Я сидел в ординаторской, допивая бурду из кофейного аппарата — свой кофе давно кончился, а благодарные пациенты не спешили пополнять запас, — когда в кармане халата завибрировал телефон. Номер был незнакомый: +7 и длинная цепочка цифр... Обычно я такие звонки сбрасывал, в дежурные сутки хватает забот. Но в тот момент что-то толкнуло меня провести пальцем по зелёной трубке.

— Алло!..

— Матвейка? — голос на том конце был глуховатый, будто издалека. И правда издалека — из прошлого, которое мгновенно полыхнуло воспоминаниями.

— Мелисса?

— Она самая, — коротко рассмеялась она, без особой радости. — Узнал сестру, да?

Мы не общались пять лет. С тех пор как она в восемнадцать собрала рюкзак и уехала «искать себя»: сначала Питер, потом дальше, пока не исчезла... Родители махнули рукой, я тоже. У меня был свой путь: институт, ординатура, свадьба, теперь ребёнок на подходе. Шаг за шагом. Она не стала ходить вокруг да около, сразу к делу:

— Ты в городской работаешь, хирургом?

— Да, — ответил я, всё ещё пытаясь осознать реальность. — В первой городской. Ординатор в чистой хирургии.

— Отлично! Ты-то мне и нужен. Заскочу вечером, поболтать. Ты сегодня дежуришь?

— Угадала. — Может завтра, ко мне домой? Мы с Мариной будем рады. Она в декрете, скучает одна.

— Да ты ещё ночами медсестёр ублажаешь, конечно ей скучно, — насмешливо фыркнула сестра.

— Ерунду не городи, — буркнул я.

— Ладно, прости, не хотела задеть... Домой не надо, родителям ничего не говорила. И ты молчи. Я к тебе в больницу заскочу. Не помешаю — посижу тихонько, кофе попьём... В восемь нормально?

— Давай, — сдался я после паузы.

— Всё, жди, Матвейка. Целую!

Она сбросила вызов. На меня нахлынули мысли... Что ей нужно? Почему сейчас? Почему в больницу, а не домой? Думает я живу с родителями? Больна? Просить о чём-то будет? Мелисса никогда, ничего просто так не делала. Её звонок всколыхнул воспоминания — глубокие, запретные, которые я отгонял годами... _____________________

.. ..Это было в июле, в родительском доме. Жара удушливая, даже ночью окна настежь не спасали. Родители уехали на день, мы остались вдвоём. Я сидел в комнате с книгой фантастики, спасаясь от духоты. Она вошла без стука — в тонкой майке на бретельках, соски просвечивали и торчали, грудь уже серьёзно округлилась, в лёгких хлопковых шортах, из которых выходили длинные гладкие ноги.

— Ты в таком виде на улицу собралась? — нахмурился я.

— А что? Не нравлюсь?

— Почему же? — вырвалось у меня.

— Так нравлюсь! — обрадовалась она.

— Не говори ерунды, — сморщился я. Она походила по комнате, потом села рядом, положив руку мне на колено.

— Матвейка, мне скучно. Давай займёмся чем-нибудь интересным?

Я попытался сбросить руку, пробормотал про книгу, но она придвинулась вплотную. Бедро коснулось моего — горячее, влажное от жары. Запах её шампуня смешался с запахом разгорячённой кожи.

— Слушай, — толкнула она меня в плечо. — Спрошу, только не смейся, ладно?

— Ладно...

— Скажи, а я тебе как на вид?..

— Как кто?

— Как девушка, дебил!

— Сама дура.

— Ну так как?!

— Ты сестра, люблю тебя, — начал подбирать слова...

— Не как сестра!

— А как?..

— Как женщина! Нравлюсь?!

Она вскочила, закружилась передо мной, поворачиваясь, наклоняясь — грудь свешивалась в вырезе майки.

— Ну… нравишься, — выдавил я. Она и правда за год сильно изменилась, стала яркой, манящей. Но я не позволял себе думать о ней так.

— Ага! — подняла палец сестра. — Тогда другой вопрос: мог бы ты меня трахнуть?

Книга выпала из рук. Я уставился на неё.

— Ты с ума сошла? Солнечный удар?

— Вот, а говорил, нравлюсь. Будешь дальше на Оксанку дрочить, она же не даёт?

— Никто не дрочит!

— Ой, не ври. Я видела: сожмёшься весь и ыф-ыф-ыф! — передразнила кулачком.

— Когда?..

— Расслабься, я тоже дрочу... Пора переходить к практике!

— Что?!

— Поможем друг другу. Ты мне, я тебе. Лучше с надёжным человеком сделать Это... Ты точно девственник, значит здоровый! — расхохоталась она.

Я сидел оглушённый её предложением. Мозг отказывался работать. А в шортах член, уже стоял колом — ему было всё равно, кто предлагает... Мелисса приняла молчание за согласие. Положила руку мне на пах, сжала упругую плоть. Я подскочил.

— Ты чего?..

— Давай я тебе пососу, — просто предложила она, облизнув губы.

— Мэл, так не делается!

— Как «так»?

— С бухты-барахты, с кем попало!..

— Вот и я о том! Только проверенный человек... Ты меня не обидишь?

— Не обижу, но… так не бывает. Влюбишься сначала, в кого…

— Я влюбилась, но он старше, говорит, маленькая ещё...

— Правильно говорит!

— Как в рот брать — не маленькая, а трахнуть — облом! Посмотри, какая маленькая? — потрясла грудью.

— Ты ему… сосала?

— Да, и что? Хотела большего...

— Пиздец!..

Её рука легла на колено, поползла вверх. Я замер...

— Не бойся, братик. Просто надо сделать это...

Она расстегнула ширинку, член выскочил наружу. Сестра обхватила его рукой, я судорожно выдохнул.

— Смотри, какой красавчик, — прошептала она, надрачивая головку. Высвободила яйца, положила их на шорты.

— Вот и весь мужик на мешках, — хихикнула.

Я тупо уставился на её руку, которая быстро и уверенно двигала вверх-вниз по моей плоти. В голове всё рушилось: здравый смысл, мораль, всё, что казалось нерушимым, трещало и уходило под воду. Оказалось так просто перешагнуть через эти барьеры и сидеть сейчас, подставляя эрегированный член в руки собственной сестры.

— Ах, Матвейка, у тебя больше, чем я видела, — выдохнула Мелисса дрогнувшим голосом.

— Мэл… — попытался я призвать совесть.

— Молчи! — выдохнула она и нагнулась, накрыв член горячим ртом.

— О-о-ох! — вырвалось у меня, я невольно откинулся назад. Ощущения были невероятными — намного лучше, чем от своей руки. Она мяла яички ладонью, чмокала губами на головке, слюна стекала по стволу. Рассыпавшиеся волосы закрывали лицо, но я видел, как её голова ритмично двигается над моим пахом: точь-в-точь как в самых смелых моих фантазиях. Прошло несколько минут в этой запретной неге. Мелисса подняла голову, вытерла слюну с уголка рта и спросила деловито, будто обсуждала обычное дело:

— Кончишь мне в рот или сразу внутрь попробуем?

— Внутрь? — тупо переспросил я, приходя в себя. — Внутрь?! — ужаснулся я. — Нет! Нам нельзя! Это же кровосмешение! Я попытался вырваться из её рук.

— Ой, ну ты опять, — надулась Мелисса. — У меня резинки есть, никакого смешения!

Она потянулась к карману шорт, достала настоящий квадратный пакетик.

— Откуда это у тебя?!

— В аптеке купила...

— И тебе продали?

— Это не сигареты, паспорт не нужен.

— Блять, Мелисса, ты серьёзно купила презервативы в аптеке?

— Да, а что такого-то?

Не давая опомниться, она зубами надорвала уголок, выдавила резинку и, внимательно посмотрев, определила правильную сторону. Приставила кружок к головке и начала раскатывать вниз — деловито, сосредоточенно.

— Ого…го — пыхтела она. — И он весь в меня влезет?

Посмотрела на получившийся блестящий, резиновый столбик, хихикнула: — Скользкий какой...

Потом встала, стянула футболку, шорты, трусики. Передо мной оказались покатые бёдра и пушистый треугольник волос между ними.

