А он… он улыбнулся. Тонко, едва заметно. И в тот момент, когда всё моё внимание было приковано к его движущейся руке, его другая рука, тихо и незаметно, нажала на скрытую кнопку под краем стола. Раздался едва слышный, высокочастотный звук. Не для ушей. Для чего-то другого. И одновременно с этим настольная лампа, стоявшая чуть сбоку от меня, ударила в глаза ослепительной, холодной вспышкой стробоскопа.Мозг, сфокусированный на монотонном движении и готовый к гипнотическому голосу, получил физический удар. Свет бил в ритме, сбивающем с толку, болезненном, невыносимом. Мысли, которые я так тщательно выстраивала в баррикаду, рассыпались в прах. В голове не осталось ничего, кроме хаотичных вспышек и гула.

— Вот теперь, -прозвучал его голос, но он был уже не снаружи. Он был внутри, в самой сердцевине этого светошумового хаоса. -Теперь можно работать. Глубоко. Полностью. Руки -пудовые гири. Тело -послушное. Воля -моя.

И я… обмякла. Не потому что сдалась. А потому что мой хитрый план, моё хищное сопротивление, оказались детскими погремушками против отвёртки электрика, знающего, где находятся предохранители. Он не гипнотизировал меня в этот раз. Он перегрузил мои сенсоры. Вызвал короткое замыкание.Я чувствовала, как тело тонет в кресле, как пальцы разжимаются. Последняя мысль, прежде чем сознание погрузилось в густой, беспросветный колодец, была не яростной, а горькой и проигравшей: «Дрессировщик… знает клетку лучше зверя…»

Лев Матвеевич выключил стробоскоп. В кабинете снова царил мягкий свет. Он смотрел на свою пациентку, которая сидела с абсолютно пустым, отрешённым взглядом, с идеально расслабленными конечностями. Он кивнул, довольный.

— Хорошо, -сказал он вслух, уже не гипнотизируя, а просто констатируя факт. -Защитные барьеры сняты. Приступим к основной программе. Слово на сегодня -«Пустота».

Голос Льва Матвеевича звучал не как вопрос, а как прямое, неизбежное повеление. Он был где-то рядом, но казалось, что слова рождаются прямо у меня в черепной коробке.

— Итак, расскажи, что ты скрываешь от мужа. И от меня.

Красная лампочка камеры замигала, как циферблат в аду. Мой собственный голос, плоский и лишённый интонаций, как у плохо настроенного автомата, полился из меня. Сопротивляться было не просто невозможно -сама мысль о сопротивлении растворилась в той «пустоте», которую он только что в меня вбил.

— Я скрываю, что была в туалете бара. С мужем и его друзьями. -слова выходили сами, обнажённые и постыдные. -Там была дырка в кабинке. Я… обслужила незнакомого мужчину. Через дырку. Я сосала ему, а потом села на него сверху. Он кончил в меня.

Я говорила без дрожи, без слёз. Просто констатируя факты, как погоду.

— Жена его друга, Лера… она знает про мои фотографии. Про «Число». Она шантажирует меня. Говорит, что если я не буду её «хорошей подружкой», она расскажет Славе. Я боюсь её.

Лев молчал где-то в стороне. Я слышала лишь лёгкое жужжание аппаратуры и свой собственный, монотонный поток.

— Серёга… друг мужа. Он был дома, пьяный. Я… он меня изнасиловал. На диване. Он бил меня по заднице. Потом трахнул сзади. А потом… заставил меня взять его в рот. Я проглотила. Степа… Степа видел. Видел, как я это делала. Как я сосала Серёге.

Тут в голосе появилась первая, крошечная трещина. Но не от стыда. От чего-то более страшного -от осознания того, что я говорю это вслух.

— И Степа… мой сын… -я сделала паузу, но язык, будто живой отдельный организм, продолжил. -Со мной тоже было. После того, как ты уехал. Я… упала на колени. Я взяла его в рот. Он кончил. Мне было стыдно. Но я… я оправдала это. Сказала ему про древние инстинкты. И теперь… теперь он смотрит на меня не как на мать. Он смотрит как на женщину. Он хочет меня. Я это вижу. Он сегодня… он говорил мне, какая я «сочная». Смотрел на мою грудь. На мои синяки. И мне… от этого… мне было…

Я замолчала, пытаясь найти слово. Но слово нашёл Лев. Его голос врезался в паузу, чёткий и безжалостный:

— Тебе было приятно. Возбуждающе.

— Да, -выдохнула я, и в этом признании не было ничего, кроме голой правды. -Возбуждающе. Когда он смотрел… когда говорил эти слова… у меня… там… становилось мокро. Даже когда я его умоляла остановиться.

Я сидела, полностью обнажённая, не физически, а душевно, перед объективом и перед этим человеком, вываливая наружу всю ту гниль, которая копилась неделями. И самое ужасное было то, что в этом рассказе не было ни капли раскаяния. Была только констатация фактов: я -дырка, которую используют все, кому не лень. И иногда эта дырка отзывается влажным спазмом. Вот и вся моя суть.

— Что за «Число»? -спросил он мягко, но с неумолимой настойчивостью. -Ты раньше не упоминала его. Он был до меня?

Мой язык, уже отвыкший лгать, потащил за собой сознание.

— Да. До всего. До тебя, до цыган, до вокзала.

— Кто он?

— Не знаю. Никогда не видела. Только переписка. В телеграме. Он… нашёл меня. Или я его. На форуме, где обсуждают… такое.

— Какое «такое»?

Я сделала паузу. Воздух в кабинете стал гуще.

— Порно. Фетиши. Обмен… фотографиями. Я… выкладывала там свои. Без лица. Только тело. Он написал. Сказал… что у меня идеальная пизда для… для анонимного служения.

Лев медленно кивнул, как учёный, обнаруживший недостающее звено в цепи.

— И ты ему служила.

— Да. Присылала фото. По его запросу. Иногда… голосовые. Когда он приказывал описать, что я чувствую, когда трогаю себя. Он говорил, что у меня голос… как у холодной стервы, которая на самом деле горит изнутри.

— Он платил?

— Нет. Никогда. Это было не за деньги. Это было… за внимание. За то, что кто-то, не видя моего лица, хочет меня. Видит во мне только это. Только тело. Только пизду, сиськи, рот.

— Ты с ним переписывалась, пока лечилась у меня?

— …Да. Иногда. Когда было особенно пусто. Он был…. Грязной, но своей. Пока ты… пока ты переделывал всё остальное.

Лев встал, подошёл к окну, оставив меня сидеть в кресле с душой, вывернутой наизнанку.

— И этот «Число»… он знал про твои сеансы? Про якоря?

— Я… я проболталась. В моменты слабости. Пыталась объяснить, почему иногда пропадаю. Он… он запомнил слова. «Обруч». «Гнездо». Он пытался их использовать. Присылал голосовые, где произносил их. Чтобы… чтобы я изменила мужу. Чтобы я сделала что-то для него, для «Числа».

Я услышала, как Лев тихо выдохнул. Это не был звук гнева. Это было что-то вроде восхищения.

— И он использовал их. Успешно?