— Мэл…

— Всё, молчи! — приказала она, толкнув меня на кровать. Расставив ноги, оседлала меня, придвинулась к паху. Голова склонилась, рукой начала пристраивать член ко входу. Виляла бёдрами, нащупывая дырочку, потом поймала — я почувствовал, как головку накрывает горячая влажная плоть. Мягкие губы обхватили её, как тёплая муфта. Мелисса замерла, смакуя, потом чуть приподнялась и опустилась снова, осваивая головку. Наконец надавила сильнее, вскрикнула и опустилась до конца.

— Всё! — победно выдохнула она.

На моём члене сидела моя собственная сестра. Горячая, тугая киска плотно обхватывала меня по всей длине. В тот миг я мог думать только об этом: о тесноте, о жаре, о том, как она медленно начала двигаться вверх-вниз. Это мгновение врезалось в память так ярко, будто произошло совсем недавно, только что...

*********________________

Часы в приёмном отделении показывали четверть девятого. Я вздохнул, пытаясь отогнать воспоминания, и в этот момент в дверь постучали. Не успел я сказать «войдите», как она распахнулась. В проёме стояла высокая стройная женщина, в чёрном кашемировом пальто с поясом, туго затянутым на тонкой талии. Каблуки сапог цокнули по линолеуму, дверь закрылась за ней. Тёмные густые волосы уложены лёгкими волнами, лицо гладкое, губы ярко-алые, полные, влажные. Она выглядела так, будто только-что сошла с обложки журнала, а не приехала в обычную больницу декабрьским вечером.

— Ты исправила нос? — вместо приветствия вырвалось у меня. Я жадно разглядывал её, сравнивая с той Мелиссой, которую помнил пять лет назад.

— И нос, и губы чуть надула, и ботокс в лоб, — ответила она, подходя ближе, медленно расстёгивая пальто, — И тебе здравствуй.

Она обняла меня — крепко, всем телом, прижавшись грудью к моей груди. Поцеловала в краешек губ — долго, губы мягкие, горячие, язык едва коснулся уголка моего рта. От неё пахло дорогими духами, но под ними пробивался тот самый знакомый запах её тела... Тёплый, мускусный, от которого у меня внутри всё сжалось.

— Привет, — обнял я её в ответ, ладони легли на упругую талию, пальцы почувствовали жар кожи сквозь тонкую ткань платья. — А грудь не трогала?

Её щека скользнула по моей, губы задели ухо, дыхание обожгло кожу.

— Свои, пока стоят, — промурлыкала она низко, прижимаясь бёдрами. — Твёрдые... Хочешь проверить?

Я замер, чувствуя, как сердце колотится в горле, а кровь приливает ниже. Она была уже не той девчонкой, с растрёпанными волосами. Роскошная, уверенная в себе женщина, от которой веяло сексом, свободой и опасным притяжением.

— Меня пытались остановить в приёмнике, — сказала она хрипловатым голосом, отстраняясь медленно, пальцы её скользнули по моей груди под халатом. — Но я сказала, что к Матвею Александровичу по очень личному делу... Ну что, братик, угостишь сестру кофе? Или сразу чем-нибудь погорячее?

Мы сидели в ординаторской напротив друг друга: я за столом, она — на стуле, скрестив длинные ноги, пальто расстёгнуто. Узкое чёрное платье обтягивало тело — грудь высоко, соски проступали сквозь ткань, бёдра плотно сжаты. Я невольно смотрел на вырез, на кожу шеи, на губы. Она курила электронку, медленно выдыхая пар, глядя на меня в упор. Тишина тянулась густая, тяжёлая от напряжения. Первой прервала её Мелисса:

— Почему ничего не спрашиваешь? — голос мягкий, но с насмешкой, губы изогнулись. Я пожал плечами, глядя в кружку.

— А зачем?.. Ты нас бросила. Уехала, оставила записку и исчезла. Даже не извинилась.

Она выдохнула пар, посмотрела в потолок, потом снова на меня — глаза потемнели.

— Ой, Матвей… зачем вспоминать? Я задыхалась там, дома... В клетке! А ты смотрел на меня теми глазами… влюблёнными, жадными. Мне нужно было вырваться. Дышать... Трахаться с кем хочу, как хочу.

Я сжал кружку крепче, чувствуя, как член напрягается от её слов.

— Тогда зачем вернулась? Тебе что-то нужно?

Она прищурилась, усмешка стала шире, надменной. Нога её скользнула под столом, коснулась моей — медленно, по внутренней стороне бедра.

— Угадал, — сказала она, откидываясь и раздвигая колени чуть шире. — Конечно, нужно...

Пауза. За дверью шаги, но здесь только мы и её взгляд, раздевающий меня.

— И что именно? — спросил я хрипло. Она наклонилась вперёд, локти на коленях, платье натянулось на груди, соски твёрдо проступили. Голос стал шёпотом, горячим дыханием:

— Я хочу, чтобы ты восстановил мне девственность...

******* ******* ******** ******** ___________________

Оседлав меня в тот первый раз, в наше жаркое лето, Мелисса победно выдохнула и замерла на миг, полностью насадившись. Я почувствовал, как её горячие, тугие стенки плотно обхватили меня по всей длине, сжимая, пульсируя, словно пытаясь удержать внутри. Она была невероятно мокрой — влага стекала по моим бёдрам, горячая, вязкая, смешиваясь с тонкой струйкой крови. Внутри всё горело, теснота была такой, что каждый миллиметр ощущался отдельно: головка упиралась в мягкую, податливую глубину, а стенки дрожали мелкой дрожью. Её глаза блестели, губы приоткрыты, грудь тяжело поднималась, соски твёрдые, как камешки. Потом она начала двигаться — сначала медленно, поднимаясь почти до конца и опускаясь снова, каждый раз с тихим влажным чмоканьем, словно смакуя, как я вхожу в неё заново. Потом быстрее, бёдра хлопали о мои, кожа шлёпала о кожу, пот стекал по её спине. Стоны вырывались всё громче — хриплые, жадные, прерывистые, от которых у меня мурашки бежали по спине. Я держал её за бёдра — пальцы впивались в горячую, скользкую от пота плоть, оставляя белые следы. Смотрел, как она скачет: грудь подпрыгивает тяжело, соски, словно трутся о воздух. Волосы разметались по мокрому лицу, глаза полуприкрыты, губы влажные, приоткрытые в постоянном стоне. Она была прекрасна и страшна, в своей ненасытности, тело двигалось само, требуя больше...

— Глубже… да, вот так… — шептала она прерывисто, дыхание обжигало мне лицо. Направляла мои руки: на грудь — я сжимал её, чувствуя, как соски трутся о ладони, твёрдые и горячие; на попку — хлопал по ней, кожа краснела, она вздрагивала и сжималась внутри сильнее. Я перевернул её — сам не понял как — оказался сверху. Вошёл одним сильным толчком, глубже, до упора. Она вскрикнула, ногти впились в мои плечи. Чувствовал, как она обхватывает меня — тесно, горячо, влажно, стенки скользили по всей длине, сжимая, отпуская и снова сжимая. Двигался быстро, сильно: кровать скрипела, пот капал с моего лба на её грудь, скатывался между сиськами, смешиваясь с её потом. Она обвила меня ногами, прижимая ближе, пятки впивались в мою спину, ногти царапали до крови. Каждый толчок отдавался внутри неё глухим влажным звуком, она текла всё сильнее, сок стекал по моим яйцам, горячий, обильный. Вдруг она замерла, выгнулась дугой — спина оторвалась от простыни, грудь прижалась ко мне, соски тёрлись о мою кожу.

Что это было, мы оба так и не поняли. Но кончить в свой первый раз, сестра не могла. Так не бывает в природе! Громко, без стеснения: крикнула моё имя. Соскочила с меня полностью и одним рывком сдёрнув гандон, насадилась на член снова. Тело задрожало, внутри всё сжалось судорогой, пульсируя волнами, выталкивая влагу, сжимая меня так сильно, что я едва не кончил сразу. Её стоны перешли в хрипы, бёдра тряслись, ногти оставляли жгучие борозды на моей спине. Я несдержался почти сразу — внутри неё, пульсируя, изливаясь горячими, сильными толчками до последней капли. Она принимала всё, сжимаясь ещё сильнее, словно выжимая меня, ноги держали крепко, не отпуская. Потом мы лежали рядом, тяжело дыша, тела липкие от пота. Кровь и сперма пачкали простыню, воздух густо пах сексом и её шампунем с клубникой.

— Видишь, Матвейка? Всё просто. Главное — захотеть. И не переживай, что всё в меня... Всё под контролем!

А я смотрел в потолок и понимал: только что потерял что-то важное и обрёл что-то запретное...

С тех пор, каждая ночь того лета, начиналась одинаково: она приходила ко мне, когда дом засыпал, и мы повторяли это снова и снова — жадно, неумело сначала... Потом всё более уверенно, пока не научились читать друг друга - как открытую книгу! Сначала всё было неловко и торопливо: мы оба мало что умели и она, несмотря на всю свою дерзость, тоже училась на ходу. Но Мелисса не терпела полумер — если что-то не получалось, она требовала продолжать, экспериментировать! Искать, пока не найдём то, что заставит её дрожать и кричать в подушку. Я же сходил с ума от того, как сильно её хотел: от запаха её волос, от того, как она выгибалась подо мной, от тихого «братик», которое она шептала в самые острые моменты. Это была не просто похоть — я тонул в ней! В её смехе, в её капризах, в том, как она засыпала у меня на плече, после соития.

Со временем, мы стали смелее и изобретательнее. Она учила меня читать её тело, как карту: где задержаться губами, где прикусить чуть сильнее. Как довести её до края и удержать там, пока она не начнёт умолять... Я учился отвечать ей тем же — находить ритм, который заставлял её терять свою обычную властность и становиться мягкой, податливой, почти беспомощной. Мы перепробовали всё, о чём шептались в компании, или что мелькало в поздних фильмах: в душе, на кухонном столе, в сарае за домом, когда шёл дождь. Каждый раз она говорила, что делает это просто потому, что «больше никого подходящего рядом нет»... и смеялась, если я пытался спросить о чувствах. А я молчал, потому что знал: для меня это было гораздо больше, чем «просто так»! К концу осени мы уже знали друг друга лучше, чем кто-либо другой мог знать нас. Знали, как довести до пика одним прикосновением, как растянуть удовольствие на час, как заставить забыть обо всём. Мы стали опытными, уверенными, жадными — но тайна оставалась той же тяжёлой, жгущей тайной...

. А потом она уехала. Собрала вещи и исчезла, будто ничего и не было. И я остался с воспоминаниями, которые до сих пор не дают мне покоя: её вкус на губах, её ногти на спине, её тихий смех в темноте. И с ощущением, что часть меня уехала вместе с ней навсегда...

_________________ ******** ______________

И теперь вспоминая всё, и глядя на любимые черты, в первое мгновенье я решил, что ослышался... Потом, что она шутит. Губы сами собой растянулись в улыбке, а потом я коротко рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить дежурных за стеной.

— Ты серьёзно? — переспросил я, всё ещё посмеиваясь. В голове мгновенно всплыло то лето: её жадные руки, её требовательное «сейчас», её стоны в подушку, то, как она сама направляла меня, как будто боялась упустить хоть секунду удовольствия. Она тогда расставалась с девственностью с таким порывом, будто это было последним препятствием на пути к свободе... Мелисса не улыбнулась в ответ. Только прищурилась сильнее, скрестила руки на груди и кивнула,

— Вот-вот, — сказала она твёрдо. — Ты её у меня забрал, а теперь вернёшь...

Я перестал смеяться. Смотрел на неё, пытаясь понять, где здесь грань между шуткой и безумием.

— Мелисса… да как? Я же не гинеколог!

— Ты хирург, — парировала она спокойно, будто обсуждали зашить обычную рану. — Шить умеешь. А там, по сути, то же самое: пару швов, местная анестезия, и всё.

— Это не «то же самое»! — я понизил голос до шёпота, хотя в ординаторской мы были одни. — Это сложная пластическая операция, гименопластика. Нужны специальные материалы, оборудование, стерильность идеальная… И главное — зачем?! Зачем тебе это сейчас?

Она откинулась назад, вздохнула, будто я был тупым ребёнком, который не понимает очевидного. Потом посмотрела куда-то в сторону, на потрёпанный плакат о донорстве крови, и начала говорить ровно, без эмоций, как отчёт.

— У меня есть жених. Аскар. Сын очень богатой семьи из Алматы... Нефть, газ, недвижимость в Лондоне и Дубае — всё, что полагается. Они… традиционные. Очень! Отец Аскара — человек старой закалки, мать — тоже. Для них важно, чтобы невеста была… ну, ты понимаешь. Чистая. Перед свадьбой будет осмотр у их семейного гинеколога. Старинный обычай, от которого они не отступают, даже если живут в пентхаусе с видом на горы.

Она снова посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то хищное, довольное...

— А я сейчас живу у них. В их доме под Алматы — представь: огромный особняк, бассейн с подогревом, прислуга, личный водитель, дизайнерские вещи, которые я даже не просила — просто приносят и говорят: «Надеемся, тебе понравится». Лошадей разводят породистых, я уже научилась ездить верхом. По выходным летаем на их самолёте в Астану или в Москву на шопинг. Я никогда так не жила, Матвей. Никогда. И не хочу это потерять из-за какой-то глупой детали, которая случилась сто лет назад. Она развела руками, будто всё было очевидно.

— Это мелочь. Один маленький шов — и всё! Никто ничего не узнает... Аскар меня любит, я ему нравлюсь, нам хорошо вместе. Но если всплывёт моё прошлое… всё рухнет. Мать его сразу скажет «нет», отец даже разговаривать не станет. Мне обратно, в свою квартиру-студию в Питере, к подработкам и кредитам. А я не хочу назад. Я устала быть одна и бороться за каждый рубль...

В ординаторской повисла тишина. Я смотрел на неё и не узнавал. Та Мелисса, которая когда-то сбежала из дома с одним рюкзаком, потому что «задыхалась в клетке», теперь готова на операцию, на ложь, на всё — лишь бы остаться в новой, золотой клетке...

— И ты правда думаешь, что я возьмусь за это? — спросил я наконец. Голос получился хриплым. Она наклонилась ближе, положила ладонь поверх моей руки — тёплую, ухоженную, с идеальным маникюром.

— Ты же мой брат, Матвейка. И ты мне должен... Помнишь, как я тогда просила? Ты не отказал... А теперь я прошу по-настоящему!

Её пальцы слегка сжали мои. Аромат её духов снова ударил в голову: дорогой, терпкий, как вся её новая жизнь. Я молчал. За дверью кто-то пробежал по коридору, хлопнула дверь лифта. А я думал только об одном: "как далеко мы оба ушли от того лета — и как близко всё ещё стоим к пропасти, в которую однажды уже прыгнули вместе"...

— Ну что, посмотришь? — спросила она с порочной улыбкой, снимая ногу с ноги и чуть расставляя их в коленях. Ординаторская вдруг показалась слишком тесной, воздух — густым от её духов и напряжения, что повисло между нами. Я замер, уставившись на неё. Загипнотизированный. В голове молнией пронеслось: "это розыгрыш". Она пришла не за швами, а за тем же, что и тогда — совратить, поиграться, воскресить то лето в извращённой попытке разжечь угли былых чувств. Мелисса не изменилась: всегда брала, что хотела, натиском, без пощады... Я замотал головой, пытаясь отвести взгляд.

— Нет, Мел… Нет, я не смогу. И потом… как теперь восстановить то, что давно утеряно?

Но она не слушала. Медленно, дразняще, приподняла подол платья — ткань зашуршала по колготкам. Я смотрел, заворожённый, как появляется ажурный край чулок: чёрный, тонкий, облегающий бёдра, словно вторая кожа. Выше — полупрозрачные трусики с оборками, тоже ажурные, едва скрывающие то, что под ними. Тёмная тень, намёк на влажность...

— Бельё совсем не девственное, — выдохнул я хрипло, голос предательски дрогнул.

Она рассмеялась тихо, гортанно — знакомо до боли.

— Ах, ну это для тебя, братик. Чтобы ты быстрее принял решение. Ползи сюда. Тебе надо всё хорошенько рассмотреть.