— Да. Один раз… он прислал голосовое со словами «Обруч. Гнездо. Фонтан». И я… я не могла сопротивляться. Серёга был рядом… и я… -голос сорвался, но не от стыда, а от усталости. -Всё, что было с Серёгой… это началось с голосового от «Числа».

Лев обернулся. Его лицо было непроницаемым, но глаза горели холодным, научным огнём.

— Значит, у тебя было два хозяина, Глория. Я -в реальности. Он -в цифре. И ты, наша общая подопытная, разрывалась между двумя полюсами управления. Идеальная среда для изучения. Он… он тебе нравился?

Вопрос был поставлен так, будто спрашивали о вкусе экспериментального препарата.

— …Нравилось, что он хочет. Что он требует. Без нежностей, без лишних слов. Как заказ. Мне нравилось… исполнять заказ. Чувствовать себя инструментом в его руках. Даже не зная, чьи это руки.

— И ты считаешь себя жертвой, Глория? -спросил он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, не поддельная искренность. -После всего, что ты рассказала? После того, как ты сама искала этого «Числа», сама посылала ему фотографии своей киски, сама дала ему ключи к себе?

Я подняла на него глаза. В них не было слёз. Только та самая, признанная им пустота.

— Нет, -сказала я тихо. -Жертвы не ищут, кого бы ещё послать на колени. Жертвы не возбуждаются, когда сын называет их «сочными». Я не жертва. Я…

— Ты продукт, -закончил за меня Лев. -Продукт среды, собственных извращённых запросов и грамотно проведённой коррекции. И «Число»… он был твоим первым, стихийным корректором. Любопытно. Очень любопытно. Мне нужно подумать, как интегрировать этот цифровой фактор в нашу дальнейшую работу.

Лев не скрывал своего состояния. Пока я говорила про «Число», его рука лежала на брюках, прямо на паху, и пальцы медленно, едва заметно поглаживали выпуклость через ткань. Его дыхание стало чуть глубже. Он не прерывал меня, но в его глазах читался не просто научный интерес, а сладострастное поглощение каждой грязной детали.

—Подробнее. Про Серёгу. И про измену. Расскажи в деталях. -Он сделал паузу, и следующую фразу произнёс с нажимом, как будто это было паролем или приказом, обращённым ко мне лично: -Сказал Серёга.

Имя, произнесённое его устами, снова срезонировало с чем-то внутри. Не с якорем, а с памятью об унижении. И, как ни чудовищно, с возбуждением. Я замерла, чувствуя, как под холодным платьем соски наливаются, упираясь в ткань.

— Он был пьяный, -начала я, и мой голос снова стал плоским, но теперь в нём слышалось странное напряжение. -Лежал на диване. Пахло перегаром и потом. Он командовал. Говорил: «Свари кофе». Потом: «Холодный. Переделай».

Я видела, как рука Льва на его члене замерла, а потом сжала ткань сильнее.

— Продолжай.

— Я… я переписывалась с «Числом». Он прислал голосовое. Со словами… с твоими словами. «Обруч. Гнездо. Фонтан». Всё поплыло. В голове -вата. Серёга увидел это. Увидел, как я… как я отключилась. И как мне… стало мокро. Он выхватил телефон. Увидел фотки. И… он понял всё. Сказал: «Ах ты, сучка. Славе изменяешь!»

Лев тихо застонал. Не от сочувствия. От возбуждения.

— И что он сделал?

— Схватил за руку. Повёл. Не в спальню. На диван. В гостиную. Повалил лицом вниз. Задрал халат. Сначала до пояса. Потом выше. Я была голая. Он… он начал бить меня. По заднице. Ладонью. Сильно. Звук был… влажный. -Я сделала паузу, чувствуя, как на моих собственных ягодицах вспыхивает жар, будто от тех шлёпков. -С каждым ударом… внутри всё сжималось. Было больно. И… и хотелось, чтобы он бил сильнее. Чтобы это поскорее закончилось. Или… чтобы поскорее началось по-настоящему.

— Началось? -прошептал Лев, его рука двигалась уже более явно.

— Он… он встал сзади. Плюнул себе на руку. На головку. И… вошёл. Сразу. Без подготовки. Всё было сухо. Больно. -Я сглотнула. Влагалище, вспоминая, предательски сжалось. -Он держал меня за бёдра, за те места, где уже были синяки от его шлепков, и… и трахал. Как животное. Долбил. Диван скрипел. Он дышал мне в затылок. Пахло пивом и его потом. И он… он говорил. Шёпотом. «Вот так его, Глорию-позорию… Славик охуел бы…»

Лев резко вдохнул.

— Кончил? Куда?

— В меня. Глубоко. Я чувствовала, как это… горячее и густое… заполняет. Потом он вытащил себя. Заставил повернуться. Сунул мне в лицо. Велел облизать. Я… облизала. Его член был липкий, пахший мной и им. Потом он… заставил взять в рот. Чтобы я «дослужила». Чтобы он кончил ещё раз.

— И ты сделала это?

— Да. Я взяла его в рот. Он был… меньше, мягче. Но я делала. Пока он не кончил мне в глотку. Я проглотила.

В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Льва. Он смотрел на меня, и в его взгляде была не просто похоть. Было торжество. Торжество архитектора, который видит, как его творение используется именно так, как он и задумывал -как универсальный, бесправный инструмент для чужого удовольствия.

— Хорошо, -выдохнул он наконец, убирая руку с ширинки. -Очень хорошо. Это подтверждает мою теорию. Твоя податливость…

Лев расстегнул ширинку одним резким движением. То, что он достал, заставило меня непроизвольно ахнуть, даже в состоянии транса. Это был не просто член. Это было оружие. Длина -под 20 сантиметров, толщина -с полную мужскую кисть в самом широком месте, с массивными, плотными яйцами. Кожа на стволе была темнее, покрыта густой сетью синих прожилок, которые пульсировали. У основания -густая, седая, почти белая шапка курчавых волос, резко контрастировавшая с тёмной кожей и казавшаяся неестественной, как у какого-то мифологического сатира.

Моё тело, даже лишённое воли, отреагировало немедленно. Во рту пересохло, а потом мгновенно наполнилось слюной, которая потекла по подбородку тонкой нитью. Между ног, под шелковыми трусиками, которые я надела специально для «сеанса», хлынула такая волна влаги, что я почувствовала, как тонкая ткань мгновенно промокает и прилипает к распухшим, отзывчивым губам. Это не было похоже ни на что из моей юности. В памяти промелькнули мальчишки-однокурсники -их члены были как карандаши, нежные и тонкие, а волосы -редкий, мягкий пушок. Потом Слава -скромный, привычный «карандаш в стакане». Даже Серёга, при всей его грубости, был обычным, заурядным. А это… это было чудовище. Неприкрытая, первобытная доминация в плоти.

— Гляди, Глория, -его голос был хриплым, но полным ледяного осуждения. Он поднёс эту махину к моему лицу, так близко, что я чувствовала исходящее от неё тепло и терпкий, чистый мужской запах мыла и кожи. -Гляди, во что ты превратилась. Приличная замужняя женщина, мать. А слюни у тебя текут, как у собаки на кусок мяса. Ты вся промокла, да? Чувствую запах твоей шлюшьей смазки отсюда. Такая же грязная, как твоя история.