Слова ударили, как приказ. Я позабыл обо всём: обидах за ту записку, о беременной Марине дома, о графике дежурств, о морали, что держала меня в узде пять лет. Ноги сами подогнулись, и я опустился на колени перед ней — здесь, в ординаторской, на под-вытертом линолеуме. Руки легли на её колени, раздвинули шире. Она подалась вперёд, приподнявшись чуть, и я припал лицом к тому месту — до одури знакомому по запаху. Горячий, мускусный, с лёгкой солоноватой кислинкой, как тогда, в жару того лета. Трусики сдвинулись в сторону под моими пальцами, и язык сам нашёл путь: медленно, жадно, вдыхая её целиком. Я не мог остановиться. Язык скользил по её складкам — влажным, набухшим, с тем самым вкусом, что въелся в память на годы: запретный, но любимый и самый родной, от которого кровь стучала в висках, а член напрягся до боли. Мелисса выгнулась на стуле, бёдра раздвинулись шире, пальцы в моих волосах сжались, направляя, прижимая глубже. Ординаторская исчезла — остались только её запах, её жар, её тихие, хриплые стоны, что эхом отдавались в голове, как тогда, в том летнем доме.

— Да… вот так, братик… глубже, — выдохнула она, голос надломленный, властный. — Лижи меня, как раньше. Покажи, что помнишь...

Я помнил! Каждую складочку: как её клитор твердел под языком, набухая, пульсируя; как губы раздвигались навстречу, истекая соком, что стекал по подбородку; как внутренняя поверхность бёдер дрожала мелкой дрожью, когда я втягивал его в рот, посасывая ритмично, чередуя с быстрыми, жадными движениями. Руки мои впились в её ягодицы, раздвигая их. Пальцы скользнули назад, к анусу — тугому, сморщенному кольцу. Она любила, когда я касался его кончиком языка. Я лизнул там, круговыми движениями, чувствуя, как она вздрагивает, как тело подаётся навстречу, требуя большего. Она не плохо подготовилась! Неприятного запаха не было совсем...

Сестра стонала громче, не сдерживаясь — плевать на дежурных за дверью, на шаги в коридоре, на всю эту больницу с её стерильностью и правилами. Ноги её в чулках обхватили мою голову, каблуки впились в спину через халат, прижимая ближе. Я добавил пальцы — два, сначала осторожно, потом глубже, изгибая к передней стенке, ища ту точку, что заставляла её извиваться.

"Она нашла её раньше меня, тем летом, заставляя мои пальцы двигаться именно так: быстро, настойчиво, с лёгким давлением".

— Блядь… да, Матвейка… трахай меня пальцами… не останавливайся! — её голос сорвался на всхлип, бёдра задрожали сильнее. Я чувствовал, как она сжимается вокруг пальцев, как влага хлюпает, стекая по запястью, пропитывая ажурные трусики, что болтались теперь на одной лямке. Язык не отрывался от клитора — лизал, кружил, посасывал, чередуя с лёгкими укусами, от которых она дёргалась, впиваясь ногтями мне в затылок.

В голове крутилось всё: Марина дома, с округлившимся животом, ждущая меня с ужином; график операций на завтра; вина, что жгла изнутри, как кислота. Но тело не слушало — оно знало только её, эту стервочку, что всегда брала верх, что превращала стыд в опьяняющий яд! Я ускорился, пальцы вонзались глубже, язык бил по клитору без пощады и она сломалась...

Оргазм накрыл её сокрушительной волной — тело выгнулось дугой, стул скрипнул, спинка ударилась о стену. Она закричала — коротко, резко, зажимая рот ладонью, но поздно: звук вырвался, эхом отразившись в пустой комнате. Киска сжалась вокруг моих пальцев судорогой, пульсируя, выталкивая сок — горячий, обильный, стекающий по рукам. Бёдра тряслись, мышцы живота сокращались видимыми волнами под платьем, соски проступили сквозь ткань, твёрдые, как камни. Она кончала долго — секунды растянулись в вечность: стоны перешли в хрипы, слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом, а тело билось в конвульсиях, прижимаясь ко мне всем весом.

— Ох… блядь… братик… — прошептала она наконец, обмякнув, когда волны спали.

Пальцы разжались в моих волосах, тело расслабилось, но ноги остались разведёнными, влага блестела на коленях, на чулках. Она посмотрела вниз, на меня — глаза стеклянные, щёки румяные, губы приоткрыты. Улыбка вернулась — порочная, удовлетворённая, как у кошки, что наелась сметаны...

Я поднялся медленно, колени ныли от холодного пола. Лицо всё ещё горело от её жара и вкуса, а в голове стоял туман — густой, пьянящий, от которого она кружилась. Член стоял колом, натягивая ткань брюк до боли. Мелисса, не давая мне опомниться, достала телефон, включила фонарик и направила луч вниз, между своих широко раздвинутых ног. Свет холодно-голубой, почти хирургический, осветил всё в мельчайших деталях. Она чуть приподнялась на стуле, подалась вперёд, чтобы мне было лучше видно.

— Смотри внимательно, — сказала она с лёгкой тревогой в голосе, но с той же властной интонацией. — Получится зашить как было?

Я с трудом оторвался от её запаха, всё ещё висевшего в воздухе и наклонился ближе. Свет падал прямо на горячо любимые, до дрожи знакомые складки. Клитор ещё не опал — набухший, тёмно-розовый, вылизанный мной до синевы, блестящий от слюны и её соков. Малые губы, тонкие, влажные, собрались в два нежных плавника, слегка раздвинутые, обнажая вход. Преддверие влагалища оставалось приоткрытым — тёмное, влажное жерло, которое даже в покое не смыкалось полностью. По краям, жалкие ошмётки былой плевы: тонкие неровные лоскутки, рубцы, пупырышки, всё, что осталось после тех жарких месяцев и, видимо, многих лет после. Я провёл пальцем по краю — осторожно, почти профессионально, — чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения.

— Не знаю, Мэл, — выдохнул я хрипло, пытаясь собраться с мыслями. — Тут почти ничего не осталось. Если сильно стягивать, получится стеноз. Узко будет. И любой доктор всё поймёт... Какой член у твоего жениха? Если слишком большой — может вообще не войти потом.

Сестра сначала замерла, потом расхохоталась — громко, беззаботно, запрокидывая голову. Смех её был тем же: звонким, чуть насмешливым, от которого когда-то у меня мурашки бежали по спине.

— Член? — переспросила она, утирая слёзы от смеха. — А какой у него член?! Кто бы знал!

Она вдруг посерьёзнела, глаза блеснули озорством. Поставила телефон так, чтобы свет падал ровно, и потянулась ко мне руками, к ремню брюк.

— А давай сравним, — прошептала она, уже расстёгивая пряжку. — Покажи мне своего, братик. Я посмотрю, какой размер считается «слишком большим».

Я инстинктивно отступил на шаг, придерживая её руки.

— Нет, Мэл… не сейчас. Я на дежурстве...

Она скривилась — знакомо, с лёгкой досадой и превосходством.

— Можно подумать, врачи не ебут медсестёр, ночи напролёт, — фыркнула она, не отпуская ремень. — Или интернов в подсобках? Или пациенток под наркозом, если верить слухам... А тут своя сестра пришла и вдруг принципы.

Её пальцы уже скользнули ниже, обхватили меня через ткань — крепко, уверенно, чувствуя, как я пульсирую под ладонью.

— Ты же хочешь, Матвейка. Я вижу. И чувствую. Давай просто… проверим размеры. Для науки. Для точности операции.

Она потянула меня ближе и я понял, что не смогу ей отказать. Но, к счастью, нас отвлекли. Послышались быстрые шаги медсестры, а потом торопливый стук.

— Доктор, Матвей Александрович? Неотложка в приемной, подозревают внутренне кровотечение! - Послышался её голос из-за двери.

— Бегу! - Крикнул я.

Мелисса тут же отстранилась, поправила платье одним плавным движением, выключила фонарик на телефоне и поднялась. Лицо её было спокойным, почти деловым — только губы чуть припухли, щёки горели румянцем, а в глазах ещё тлел тот самый огонь... Я попытался привести дыхание в норму. Запах её, всё ещё висел в воздухе — густой, сладкий, предательский.

— Мне пора, — выдохнул я, голос хриплый.

Мелисса кивнула, накинула пальто, завязала пояс. Подошла ближе, на миг прижалась губами к моей щеке — коротко, почти по-сестрински, но я почувствовал, как её язык едва коснулся кожи.

— Завтра приходи ко мне, — тихо сказала она, глядя прямо в глаза. — В отель. В полдень.

— Куда? — переспросил я машинально, всё ещё не в себе...

— «Гранд-Аврора», центр. Пятый этаж, номер пятьсот двенадцать. Люкс с видом на реку.

Я нахмурился.

— А… к родителям ты не поедешь? Даже не позвонишь? Они же…

Она усмехнулась — коротко, без тепла.

— Нет, Матвейка. Вообще не хочу, чтобы знали, что я в городе. Мама сразу начнёт плакать и спрашивать, почему я не приезжала пять лет. Папа будет молчать и смотреть с укором. А я… я не готова к этому цирку. Пока нет. Может, никогда.

Она поправила волосы, взяла сумку.

— В полдень я как раз проснусь, приму ванну, закажу завтрак в номер. Буду ждать тебя свежая, пахнущая гелем с жасмином. И мы спокойно всё обсудим… и решим.

Последнее слово она произнесла чуть ниже, с намёком, от которого у меня снова перехватило дыхание.

— Иди, братик. Спасай свою пациентку. А я поеду в отель. Не опаздывай завтра.

Она вышла первой — каблуки цокнули по коридору уверенно, как будто не было ни оргазма, пять минут назад, ни моего языка между её ног, ни безумной просьбы о швах. Дверь ординаторской закрылась за ней, как-то мягко. Я стоял секунду, глядя на пустой стул, где ещё оставалось тёплое место от её тела. Потом глубоко вдохнул, поправил халат и вышел в коридор.

— Иду! — крикнул я медсестре, ускоряя шаг.

Ночь дежурства продолжалась. А в голове уже крутилось, завтрашний полдень в «Гранд-Авроре», пятый этаж, номер пятьсот двенадцать. И запах жасмина...

**********        *********         ******** 

Я помню, как она исчезла. В прямом смысле слова — исчезла!

Это было в конце июня, сразу после её выпускного. Вечер был тёплый, душный, родители готовили праздничный ужин: мать напекла пирогов, отец купил торт и даже бутылку шампанского — редкость в нашем доме. Мелисса пришла с выпускного поздно, смеялась, показывала фотографии на телефоне, обнимала маму, чокалась с отцом. Всё казалось обычным. А наутро её не было...

На кухонном столе лежала записка — аккуратным, чуть наклонным почерком, которым она всегда писала контрольные:

«Папа, мама, не беспокойтесь. Я уехала. Спасибо за всё, за заботу, за дом. Дальше я сама. Целую. М.»

Ни адреса, ни нового номера - прежний не доступен, ни объяснений...

Мать сначала не поверила — думала, шутка, розыгрыш. Потом начала звонить подругам, одноклассникам, учителям. Голос её срывался, глаза краснели: «За что? Что я сделала не так? Почему она так со мной? С нами со всеми?» Она плакала ночами, сидя на кухне с этой запиской в руках, перечитывая её снова и снова, будто надеялась найти между строк хоть намёк на прощение. Отец молчал. Он, всегда громкий, шутливый, вдруг стал тихим, сгорбленным. Дочка была его слабостью — он носил её на руках до десяти лет, покупал всё, что она попросит взглядом. А теперь ходил по дому, как тень, и только иногда, когда думал, что никто не видит, проводил ладонью по двери, её пустой комнаты.

Я… я переживал по-другому. Мне было двадцать три, я только что перешел на последний курс мед-вуза. Я любил её — сильно, болезненно, тем чувством, которое не умещалось в рамки «брат-сестра». И когда она уехала, не сказав мне ни слова, не попрощавшись, я почувствовал себя брошенным. Как будто меня вычеркнули из её жизни одним движением ручки. Ночами я лежал и думал: почему мне, она не оставила хоть строчку? Почему не позвонила хотя бы однажды?

Раз в месяц приходили короткие сообщения — с разных номеров, всегда одно и то же: «Жива, здорова, всё нормально. Не ищите». Мать читала их вслух, плача от облегчения, отец кивал, сжимая кулаки. Постепенно боль притупилась. Мы научились жить без неё: мать снова улыбалась, отец шутил, я женился на Марине. Время сделало своё — рана затянулась коркой. И вот теперь, спустя пять лет, она стоит передо мной в этой больнице — в дорогом пальто, с идеальной укладкой, с той же улыбкой, будто и не было ничего: ни записки, ни слёз матери, ни молчания отца, ни моей пустоты. ******

Дежурство закончилось в восемь утра. Я сдал смену, переоделся, вышел из больницы в серый декабрьский рассвет. Снег валил крупными хлопьями, город ещё спал, только снегоуборочные машины урчали где-то вдали. Я сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на запотевшее стекло.

В голове крутился один и тот же вопрос: идти к ней или нет. Послать всё к черту, как она когда-то послала нас всех — маму с её слезами, отца с его молчаливой болью, меня с моим разбитым сердцем... Просто заблокировать номер и забыть. Но каждый раз, когда я почти решался, перед глазами вставала она вчерашняя: раздвинутые ноги, свет фонарика, влажные складки, её запах на моих губах. И я понимал, что не смогу!

Дома было тепло, пахло свежим кофе и сном. Марина встретила меня в коридоре, в мягкой фланелевой пижаме. Волосы растрёпаны, живот уже заметно округлился под тканью. Она обняла меня, прижалась всем телом и я почувствовал, как усталость и напряжение ночи отступают под её теплом.

— Ты устал, да? — прошептала Марина мне в шею, её горячее дыхание обожгло кожу. — Иди ко мне.

Она взяла меня за руку и потянула в спальню, не включая свет. В комнате было темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Мы легли под тяжёлое одеяло, и она сразу прильнула ко мне — всем телом, мягко, ласково, как всегда. Её грудь, полнее и тяжелее из-за беременности, прижалась к моей груди, соски уже твёрдые, трущиеся сквозь ткань пижамы. Руки её медленно скользили по моей спине под рубашкой, пальцы нежно массировали затёкшие мышцы. Губы нашли мои — поцелуй был долгим, влажным. Язык её ласково обвёл мои губы, вошёл глубже, переплетаясь с моим. Я ответил, обнимая её крепче, чувствуя, как её живот, округлый и тёплый, прижимается к моему. Я целовал её нежно: шею, где кожа была мягкой и пахла её кремом, ключицы, спускаясь ниже. Стянул пижамную кофту, обнажив грудь — полную, с тёмными набухшими сосками. Коснулся одного губами — она тихо вздыхала, выгибаясь навстречу, когда я втянул сосок в рот, посасывая медленно, язык кружил вокруг, чувствуя, как он твердеет ещё сильнее. Другую грудь сжимал ладонью — она была тяжёлой, горячей, кожа бархатистой. Моя ладонь скользнула ниже, по животу — гладкому, округлому, — потом между ног. Она уже была готова: тёплая, влажная, губы набухли, трусики промокли. Я сдвинул ткань в сторону, пальцы нашли клитор — он был твёрдым, скользким. Она застонала тихо, бёдра раздвинулись шире, приглашая. Я ласкал её медленно, круговыми движениями, чувствуя, как она течёт сильнее, влага покрывала пальцы, горячая, вязкая. Мы занимались любовью привычно, но с той глубокой, знакомой чувственностью, что приходит с годами. Я стянул с неё трусики, потом свою одежду. Лёг сверху, вошёл медленно — она обволакивала меня тесно, горячо, по родному, стенки мягко сжимали, принимая целиком. Она выдохнула протяжно, обнимая меня ногами за талию, прижимая ближе. Двигались неторопливо, в одном ритме: я входил глубоко, выходил почти полностью, снова входил — каждый толчок сопровождался тихим влажным звуком, её дыхание учащалось. Она обнимала меня крепче, ногти слегка царапали спину, губы искали мои, целовала в висок, в шею. Я шептал, как люблю её, чувствуя, как её тело отвечает — бёдра поднимаются навстречу, внутри всё горячее, мокрее.