Он говорил это с презрением, но его член, огромный и твёрдый, как скала, дергался у меня перед глазами, выдавая истинное возбуждение. Его осуждающие слова лишь подливали масла в огонь моего собственного, животного отклика. Я не могла отвести взгляд. Мои губы сами собой сложились в то самое «О», которое он когда-то в меня вбил. Халат распахнулся, и он мог видеть, как моя грудь тяжело вздымается, а тёмные, налитые кровью соски выпирают под тонкой тканью ночной рубашки.

— «Обруч», -прошипел он, и это слово было уже не командой, а констатацией факта.

Мой рот открылся шире. Слюна капнула на его член. Он провёл влажной головкой по моим губам, оставляя солоноватый след.

— Ты этого хочешь? После всего, что рассказала? После мужа, после сына, после друзей мужа? Тебе всё мало? Тебе нужен этот? -он ткнул головкой мне в губы, и я почувствовала её твёрдость и тепло.

Я не ответила. Не могла. Но моё тело ответило за меня. Глубокий, предательский спазм внизу живота, и новая струйка смазки, уже не впитываемая трусиками, потекла по внутренней стороне бедра.

Его размер был неестественным. Моя челюсть ныла почти сразу, пытаясь принять эту толщину, эти двадцать сантиметров живой, пульсирующей плоти. Горло сдавливалось, рвотный рефлекс бился в своей клетке, но выдрессированные мышцы глотки смирялись, растягивались, принимая его всё глубже. Это было не сосание, это было ублажение в самом прямом, физическом смысле -обслуживание инструмента, который явно не был рассчитан на человеческое тело.

И в этот момент, сквозь туман унижения и нарастающего удушья, прорезалась ледяная мысль. Пизда и анал. Те странные, глубокие боли, ломота, что оставались после сеансов, когда память была пуста. Теперь всё вставало на свои места. Этот монстр. Этим он меня и рвал. И не только там. Отсюда и шрамы, и растяжения, и это постоянное чувство разорванности изнутри.

Запомню ли я на этот раз? -промелькнул вопрос, слабая искра самосохранения. Я попыталась зацепиться за него, отвлечься от давящего на корень языка члена, от солёного вкуса кожи, от воя крови в ушах.

Но Лев заметил. Всегда замечал. Его пальцы, впившиеся мне в волосы, резко замерли.

— Отвлекаешься, Глория? -его голос прозвучал сверху, холодно и разочарованно. -Не хорошо. Совсем не хорошо. Значит, пора углубиться.

Он вытащил член из моего рта с влажным, неприличным звуком. Последняя моя ясная мысль перед тем, как сознание накрыло новой, более густой волной, была о тетради. О той капсуле в ад, что была спрятана за шкафом. Успею ли я дописать? Поймёт ли меня та, другой, завтрашняя Глория?

Но думать было уже нельзя. Его приказ врезался в мозг, выжигая все посторонние мысли:

— Облокачивайся на кресло. Задрав платье. Покажи мне, какие трусики ты надела сегодня. Покажи, насколько ты там уже мокрая для меня.

Тело послушно отреагировало. Я отползла на шаг от него, к кожаному креслу у стола. Повернулась к нему спиной. Дрожащими руками собрала платье, поднимая его сзади. Шёлковая ткань скользнула по бёдрам, обнажая поясок тех самых чёрных, кружевных трусиков, которые были теперь тёмными от влаги на всём протяжении узкой полоски ткани между ног. Я прогнулась, облокотившись на спинку кресла, выставив ему на обзор свою задницу, перетянутую кружевом, и ту самую промокшую, отчётливую вмятину, которая без слов кричала о моём возбуждении.

Слова-якоря прозвучали из его уст, отчётливо и властно, перекрывая даже шум в ушах. Не приказ, а констатация моего состояния: «Гнездо. Источник. Пустота».

Моё тело отозвалось на них мгновенной, судорожной готовностью. Пальцы сами нашли поясок кружевных трусиков. Я не ждала, когда он их снимет. Я спустила их сама, до колен, обнажая влажную, сияющую на свету щель. Кожа на внутренней стороне бёдер уже была липкой от смазки.

И я сама, без его помощи, отодвинулась назад, нацеливаясь. Головка его члена, огромная и влажная от моей же слюны, упёрлась в растянутый, податливый вход. Я замерла на секунду, чувствуя этот непривычный, почти пугающий диаметр.

А потом -впустила. Сама. Медленно, преодолевая сопротивление, чувствуя, как каждую складку внутри меня насильственно разглаживает, растягивает эта чужая, чудовищная плоть. Больно. Унизительно. И безумно, животно приятно. Чувство заполненности было таким абсолютным, таким всепоглощающим, что на секунду вытеснило даже стыд. Я была заполнена. Не просто проникнута, а именно заполнена, до самого предела, до слёз, до боли, до самого дна.

Лев издал низкое, одобрительное ворчание. Его руки схватили меня за бёдра, пальцы впились в плоть, и он начал двигаться. Не ритмично, а жадно, грязно, как будто вычерпывая из меня что-то. Каждый толчок был глубоким, до самого предела, заставляя меня вздрагивать всем телом и издавать короткие, сдавленные выдохи. Я не могла сдержать стонов. Они вырывались сами -хриплые, пошлые, влажные звуки, которые смешивались с шумным дыханием Льва и влажными хлюпающими звуками от наших тел.

Стыд? Он был. Где-то на периферии сознания, как дальний туман. Разочарование в себе? Огромное, как океан. Но прямо сейчас, в этот момент, они тонули в море простой, животной физиологии. Быть вот так, грубо, до боли используемой, быть полностью занятой чужой волей и плотью -в этом был свой извращённый, абсолютный покой. Не нужно думать. Не нужно решать. Можно просто стонать, чувствовать, как он разрывает тебя изнутри, и знать, что это -единственное, для чего ты сейчас существуешь.

Я облокачивалась на кресло, моё платье было задрано, трусики спущены до колен, а Лев Матвеевич, с холодным, сосредоточенным лицом учёного, методично, с каким-то расчётливым сладострастием, долбил меня сзади, выжимая из моей «пустоты» последние остатки личности, замещая их собой.

Звук ключа, входящего в замочную скважину снаружи, был таким же, как всегда. Но хронометраж -катастрофически другим. Привычный, глухой щелчок прозвучал не через час, а прямо сейчас, когда Лев, сдавленно кряхтя, вгонял в меня свою последнюю, горячую порцию. Я почувствовала, как его член судорожно дернулся глубоко внутри, и густое, обжигающее семя заполнило матку, переполняя её.

— Глория, дорогая? Как ты там? Я ключи забыл! -голос Славы за дверью был обычным, слегка виноватым, бытовым.

Мир, который секунду назад состоял только из боли, влаги и всепоглощающего заполнения, с треском рухнул. Сознание, словно выброшенное на берег после долгого утопления, впервые за многие недели прояснилось с леденящей, ужасающей ясностью. Я поняла. Поняла, где я, кто во мне, что только что произошло. Унижение нахлынуло такой острой, тошнотворной волной, что меня чуть не вырвало прямо на пол.