Она кончила первой — тихо, с длинным выдохом, тело напряглось, стенки сжались вокруг меня волнами, пульсируя. Она прижалась ко мне всем телом, пальцы впились в мои плечи, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Я чувствовал каждую судорогу, каждое сжатие — оно тянуло меня за собой. Я последовал почти сразу — уткнувшись лицом в её волосы, вдыхая знакомый запах, изливаясь внутрь горячими толчками. Всё напряжение ночи выходило вместе со мной, волна за волной, пока я не обмяк на ней, тяжело дыша. Мы лежали потом, обнявшись, тела липкие от пота. Она гладила меня по спине ленивыми кругами, я — её живот, чувствуя лёгкое движение ребёнка под ладонью.

— Ты сегодня какой-то… другой, — тихо сказала Марина, не открывая глаз. — Как будто не здесь. Всё хорошо?

— Просто тяжёлая ночь была, — соврал я, целуя её в лоб. — Много операций.

Она кивнула, прижалась ближе. Поверила. Или сделала вид. Я уснул почти мгновенно — тяжёлым, беспросветным сном уставшего человека. Разбудил меня телефон. Часы показывали двенадцать тридцать семь. Номер незнакомый, но я сразу узнал голос.

— Ну ты где, Матвейка? — Мелисса говорила тихо, но с привычной насмешкой. — Я заждалась. Уже и ванну приняла, и завтрак съела, и даже соскучилась. Или мне сейчас самой к тебе приехать? Заодно с женой твоей познакомлюсь. Марина, кажется? Расскажу, как ты вчера меня в ординаторской осматривал…

— Не надо, — выдохнул в ответ. — Я еду.

— Вот и умница, — удовлетворённо протянула она. — Жду. Пятый этаж, пятьсот двенадцать. И не опаздывай больше.

Я положил трубку, посидел минуту, глядя в пустоту. Хорошо Марина в это время, была на прогулке. Потом тихо встал, оделся, написал Марине записку на кухонном столе: «Срочно вызвали на операцию, целую, вернусь вечером». Вышел из дома, сел в машину и поехал в центр — к «Гранд-Авроре», к сестре, к тому, от чего, кажется, уже никогда не смогу отказаться, забыть обо всём. Мы стали опытными, уверенными, жадными — но тайна оставалась той же тяжёлой, жгущей тайной.

Я ехал по заснеженному центру, но в голове крутилась только она. Ординаторская, её вкус на языке, запах, который до сих пор стоял в носу. Я пытался думать о Марине, о нашем утреннем сексе — тёплом, нежном, родном, — но образы стирались, вытесняемые Мелиссой: её раздвинутыми бёдрами, влажными губами под светом фонарика, хриплым смехом. В лифте «Гранд-Авроры» я смотрел на своё отражение: глаза красные от бессонной ночи, щёки впалые, но в штанах уже стоял — предательски, болезненно. Дверь номера 512 открылась сразу, как только я постучал. Мелисса стояла в проёме в тонком белом халате отеля, едва доходившем до середины бёдер. Волосы влажные после ванны, кожа розовая, пахнущая тем самым жасмином — густо, сладко, до головокружения. Она не сказала ни слова: просто схватила меня за галстук (я даже не заметил, как надел его утром), втащила внутрь и прижала к стене прихожей.

Губы её впились в мои — жадно, сразу с языком, зубами, будто хотела проглотить. Руки скользнули под куртку, сорвали её с плеч, потом рванули рубашку — пуговицы посыпались по паркету. Я ответил мгновенно: пальцы вцепились в её волосы, прижали сильнее, язык встретил её — агрессивно, глубоко. Она застонала мне в рот, прижалась всем телом — грудь к груди, бёдра к бёдрам, и я почувствовал, что под халатом ничего нет.

— Ты опоздал, братик, — выдохнула она, отрываясь на секунду, губы мокрые, глаза томные. — Я уже вся теку от ожидания.

Она потянула меня в комнату. Люкс был огромный: панорамные окна на заснеженную реку, кровать king-size с белоснежным бельём, на столике — недоеденный клубничный завтрак и открытая бутылка шампанского. Но мы не дошли до кровати.

Мелисса толкнула меня на широкий диван у окна, оседлала мгновенно. Халат распахнулся — грудь обнажилась полностью: полная, с твёрдыми тёмными сосками, кожа ещё влажная от ванны. Она схватила мои руки, прижала их к этой груди — сильно, требуя сжимать. Я сжал, пальцы впились в мягкую плоть, большие пальцы потерли соски круговыми движениями, и она выгнулась, закинув голову, стон вырвался низкий, животный.

— Сильнее… да, вот так…

Она тем временем расстёгивала мои брюки, вытаскивала член — уже каменный, с выступившей каплей на головке. Обхватила его рукой, сжала у основания, провела вверх-вниз медленно, дразняще, размазывая влагу по всей длине.

— Видишь, как ты меня хочешь? — прошептала она, наклоняясь ближе, горячее дыхание на ухо. — Даже после своей беременной жены дома. Я чувствую её запах на тебе… и мне это нравится. Мне нравится, что ты изменяешь ей со мной...

Слова ударили, как пощёчина, но вместо стыда — только сильнее возбудили. Я рванулся вверх, перевернул её на спину, навис над ней. Халат слетел совсем. Она лежала голая — ноги раздвинуты, киска уже блестела, губы набухли, клитор выглядывал из-под капюшона. Я припал к ней ртом — жадно, без предисловий. Язык вошёл глубоко, потом вышел, обвёл клитор, втянул его в рот, посасывая сильно, почти до боли. Пальцы — два сразу — вонзились внутрь, изогнулись, нашли ту самую точку. Она закричала — громко, без стеснения, бёдра задрожали, прижали мою голову.

— Да… блядь, Матвей… трахай меня языком… пальцами… глубже!

Я трахал — быстро, жёстко, чувствуя, как она течёт мне в рот, как стенки сжимаются, пульсируют. Добавил третий палец, растянул её, язык бил по клитору без остановки. Она кончила быстро и сильно: тело выгнулось дугой, крик перешёл в хрип, сок брызнул мне на подбородок, руки вцепились в мои волосы так, что было больно. Волна за волной — она билась подо мной, пока не обмякла, тяжело дыша.

Но я не дал ей передышки. Поднялся, стянул с себя остатки одежды, навис над ней снова. Член упёрся в её вход — горячий, мокрый, открытый. Она обвила меня ногами, притянула.

— Войди… сейчас… весь… до упора!

Я вошёл одним толчком — глубоко, до соединения лобками. Она вскрикнула, ногти впились в мою спину. Мы начали двигаться — жёстко, быстро, без нежности. Кровать скрипела, диван стучал о стену, её стоны смешивались с моими рыками. Я трахал её сильно, выходя почти полностью и вгоняя снова, чувствуя, как она сжимает меня внутри, как течёт всё сильнее. Она кусала меня за плечо, за шею, царапала спину, шептала грязное:

— Сильнее… разъеби меня… как тогда… как в тот первый раз…

Я перевернул её на живот, приподнял бёдра, вошёл сзади — ещё глубже. Рука скользнула вперёд, пальцы нашли клитор, тёрли его в такт толчкам. Она уткнулась лицом в подушку, крича в неё, зад подставляла выше, встречая каждый удар. Я шлёпнул её по ягодице — сильно, оставив красный след, и она застонала громче, попросила ещё. Второй шлепок, третий — кожа горела под ладонью.

Второй оргазм накрыл её внезапно: она замерла, потом задрожала всем телом, киска сжалась вокруг меня так сильно, что я едва не кончил. Но сдержался. Вытащил, перевернул её на спину, раздвинул ноги шире и вошёл снова — глядя ей в глаза. Она смотрела в ответ — безумно, жадно.

— Кончи в меня… — прошептала она. — Как тогда… заполни меня…

Я не смог сдержаться. Несколько сильных толчков — и я излился внутрь, глубоко, пульсируя, рыча от удовольствия. Она обняла меня ногами, прижала, принимая всё, пока я не обмяк на ней, тяжело дыша.

Мы лежали так несколько минут — потные, липкие, в полной тишине, нарушаемой только нашим дыханием. Потом она тихо рассмеялась мне в шею.