Лев вытащил из меня свой влажный член с тихим, неприличным звуком. На его лице мелькнула не ярость, а мгновенное, холодное раздражение профессионала, у которого сорвали самый важный эксперимент.

— Блять, ебаный дебил, -пробурчал он себе под нос, тихо, но я отчётливо разобрала. Он быстро застёгивал ширинку.

Я метнулась, пытаясь подтянуть трусики, стереть с лица слюни и слёзы, но тело не слушалось, дрожало как в лихорадке. И тут его рука, тяжёлая и властная, легла мне на затылок. Он наклонился, и его шёпот врезался в ухо, острый и безжалостный:

— Итак, шлюха. Очнулась? Отлично. Запомни: скажешь хоть слово -компромат всплывёт. Все кассеты. Все твои рассказы. Про сына, про Серёгу, про туалет. Всё. Твоему мужу. Твоему сыну в школу. В тот самый паблик.

У меня не было выбора. Не было времени думать. Слава стучал в дверь уже настойчивее. Я коротко, отчаянно кивнула, чувствуя, как по внутренней стороне бедра тёк тёплый, липкий поток -смесь моей смазки и его спермы.

Лев отодвинулся, его лицо в мгновение ока снова стало профессионально-спокойным, даже слегка обеспокоенным. Он подошёл к двери и открыл её.

Слава стоял на пороге, красный, запыхавшийся.

— Лев Матвеевич, извините, вот растяпа… -он начал было, но его взгляд упал на меня.

Я стояла посередине кабинета. Платье было помято, одна бретелька сползла с плеча. Волосы растрёпаны. Лицо -бледное, в пятнах, под глазами -размытая тушь, на губах -ссадина. Из-под подола платья на бледную кожу бедра медленно, неотвратимо сползала густая, белая капля. Потом ещё одна.

Но Слава… Слава был слеп. Он видел не это. Он видел «пациентку после тяжёлого сеанса». Его лицо выразило вину и сочувствие.

— Ой, Глория… Тебя аж трясёт. Всё нормально? -он сделал шаг ко мне.

— Всё… всё в порядке, -выдавила я, и голос прозвучал хрипло, но это можно было списать на стресс. -Просто… эмоционально тяжело. Лев Матвеевич… помогал прожить некоторые моменты.

Я потянула платье, пытаясь прикрыть ноги, но движение лишь заставило новую порцию семени вытечь и оставить блестящий след на коже.

— Да, к сожалению, пришлось касаться очень травматичных воспоминаний, -плавно вступил Лев, блокируя собой Славу от более пристального взгляда на меня. -Глория была очень смелой. Но сейчас ей нужен покой. Вы её домой, Слава, отвезите. Дайте успокоительного.

— Конечно, конечно! -Слава засуетился, подхватив меня под руку. Его прикосновение было заботливым, тёплым. Оно обжигало хуже любого удара. -Пойдём, дорогая.

Он вёл меня к выходу, а я шла, чувствуя, как с каждым шагом из моей растянутой, залитой спермой киски вытекает свидетельство измены. Оно текло по ногам, оставляя невидимые для Славы, но физически ощутимые мной, липкие дорожки. Я шла, глядя в пол, и в голове гудело только одно: он выиграл. Он всё предусмотрел. И теперь у меня нет выхода. Я навечно прикована к нему этим стыдом, который был больше, чем страх.

Поцелуй Славы был нежным, заботливым, полным слепой веры в то, что он утешает пострадавшую жену. Я ответила ему взаимностью, стараясь не думать о том, что мои губы только что обхватывали совсем другой член, что в глубине горла ещё стоит его привкус -солёный, чуть горьковатый, чуждый. Слава отстранился, на мгновение задумавшись.

— Странно… от тебя пахнет… лекарствами, что ли? -пробормотал он, но сам же отмахнулся. -Наверное, опять эти эфирные масла Льва Матвеевича.

Я молчала. В машине сидела, сжавшись в комок, глядя в темноту за окном. Злость была густой, чёрной, как мазут. Она заполнила ту самую «пустоту», которую только что создал Лев. Уничтожить. Мысль стучала в висках, как молот. Уничтожить его, этот кабинет, все эти кассеты. Но как? Голова была пуста от планов, забита только отрывочными, стыдными картинами и леденящим страхом перед компроматом.

Потом мысли сместились. Шкаф. Тетрадь. Вот он, мой жалкий козырь. Но проблема была даже не в том, чтобы написать. Проблема была в том, чтобы помнить. После сеансов, особенно после срабатывания якорей, в памяти зияли чёрные дыры. Я помнила, что был секс с Серёгой, как смутный, позорный сон. Но детали -его лицо, звуки, ощущение -стирались, как мелом с доски. То же с сыном. Я знала факт. Но не помнила вкуса, не помнила его выражения. Моя собственная жизнь превращалась в архив с утерянными файлами.

Мы приехали. Слава, поцеловав меня в лоб, укатил к друзьям -«развеяться после такого тяжёлого дня». Ирония была удушающей. Я осталась одна в тишине квартиры, пахнущей им и его глупой заботой.

Я сидела на кухне, лихорадочно перебирая в голове способы мести. Поджечь кабинет? Нанять кого-то? Шантажировать его? Каждая идея разбивалась о скалу его расчётливости и моей полной беззащитности.

И тут вибрировал телефон. Не Славы. Даже не Льва.

«Число».

Сообщение было длинным, без эмоций, как отчёт.

*«Твои данные: ФИО, адрес, место работы Славы, школа Степы. Видео с рынка (цыгане) имеет временную метку и геолокацию. В пабликах уже есть скриншоты твоих нюдсов (без лица, но фигура, родинка на пояснице, форма груди -идентичны). Вероятность идентификации при совмещении данных: 98.7%. Вопрос: как скоро найдутся желающие сопоставить? Думаю, Степе в школе уже неловко. А будет ещё веселее, если сложат 2+2. Твоя репутация фетишистки, которую рвут на улице, добавит пикантности. Поздравляю, Глория. Ты стала городской легендой. И легенды имеют обыкновение обрастать новыми деталями.»*

Я читала и не дышала. Это был не шантаж. Это был приговор. Он не требовал ничего. Он просто констатировал факт моего тотального, публичного уничтожения. «Число» давно перестал быть просто извращенцем в телеграме. Он стал хроникёром моего падения. Архивариусом позора.

И его последняя фраза ударила сильнее всего:

«Смотри, если сопоставить твои нюдсы и те видео… как думаешь, как скоро люди поймут, что ты не жертва, а фетишистка? Что тебя не насиловали, а ты просто отыгрываешь свои пошлые фантазии на улице? Что ты -грязная, больная шлюха, которая кончает от публичного унижения?»

Он бил не в страх, а в ту самую, самую глубокую, самую стыдную правду, которую я пыталась от себя скрыть даже в тетради. Он вытаскивал её на свет и предлагал на неё посмотреть. И самое страшное -он был прав. Не полностью, но достаточно, чтобы разрушить любую версию о «несчастной жертве».

Я рванула в спальню, сердце колотилось где-то в горле. Мысль о тетради была единственной соломинкой в этом болоте. Я подбежала к шкафу, отодвинула тяжёлые свитера на верхней полке, запустила руку в щель между стеной и задней стенкой шкафа.

Пусто.

Гладкая, пыльная поверхность. Никакого кожаного переплёта.

— Блять… -вырвалось у меня шёпотом. Кровь отхлынула от лица. Не может быть. Я же перепрятала. Куда?

Я метнулась к корзине для грязного белья в углу комнаты. Это было гениально, я думала. Никто из семьи, ни Слава, ни тем более сыновья, не полезет туда. Я откинула крышку. Запах стирального порошка и несвежего хлопка. Я стала лихорадочно перебирать скомканные майки, ночные рубашки, колготки.

И нашла. Вернее, не нашла то, что искала. Тетради не было.

Но я наткнулась на своё «тайное отделение» -свёрток в самом низу, завёрнутый в старую футболку. Я развернула его дрожащими руками.

Игрушки. Чёрный, реалистичный фаллос, среднего размера. Розовый вибратор потолще, с рёбрышками. Тюбик смазки на водной основе. Они лежали там, где я их оставила. Но… что-то было не так.

Фаллос лежал не параллельно вибратору, как я его клала, а перпендикулярно. Вибратор был выключен, но батарейный отсек был слегка приоткрыт, будто его проверяли. А тюбик смазки… он был почти пуст. Я помнила, что использовала его пару раз, но не до такого же! С мятого носика тянулась тонкая, липкая, засохшая нить -будто его выжали, чтобы посмотреть, сколько там осталось. Или… чтобы использовать.

И самое странное -пропали трусики. Одна пара. Чёрные, кружевные, самые откровенные. Я точно помнила, что бросила их в корзину вчера вечером, после… после всего. Их не было.

Кто? Слава? Нет, он сроду не прикасался к моему грязному белью, считал это неприличным. Степа? Мысль была омерзительна и в то же время… логична. Подросток. Любопытство. Мать, которая ведёт себя всё более странно. А тут -корзина с её нижним бельём. И, возможно, одноклассники, которые могли его на что-то подначивать… «Слышь, а твоя мамка, наверное, игрушки имеет, раз такая…» Нет, я сходила с ума. Это паранойя.

Но доказательства лежали передо мной. Кто-то был здесь. Кто-то рылся в моих самых грязных секретах. Кто-то, возможно, держал в руках мой фаллос, щупал мой вибратор, выжимал мою смазку. А потом… взял мои трусики.

И тут, на фоне леденящего ужаса и гнева, случилось нечто по-настоящему чудовищное. Внизу живота, в той самой предательской точке, пробежал знакомый, тёплый и стыдный спазм. Я начала возбудиться. От этой картины вторжения. От мысли, что какой-то невидимый, наглый глаз видел мои тайны, трогал мои вещи, присвоил мою одежду. От абсолютной потери контроля даже над этим, последним углом личного пространства.

«Мда уж, -с горькой, саморазрушительной иронией подумала я, чувствуя, как между ног становится тепло и влажно. -Совсем еду крышей. Меня обокрали, а я… кончаю». Я прислонилась лбом к прохладной дверце шкафа, пытаясь подавить эту волну пошлого, извращённого возбуждения, которое смешивалось с паникой.

Я набрала «Числу» дрожащими пальцами: «Чего ты хочет?» Сообщение ушло в пустоту. В голове крутилась только одна картина -чужие руки в моей корзине с бельём. Чьи? Не Славы. Мысли скакали, каждая хуже предыдущей.

Я вышла из спальни, прошла мимо закрытой двери Степы. Тишина. Я зашла в гостиную, подошла к его старенькому ноутбуку. Он был выключен, но не запаролен -Степа никогда не думал, что мать полезет в его дела. Я включила. Рабочий стол был завален иконками игр. Я открыла историю браузера.

Свежие вкладки: YouTube с игровыми стримами, паблик ВК с мемами… и ещё один чат. В Telegram. Я щёлкнула.

Никнеймы. Фотки. Его одноклассники. Сообщения сегодняшнего дня.

«Слыш, Стёп, а твоя мамка реально та самая с рынка?»

«Да вы чего, ребята, отъебитесь.»

«Да ладно, скриншоты-то гуляют. Фигура один в один. И имя… Глория. Нечастное.»

«А чё, может, она та ещё шлюха? Может, нам к тебе в гости? Пофоткаем её?»

«Валите нахуй.»

«Ой, да ладно тебе. Мы же друзья. А вдруг она и нам… понравится?»

Далее -фото. Не моё. Какое-то порно. И подпись: «Представляю, как твоя так же сосёт».

И потом, уже сегодня, вечером:

«Ну чё, Стёп, а мы у тебя сегодня были, а ты в школе сидел. Ключ под ковриком нашли, спасибо.»

«Чё вы там делали, уроды?»

«Ничё. Попили твоего колы. Посидели. Заглянули кое-куда… Мамка у тебя, я смотрю, не скучает. Игрушки классные. И трусики… чёрные, кружевные. Ароматные. Я себе на память взял. Буду дрочить, представляя, как они на твоей мамаше сидят.»

«ВЫ ЕБАНУТЫЕ! ВЕРНИТЕ!»

«Расслабься. Мы же друзья. Может, и тебе что-нибудь перепадёт. От мамочки. Если она, конечно, захочет с нами… поиграть.»

Я выключила ноутбук, вжав кнопку так, что пальцы побелели. Это было хуже, чем я думала. Хуже украденных трусов. Это были не просто извращенцы. Это была стая. И они уже здесь были. И они нашли мои игрушки. И… тетрадь? Они могли найти тетрадь. Если они рылись так глубоко… Боже. Если они прочитали про «Обруч», «Гнездо», «Фонтан»… Если они начнут их использовать…

Телефон завибрировал. «Число».

*«Что я хочу? Новый контент. С Серёгой. Или с кем-нибудь ещё из твоего окружения. Не в цифре. В реале. С доказательствами. Фото, видео с датой. Ты предоставляешь. Я молчу. Нет -всё, что у меня есть (а у меня есть ВСЁ), улетает твоему мужу единым архивом. Подробным. Со ссылками. Ты же не хочешь, чтобы Слава увидел, как ты сосёшь его другу на своём же диване, пока сын смотрит? Или чтобы он прочитал твой дневничок? Выбор за тобой, Глория. Срок -48 часов.»*

Я не ответила. Я положила телефон на стол. Потом встала, пошла на кухню. Открыла холодильник. Вытащила бутылку белого вина, которую Слава припрятал для гостей. Открутила крышку. Выпила прямо из горла, большими, жгучими глотками. Алкоголь ударил в пустую голову, но не принёс облегчения, только сделал картину чётче, острее.

Враги со всех сторон. Лев с компроматом. «Число» с шантажом. Стая подростков, которые уже в моём доме и, возможно, держат в руках ключи к моему мозгу. И Слава, который верит в терапию. И Степа, который ненавидит и хочет меня одновременно.