— Теперь точно сделаешь швы, братик. После такого — не откажешь!

Я не ответил. Только чувствовал, как сердце стучит, как её тело всё ещё дрожит подо мной, и понимал: я снова её. Полностью. Без остатка. ********

Остаток следующего дня прошел как в тумане. Операции, обходы, консультации — всё на автомате. Голова была забита ею: запахом жасмина в номере отеля, её стонами, тем, как она сжималась вокруг меня в конце. В перерывах между делами я зашёл в процедурную, потом в операционный блок. Тихо, незаметно набрал всё необходимое: пару упаковок тонкого, рассасывающегося шовного материала, антисептики, местный анестетик, пару одноразовых скальпелей, стерильные перчатки, маленькие ножницы. Всё уместилось в обычный пластиковый контейнер, который я спрятал в личный шкафчик в ординаторской. Руки не дрожали — я же хирург, привык к точности. Но внутри всё кипело от смеси ужаса и предвкушения.

Вечером следующего дня, когда дежурство уже входило в спокойную фазу, дверь ординаторской тихо открылась. Мелисса. В коротком бежевом пальто, под которым виднелось облегающее платье цвета шампанского, на каблуках, с двумя большими ланч-боксами в руках. Аромат жареного мяса и специй мгновенно заполнил комнату.

— Ужин тебе принесла, братик, — улыбнулась она привычно-надменно. — Не дам тебе голодать перед важным делом.

Она поставила коробки на стол, сняла пальто — под ним платье было с глубоким вырезом на спине, почти до поясницы. Села напротив, открыла контейнеры: плов с бараниной, свежие овощи, лепёшки, бутылочка красного вина, даже пластиковые бокалы.

— Ешь, — приказала мягко. — А я пока расскажу, где была эти пять лет. Ты же хочешь знать?

Я кивнул, не в силах отвести взгляд. Мы ели молча первые минуты, потом она начала говорить — спокойно, без сожаления, будто отчитывалась о удачной карьере.

— Сначала Питер. Приехала с тремя тысячами в кармане и рюкзаком. Сняла комнату на окраине, работала официанткой в одном модном баре на Рубинштейна. Там и поняла правило: если хочешь вверх — не стесняйся. Первый серьёзный мужчина был владелец того бара. Сорок пять лет, женат, но щедрый. Купил мне квартиру-студию, одевал, водил по ресторанам. Я была с ним год. Училась: как говорить, как одеваться, как держать себя так, чтобы мужчины теряли голову.

Она отпила вина, облизнула губы.

— Потом Москва. Через знакомых попала в event-сферу — организация закрытых вечеринок для богатых. Там уже другой уровень. Депутат один, женатый, конечно, вывез меня в Ниццу, подарил первые серьёзные украшения. Потом нефтяник из Тюмени — тот вообще снял для меня пентхаус на Патриарших, на два года. Я не спала с кем попало, Матвей. Только с теми, кто мог дать что-то: связи, деньги, возможности. И всегда на моих условиях...

Я молчал, жевал плов, но вкус почти не чувствовал.

— Потом Дубай. Там познакомилась с людьми Аскара. Его семья часто бывает в Эмиратах — бизнес, недвижимость. На одной яхте в прошлом году он меня заметил. Двадцать восемь лет, красивый, избалованный, но искренне влюбился. Родители сначала косились — русская, без рода-племени. Но я умею нравиться. Мать его, теперь зовёт «дочкой», отец одобрил. Они думают, я из хорошей семьи, просто «современная девушка, путешествовала». Никто не копал глубоко — я же не дура, следы заметала.

Она наклонилась ближе, положила руку мне на колено под столом.

— Всё, что у меня есть сейчас — квартира в Питере, машина, украшения, поездки — заработано вот этим, — она провела пальцем по своей шее, ниже, к вырезу платья. — И мозгами. Я не шлюха, Матвейка. Я инвестировала в себя. И теперь почти у цели. Осталась одна мелочь — эта чёртова плева!..

Её рука поднялась выше по бедру, сжала.

— Ты ведь всё приготовил, да?

Я кивнул, горло пересохло.

— Завтра вечером, — сказал я тихо. — После моей смены. Я подготовлю всё. Местная анестезия, стерильно.

Она улыбнулась — победно, тепло, почти нежно.

— Мой хороший! Ну а теперь поели, теперь можно и поспать, — протянула Мелисса с ленивой, порочной улыбкой, отставляя пустой ланч-бокс. — Я со вчерашнего всё не могу успокоиться… Как вспомню твои руки, твой язык между ног — сразу мокрая. Возьмёшь меня, братик? Пока ещё можно внутрь?..

Она не ждала ответа. Пальцы уже скользнули под подол платья, ловко стянули тонкие кружевные трусики вниз — они соскользнули по чулкам и упали на высокие сапоги. Мелисса повернулась ко мне спиной, опёрлась ладонями о стол, слегка прогнулась и расставила длинные ноги в блестящих сапогах на тонкой шпильке. Платье задралось само, обнажив идеальную попку и влажную, уже раскрытую киску — губы набухли, блестели в тусклом свете лампы. Я встал, щёлкнул замком на двери ординаторской — тихо, но отчётливо. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно в коридоре. Подошёл сзади, расстегнул брюки одним движением — член вырвался наружу, твёрдый до боли, головка уже мокрая. Я взял её за бёдра — кожа горячая, гладкая — и без предисловий вошёл одним сильным толчком.

Мелисса выдохнула громко, почти вскрикнула, впиваясь пальцами в край стола.

— Да… вот так… глубже, братик…

Я вошёл до упора — тесно, горячо, она была вся мокрая, обволакивающая. Стал двигаться сразу жёстко, без раскачки: выходил почти полностью и вгонял снова, до самого конца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня каждым толчком. Её спина выгнулась сильнее, голова запрокинулась, волосы рассыпались по плечам. Сапоги на шпильке заставляли её стоять чуть на цыпочках, попка подалась выше — идеальный угол, чтобы входить ещё глубже. Одной рукой я собрал её волосы в кулак, оттянул голову назад, другой — обхватил грудь под платьем, сжимая сосок через тонкий бюстгальтер. Она стонала в такт моим движениям — низко, хрипло, не сдерживаясь:

— Сильнее… трахай меня сильнее… как будто в последний раз…

Я ускорился. Стол скрипел, ланч-боксы подпрыгивали, пара листов с историями болезни слетели на пол. Я шлёпнул её по ягодице — резко, отчётливо, кожа мгновенно покраснела. Она вздрогнула, застонала громче, подалась навстречу.

— Ещё… да, вот так…

Второй шлепок, третий. Я чувствовал, как она течёт всё сильнее — влага стекала по моим бёдрам, по её ногам, оставляя мокрые следы на чулках. Пальцы моей руки скользнули вперёд, нашли клитор — набухший, твёрдый — и начали тереть его быстро, круговыми движениями. Она задрожала, стенки внутри сжались судорожно.

— Матвей… я сейчас… кончу… не останавливайся…

Я не остановился. Трахал её жёстко, глубоко, чувствуя, как головка упирается в самую глубину при каждом толчке. Она кончила внезапно и сильно: тело напряглось, ноги в сапогах задрожали, крик вырвался глухой, зажатый зубами — она прикусила себе руку, чтобы не орать на всю больницу. Внутри всё пульсировало, сжимало меня волнами, сок брызнул по моим бёдрам.

Я не выдержал — ещё несколько резких толчков, и кончил следом: глубоко, до самого конца, изливаясь внутрь горячими толчками. Она приняла всё — прижалась назад, вращая бёдрами, выжимая меня до последней капли.

Мы замерли так на несколько секунд: я внутри неё, она — опираясь на стол, оба тяжело дыша. Потом я медленно вышел. Сперма тут же потекла по её ногам, оставляя белые дорожки на чёрных чулках.

Мелисса выпрямилась, повернулась ко мне, глаза блестели, губы припухли. Наклонилась, поцеловала меня — медленно, глубоко, пробуя себя и меня на моих губах.

— Хороший мальчик, — прошептала. — Завтра вечером я приеду. И ты сделаешь мне эти швы. А потом… потом мы ещё раз проверим, всё ли на месте

.Она подняла трусики, не надевая, промокнула ними промежность. Затем сунула в карман пальто, поправила платье и вышла — спокойно, с прямой спиной, будто ничего не было.