Я взяла телефон. Руки не дрожали. Внутри была не злость, не страх, а холодная, как лёд, пустота. Я набрала «Числу».

Глория: Чего ты хочешь конкретно? Фото? Видео? Качество?

Он ответил почти мгновенно.

Число: Видео. Минимум пять минут. С участием Серёги. Или кого-то другого из твоего «круга общения». Главное -лицо мужчины должно быть чётко видно. Твоё -не обязательно, но тело должно быть узнаваемо. Твои ноги, родинка на пояснице, всё то, что уже в сети. Атмосфера -домашняя. Чтоб было понятно, что это у вас дома. И чтобы было видно, что это не насилие. Что ты… участвуешь.

Я чувствовала, как по спине ползут мурашки. Он хотел не просто порно. Он хотел доказательства, что я -не жертва обстоятельств или гипноза. Что я -активная, сознательная шлюха, которая изменяет мужу у себя дома.

Глория: Серёга может не согласиться. Он уже всё получил. И он друг мужа.

Число: Тогда найди кого-то другого. Уверен, варианты есть. Тот же сынок, раз уж вы такие «близкие». Или сосед. Или кто угодно. Твоя фантазия. Суть в том, чтобы это был НЕ Лев Матвеевич. Он вне игры. Это должно быть твоё личное, низменное решение.

Он всё знал. Даже про Льва. Казалось, он видел сквозь стены.

Глория: А если я не смогу? Если… он откажется?

Число: Значит, ты недостаточно постаралась. Вспомни, как ты это делала со мной. Подбирала слова. Фотографировала именно тот ракурс, который я просил. Ты умеешь, Глория. Ты мастер в этом. Просто теперь -в реале. И с бóльшими ставками.

Это была пощёчина. Он напоминал мне, что я и сама когда-то искала этого, что это мой «навык».

Глория: А что я получу взамен? Ты ведь всё равно всё слишь рано или поздно. Так в чём смысл?

Число: Смысл -в отсрочке. В иллюзии контроля. Пока ты выполняешь мои запросы, я -твой единственный тайный зритель. Как раньше. А после слива… ты станешь публичной собственностью. Тебя будут хотеть все, но ты уже никому не будешь принадлежать. Не думаю, что тебе это понравится. Тебе нравится принадлежать. Быть чьей-то. Хоть моей.

Он бил точно в цель. Он понимал меня лучше, чем я сама. Публичный позор был страшен, но эта мысль -быть ничьей, стать общим достоянием для всех этих глаз, которые уже видели мои фото… это было невыносимее.

Глория: 48 часов. Это нереально.

Число: 47. У тебя уже час прошёл. Не трать время на споры. Ищи кандидата. Готовь сценарий. Я жду доказательств твоей… преданности делу. И помни -если попытаешься меня обмануть, если видео будет постановочным или старым, архив улетит Славе мгновенно. Со всеми подробностями. Даже с теми, о которых ты сама, возможно, уже забыла.

Пауза. Он ждал. Я смотрела на экран, на эти буквы, которые диктовали мне мою судьбу. Все пути были отрезаны. Лев держал кассеты. Стая подростков, возможно, держала тетрадь. «Число» держал всю остальную цифровую грязь. А Слава… Слава держал лишь веру в ту женщину, которой я уже не была.

Я опустила голову. Клинком в мозгу вспыхнула мысль о тетради. Если её нашли, если прочитали… тогда эти 48 часов ничего не решали. Тогда я была обречена в любом случае.

Но действовать надо было сейчас. Пока хоть что-то можно было контролировать. Пусть и такую иллюзию контроля.

Я открыла тот самый чат в телеграме, где сидели одноклассники Степы. Последнее сообщение было от одного из них -«Артёмка» -с похабным стикером. Я набрала сообщение, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Надо было играть на их уровне. Нагло, грубо, без стыда.

Глория: Слышь, пацаны. Вы тут мои трусики стащили. Хотите не просто понюхать, а увидеть, как они на мне сидят? А может, и без них? Стёпа сегодня ночует у друга. Муж до завтра в отъезде. Ключ под ковриком. Кто смелый?

Сообщение ушло. Несколько секунд тишины. Потом чат взорвался.

Артёмка: ОГОНЬ БЛЯТЬ! Мамка вышла на связь!

Димас (рыжий): Стёп, это чё, твоя мамка нам предложение делает?)) Она там совсем поехала?

Кирюха (самый здоровый, на аве в качок): Ты че, реально? Или это Стёпка с нами шутит под её акком?

Артёмка: Да хер там, это она. Я в её корзине ту штуку резиновую видел, такую же, как на её фото в паблике. Это она, блядь!

Димас: Сука, да она конченная шалава! Предлагает сына подставить! Стёп, ты где, вырубай эту мразь!

Стёпа не отвечал. Видимо, выключил уведомления или просто не смотрел.

Кирюха: И чё, пацаны, го? Ключ-то есть. Посмотрим, что за шлюха развязалась.

Артёмка: А хули смотреть? Она же сама зовёт. Значит, хочет. Наверное, муж не удовлетворяет, раз на пацанов школьных запала.

Димас: Да она, гляньте на те фото, вся такая… бледная, а грудь… Ну вы видели. Сиськи -огонь. Хоть бы пососал.

Кирюха: Пиши адрес, мамаша. Только чур, я первый. А то вы, сопливые, в две секунды кончите.

Я видела, как они перехватывают инициативу, превращая мой вызов в своё похабное обсуждение. Но я не отступала. Это был единственный путь. Быстро.

Глория: Адрес знаете. Ключ знаете. Без дураков. Только на камеру. Мне нужна запись. Тогда и поговорим.

Артёмка: НА КАМЕРУ? Ты охуела, шлюха? Это же порно!

Глория: А вы думали, я просто так раздвинусь? Хотите -приходите. Нет -ваши сопливые фантазии так фантазиями и останутся. И трусики мои верните. А то я вашему классному руководителю намекну, где они водятся.

Я пыталась играть уверенно, но они чувствовали слабину. Они чувствовали отчаяние за этой наглостью.

Кирюха: Ладно, мамаша. Придём. И с камерой. Только это будет НАША запись. А ты будешь делать, что скажем. А то мало ли, ты потом в полицию побежишь. Мы тебя сначала… подготовим. Чтобы не выёживалась.

Димас: Да, точно! Пусть сначала на коленки перед нами всеми встанет. И извинится, что сына нашего Стёпку позорит. И ротиком всем по очереди поприветствует.

Артёмка: Ага! И про свою грязную пизду расскажет, как она там уже вся разъезженая! И про то, что ей нравится, когда её называют шлюхой!

Они уже не просто соглашались. Они диктовали правила. Унизительные, грязные. И я понимала, что это лишь начало. Но у меня не было выбора. «Число» ждал видео. А эти волосатые, наглые пацаны, пахнущие потом и дешёвым дезодорантом, были самым быстрым и доступным «кандидатом».

Глория: Хорошо. Приходите. Только быстрее. И трусики мои принесите.

Кирюха: Разберёмся на месте, мамка. Жди. Минут через двадцать будем.

Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Я открыла. На пороге стояли трое. Кирюха -действительно здоровый, широкоплечий, с тёмными волосами на руках и едва пробивающейся щетиной. Артёмка -пониже, нервный, с быстрыми глазами. Димас -рыжий, веснушчатый, с наглой ухмылкой. От них пахло сигаретами, дешёвым пивом и той особой, агрессивной молодостью, что бьёт в нос.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Они выглядят растерянными, столкнувшись с реальностью, а не с пикселями на экране. Я увидела в их руках -свёрток из чёрного целлофанового пакета. Мои трусики.

— Ну чё, мамаша, -первым оправился Кирюха, проталкиваясь внутрь без приглашения. -Принимай гостей.

Они вошли, оглядывая прихожую, гостиную, как волки на новой территории. Артёмка нервно хихикал.

— Где камера? -спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Не торопись, -Димас плюхнулся на диван, развалившись. -Сначала поговорим. Ты тут у нас не главная.

Кирюха подошёл ко мне вплотную. Он был на голову выше. Пахло от него потом и какой-то химией для волос.

— Ты сказала, на камеру. А мы думаем… а что, если мы тебя просто отымеем как следует, а потом ещё и шантажировать будем? -Его глаза, маленькие и хитрые, бегали по моему лицу, груди.

Сердце упало. Это был худший сценарий.

— Вы же… согласились, -слабо выдохнула я.

— Много чего можно согласиться, -вмешался Артёмка, тыкая пальцем в свёрток. -Вот, кстати, твои труханы. Пахнут тобой. Дрочил на них. Класс.

От этой картины меня затрясло. Но тут Димас, рыжий, с дивана, оживился. Он вспомнил что-то.

— О, да! Пацаны, а вы про её дневничок не забыли? Тот, что мы в белье нашли?

Лёд пробежал по спине. Тетрадь. Они её нашли. И прочитали.

Кирюха повернулся к нему, заинтересованно.

— Ага, та самая, где она про своего гипнотизёра писала? И про какие-то слова?

— Да! -Димас вскочил, его глаза загорелись. -Там, блядь, целый план был! Слова какие-то… «Обруч», «Гнездо». Она, типа, когда их слышит, становится послушной, как собачка. И про своего сына там было… что она ему отсосала! Это пиздец!

Они смотрели на меня теперь с другим выражением -не с похотливым любопытством, а с хищным, экспериментальным интересом. Они нашли инструкцию.

— Правда, что ли? -Кирюха взял меня за подбородок, грубо повернул лицо к себе. -Ты там писала, что от слова «обруч» рот сам открывается и ты готова сосать?

Я молчала, пытаясь вырваться.

— А ещё там про игрушки её было, -продолжил Димас, листая в памяти. -Про чёрный фалос большой. И про вибратор. И что она сама себя наказывает, когда одна.

Артёмка хихикнул.

— Так давайте проверим! У нас же тут как раз живой образец! Мамаша, а где твои игрушки? Покажи. Давай, доставай. Хочу посмотреть, во что ты играешь, когда Стёпка в школе.

Это было хуже, чем просто секс. Это было вскрытие. Они хотели не просто использовать тело -они хотели поиграть с рычагами управления, которые нашли.

— Я… не помню, куда дела, -солгала я, голос предательски дрогнул.

— Врёшь, -отрезал Кирюха. -Мы их нашли. В том же тайнике. Просто не взяли.

Кирюха, не церемонясь, схватил полы моего халата и рванул на себя. Шёлковый пояс развязался, ткань соскользнула с плеч и упала на пол к моим ногам. Я стояла перед ними абсолютно голая. Воздух в спальне показался ледяным. Они замерли, впиваясь взглядом. Их похотливые ухмылки на мгновение сползли с лиц, сменившись немым, почти детским изумлением.

— Вот это да… -прошептал Артёмка, его глаза вылезали из орбит, скользя по моим бёдрам, талии, груди.

Они видели меня на фото, в пабликах, но реальность была другой. Бледная кожа, почти фарфоровая в тусклом свете ночника, оттеняла тёмный треугольник лобка и шоколадные, налитые соски. Синяки от Серёги на бёдрах и запястьях казались сейчас не позорными метками, а какими-то дикими украшениями. Я видела, как глотнул Кирюха, как Димас перестал ухмыляться.

Кирюха первым оправился. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку. Его пальцы, шершавые и горячие, коснулись моего плеча, провели по ключице. Прикосновение было странным -не грубым, а скорее изучающим, будто он проверял, реальна ли я.

— Гладкая… -пробормотал он.

Димас, осмелев, потянулся и сжал мою грудь. Нежно, поначалу. Потом сильнее. Больно. Я вздрогнула, но не отпрянула.

— И правда… как на фото… -он убрал руку, будто обжёгшись, и посмотрел на свою ладонь.

Они побаивались. Эта нагота, эта уязвимость, казалось, обезоружила их подростковую наглость. Они столкнулись не с цифровым фантомом, а с живой, дышащей женщиной, и это пугало их больше, чем они ожидали.

— Игрушки, -напомнил Артёмка, его голос прозвучал пискляво от возбуждения. -Давай сюда свои штуки.

Я молча подошла к шкафу, к той самой корзине. Они стояли сзади, их дыхание горячими волнами било мне в спину. Я достала свёрток, развернула его. Чёрный фалос, розовый вибратор, пустой тюбик смазки -всё это выглядело сейчас гротескно и постыдно в их присутствии.

Кирюха выхватил чёрный фалос. Он был холодным и упругим.

— И в это… это ты? -он покрутил его в руках, потом поднёс к моему лицу. -Ну-ка, поцелуй его. Как будто это настоящий.

Приказ был глупым, детским, но от этого не менее унизительным. Я посмотрела на эту резиновую пародию на член, потом на их лица, полные больного любопытства. Я наклонилась и прикоснулась губами к холодному, безжизненному силикону. Потом, по какому-то извращённому импульсу, облизнула его кончик.

Они ахнули в один голос. Этот простой, похабный жест словно сломал последний барьер страха. Теперь они видели не женщину, а вещь. Вещь, которая выполняет команды.

— На колени, -скомандовал Кирюха уже более уверенно, тыча фалосом мне в грудь. -Встань на колени и открой рот. Проверим твой «обруч».

Последнее слово прозвучало как магическое заклинание. Они читали тетрадь. Они знали. И теперь играли в эту игру.

Мои ноги подкосились сами. Я опустилась на колени на ковёр в спальне. Руки безвольно упали вдоль тела. Я подняла голову и посмотрела на них снизу вверх. Трое подростков, стоящих надо мной с разъярёнными ширинками и с моим же фалосом в руках. И я, голая, на коленях, с губами, сложенными в то самое «О», жду, чем они решат меня «угостить» -резиной или собой. Их страх испарился, растворившись в абсолютной, животной власти.

Кирюха сунул холодный, силиконовый фалос мне в рот первым. Он был неудобным, слишком большим, но я обхватила его губами, работая языком, как когда-то с Львом, с Серёгой, со случайным незнакомцем в баре. Такт был задан их нервным, хихикающим дыханием. Взад-вперёд. Глубоко, пока не давило на корень языка. Они снимали это на телефон Артёмки -для «Числа». Камера была придвинута близко, чтобы было видно, как на губах лоснится смазка и моя собственная слюна.

Потом Димас выхватил фалос из моего рта -сочным, влажным звуком -и, не глядя, ткнул его мне между ног. Холодная резина скользнула внутрь легко -я была слишком мокрой. Он начал грубо, неумело двигать им, в то время как Кирюха, уже расстегнувшись, подставил мне свой настоящий, горячий, юный член. Я переключилась на него. Солёный, с лёгкой горчинкой, меньше размером, но жёсткий как камень. Я сосала жадно, с открытыми глазами, глядя в объектив камеры. Слюни текли по его стволу, капали на пол, смешиваясь с той смазкой, что уже вытекала из меня вокруг фалоса.

Артёмка, не выдержав, плюнул. Прямо мне на щёку. Тёплая, липкая капля. Потом ещё. Они смеялись.

— На, шлюха, принимай! -он хрипел. Плевки падали на волосы, на плечи. Это не было агрессией. Это был часть ритуала. Часть того, чтобы сделать меня грязной, окончательно, бесповоротно. И это… это заводило. Унижение смешивалось с физическим возбуждением от фалоса, грубо двигавшегося внутри, и от члена во рту.

Я не просто терпела. Я получала удовольствие. Оно поднималось из самой глубины, из того самого испорченного «гнезда», что требовало заполнения. Каждое неловкое движение Димаса с фалосом било по какому-то нужному месту. Каждый толчок Кирюхи в горло подтверждал мою полную покорность. И плевки, и их похабный смех -всё это складывалось в картину моего абсолютного падения, и в этом падении была своя, извращённая свобода. Я улыбалась. Уголки губ, обхватывающих член, дрогнули в той самой, пошлой, довольной улыбке рабыни, которой наконец-то дали служить.

Потом они поменялись. Фалос, весь в моих соках, побывал у меня во рту, пока Кирюха пытался войти сзади. Вход дался ему туго, он кряхтел, ругался, но вошёл. Больно, но та боль тут же тонула в море разлитого по телу возбуждения. Я двигала бёдрами навстречу, помогая ему, чувствуя, как нарастает что-то внутри, какой-то чудовищный, неконтролируемый спазм.

И когда Кирюха, застонав, кончил в меня, а Димас, вырвав фалос, сунул на его место свой член, это случилось. Не оргазм. Что-то более дикое, примитивное. Моё тело выгнулось, из горла вырвался хриплый, нечеловеческий звук, и из меня хлынула горячая струя. Не моча. Или не только она. Сквирт. Густая, прозрачная жидкость, смешанная с соками и, возможно, каплями мочи, брызнула на простыню, на ноги Димаса, на пол. Конвульсия была такой сильной, что я чуть не выбила его из себя.

Я обмякла, тяжело дыша, вся в сперме, слюнях, плевках и своих собственных выделениях. Димас, ошарашенный, вытащил свой член и отпрянул.

— Ты что, обоссалась? -ахнул Артёмка, выключая камеру.

Я лежала, не в силах пошевелиться, и сквозь туман в голове пронеслась единственная ясная мысль. Я повернула голову, глядя на них мутными, но осознающими глазами.

— Предохраняться надо было, идиоты, -прохрипела я, и в голосе не было страха, только усталая констатация. -Могу и забеременеть. От кого -хрен поймёшь.

Время утратило смысл. Может, час, может, больше. Оргия выдохлась, оставив после себя тяжёлую, липкую тишину, нарушаемую лишь нашим неровным дыханием. Мы лежали на большой кровати, на той самой, где я спала со Славой. Теперь она пахла потом, спермой, молодостью и пошлостью.

Я оказалась в ногах, у изножья. Голова лежала на смятой простыне рядом с обмякшим, липким членом Кирюхи. На автомате, без мысли, я повернула лицо и губами коснулась влажной, мягкой головки. Просто так. Без желания. По привычке. Похоть ушла, оставив после себя пустоту и отвратительную, тягучую физическую усталость. Вся я была липкой -волосы, лицо, грудь, между ног. На простыне расползались пятна.

Первым заговорил Артёмка, сидя на краю кровати и закуривая.

— Ну и дела, мамаша… -он выдохнул дым. -Ты… ты реально больная.

Это прозвучало не как оскорбление, а как констатация. Они видели всё. Видели, как я кончила, как описалась, как улыбалась. И это пугало их теперь больше, чем возбуждало.

— Да уж, -хрипло сказал Кирюха, отстраняя свой член от моих губ. -Стёпка-то… бедный. Я б на его месте с ума сошёл. Или… -он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то вроде зависти, -… или тоже бы вмазался. Гены, блядь.

Димас фыркнул, натягивая штаны.

— Какие нахуй гены. Она просто конченная. И мы теперь… мы теперь в этом участвовали. Чёрт. Если кто узнает…

Страх снова вернулся к ним. Страх последствий. Они были не монстрами, а испуганными пацанами, которые зашли слишком далеко и не знали, как теперь быть.

— Никто не узнает, -тихо сказала я, не открывая глаз. Голос был хриплым, чужим. -Если только вы сами не проболтаетесь. Как дурачки.

— А твой муж? -спросил Артёмка. -Он же… он же придёт.

— Он ничего не поймёт. Он слепой, -ответила я с той же ледяной отстранённостью. -Вытрите всё. Заберите простыню. Выбросите в мусорку на другом конце района. Сотрите отпечатки с двери.

Они переглянулись. Моя спокойная, почти инструктивная речь, казалось, успокоила их.

— А… а тетрадь твою? -спросил Димас. -И… трусы?

— Тетрадь сожгите. Всю. До пепла. Или утопите. Если хотите жить спокойно. Трусы… делайте что хотите. Мне уже всё равно.

Они молча кивнули. Сила, что была у них час назад, испарилась. Теперь они были сообщниками, испуганными и виноватыми. А я -их грязным секретом, который нужно замести.

— И слушайте, -я наконец открыла глаза и посмотрела на них. Взгляд был пустым, но острым. -Если троните Степку. Если хоть словом, намёком… Я найду способ вас уничтожить. Даже из этого дерьма. Поняли?

Угроза прозвучала вяло, но они почувствовали за ней что-то настоящее. Может, ту самую бездну, в которую я уже провалилась и из которой можно было утащить за собой кого угодно.

Кирюха первым поднялся.

— Ладно… Убираемся. Валим.

Они засуетились, стирая следы, скомкав окровавленную (от моей менструации? От разрывов?) простыню в пакет. Артёмка подобрал с пола тетрадь, не глядя на неё. Димас сунул мои трусики в карман.

Через десять минут они ушли, оставив дверь приоткрытой. Я лежала на голом матрасе, в комнате, пахнущей грехом и страхом. Я была одна. Снова. Но теперь с новой тайной. С новым, ещё более чудовищным падением, зафиксированным на видео для «Числа».

мои истории на бусти https://boosty.to/diholeass и (псссс мои рассказы в тгк они выходят чуть раньше https://t.me/DianaHolltext)