Я остался стоять, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как сперма стекает по моей ноге, и понимая: завтра я сделаю то, о чём буду жалеть всю жизнь. И всё равно сделаю. ******

Я не стал делать это в больнице — слишком рискованно, слишком близко к коллегам и этике, которую я и так уже растоптал. Вместо этого мы встретились в её номере в «Гранд-Авроре» вечером после моей смены. Я приехал с контейнером в сумке: шовный материал, антисептики, скальпели, анестетик, перчатки, стерильные салфетки. Всё, что нужно для этой безумной процедуры. Мелисса открыла дверь в том же белом халате, что и вчера, но без улыбки — лицо серьёзное, чуть бледное, глаза блестят от смеси возбуждения и страха.

— Давай начнём, братик, — сказала она тихо. — Пока не передумала...

Мы прошли в спальню. Она расстелила на кровати несколько больших гостиничных полотенец и стерильные салфетки из моей сумки — белые, как снег за окном. Села на край, потом легла, раздвинув ноги широко, как в гинекологическом кресле. Колени согнуты, ступни на матрасе. Плотно прижатые к простыне полотенца слегка шуршали под ней. Между ног — всё то же знакомое: гладко выбритая, розовая, с лёгким блеском от возбуждения или нервов. Она была готова — без трусиков, халат распахнут, обнажая грудь и живот.

Я обливаясь потом — не от жары, а от напряжения, от осознания, что делаю что-то запретное, — надел перчатки, разложил инструменты на стерильной подставке из салфеток. Лампа на прикроватном столике давала яркий свет, я добавил фонарик от телефона для точности. Вколол местный анестетик — лидокаин, пару уколов по краям, чтобы онемело. Она поморщилась, но не пикнула.

— Лежи спокойно, Мэл, — сказал я хрипло. — Это будет больно, несмотря на анестезию. Кровь пойдёт, немного...

Она кивнула, уставившись в потолок, руки растягивали полове губы в стороны.

— Так держи, не отпускай!

Я начал. Сначала антисептик — пропитал марлей, провёл по всей области, чувствуя, как она вздрагивает от холода. Потом в руки лёг скальпель — стерильный, одноразовый. Им я аккуратно иссекал рваные края лоскутков оставшейся плевы, а затем, стягивал соседние хирургической нитью. Кровь выступила не ручьём, но каплями, ярко-алыми, сочилась на салфетки под ней. Они впитывали её быстро, но пятна росли по мере того как все новые и новые края интимной плевы подвергались процедуре. Я собирал их — тонкие, эластичные лоскутки ткани — пинцетом, подтягивал их ближе, а потом прихватывая шовной иглой по живому.

Нить — рассасывающаяся, тонкая, как паутина. Я прихватывал стежками: игла входила в ткань ощутимо, несмотря на анестезию, потом в соседний краешек, и стягивалась узлом. Муторная долгая кропотливая работа, где требовалось минимум четверо рук. Но я умудрялся справляться в две. Мелисса тоже держалась мужественно. Каждый стежок — как укол в живое: она корчилась, бёдра дёргались, но она молчала, кусая губу до крови. Процесс был обратным дефлорации — той, что мы пережили тогда: вместо разрыва — стягивание, вместо порыва страсти — холодная точность и застилающий глаза пот со лба. Но тоже кровавый, болезненный, но с металлическим запахом крови в воздухе, смешанным с антисептиком и её естественным мускусом.

— Ты ощущаешь значимость момента? — прошептала она вдруг, голос надломленный, лицо искажённое гримасой боли, когда я затягивал очередной шов. Она тяжело вздохнула, пальцы на половых губах уже дрожали от напряжения. Я замер на секунду, подняв глаза на сестру.

— Ощущаю, — выдохнул я. — Это как… закрыть дверь, которую мы открыли вместе. Обнуление истории...

Она коротко рассмеялась — хрипло, прерывисто, несмотря на боль.

— Романтик ты мой… Продолжай. Ещё немного — и я снова девственница. Благодаря тебе.

Я продолжил. Ещё несколько стежков — и всё. Стянул края аккуратно, чтобы не было стеноза, но достаточно, чтобы выглядело правдоподобно. Кровь почти перестала, я еще промокнул салфетками, и наглухо затампонировал вход. Она лежала неподвижно, дыша тяжело, ноги всё ещё раздвинуты, но теперь с лёгкой дрожью.

— Всё, — сказал я наконец, снимая перчатки. — Не вставай резко. Отдыхай. Через неделю швы рассосутся. Но секс возможен, не раньше, чем через две.

Она повернула голову, посмотрела на меня — глаза усталые, но довольные.

— Спасибо, братик. Ты мой герой. А теперь… ляг ко мне. Просто полежим.

Я лёг рядом, обнял её осторожно, чувствуя запах крови и жасмина. И подумал: это конец? Или только начало чего-то ещё более запутанного?..

Она прижалась ко мне спиной, положила мою руку себе на живот, чуть ниже повязки — там, где кожа была горячей и гладкой. Минуту мы молчали, слушая только своё дыхание и далёкий шум города за окном.

— Знаешь, — тихо сказала Мелисса, не поворачиваясь, — я всё время думаю… мы ведь любили друг друга! Но как? Как брат с сестрой? Или как любовники?

Я проглотил ком в горле.

— И то, и другое, наверное. Сначала как родственники. А потом… потом всё смешалось. Я не мог разделить.

Она хмыкнула тихо, пальцы её переплелись с моими.

— А я могла. Для меня ты всегда был сначала мальчиком, в которого я влюбилась ещё в тринадцать. А потом уже братом. Запретным фруктом. Самым сладким...

Повисла пауза. Она повернулась ко мне лицом, глаза блестели в полумраке.

— А ты… вспоминаешь меня, когда с Мариной?

Вопрос ударил прямо в солнечное сплетение. Я хотел соврать, но не смог.

— Да, — выдохнул я. — Иногда. Особенно… когда она сверху. Или когда я сзади. Твои стоны в голове. Твой запах. То, как ты всегда требовала сильнее.

Мелисса улыбнулась — медленно, порочно.

— А кто лучше, братик? Скажи честно. Я или она?

Я смотрел на неё: на припухшие губы, на грудь, поднимающуюся под халатом, на ноги, всё ещё слегка раздвинутые из-за повязки.

— Ты, — сказал я хрипло. — Всегда ты! С ней… нежно, тепло... С тобой — как пожар. Я сгораю.

Она прижалась ближе, губы коснулись моего уха.

— И я сгораю. Даже сейчас, когда больно. Хочу тебя снова. Несмотря ни на что.

Её рука скользнула вниз, обхватила меня через брюки — я уже "стоял", твёрдый, пульсирующий. Она сжала, медленно провела вверх-вниз.

— Возьми меня сзади, в попу... — прошептала. — Осторожно. Я выдержу...

Я не сопротивлялся. Хотя даже мысли никогда не допускал, что она могла научиться и этому виду удовольствия. Перевернул её на бок, сам лёг сзади, прижался всем телом. Халат задрался, я сдвинул повязку в сторону — аккуратно, чтобы освободить анус. Она была возбуждённой, несмотря на боль, несмотря на кровь. С тумбочки подала мне анальную смазку. Значит всё предусмотрела заранее... Я вошёл медленно, сзади, обнимая её за грудь, губы у её шеи. Чмокнул её у ушка.

Она выдохнула тихо, почти застонала — от смеси боли и удовольствия:

— Да… вот так… медленно…

Я двигался неторопливо, неглубоко, чувствуя, как она сжимает колечко вокруг меня — теснее обычного влагалища. Она подалась назад, встречая каждый толчок, рука её легла мне на бедро, прижимая сильнее.

— Я твоя, Матвейка… и всегда была… — шептала она прерывисто. — Даже когда уезжала. Даже с другими. Никто не доводил меня так, как ты...

Я ускорился чуть-чуть — насколько позволяла осторожность. Рука скользнула к её клитору, под повязку. Пальцы нашли его, начали тереть медленно, круговыми волнами. Она задрожала, стоны стали выше.

— Кончу… сейчас… с тобой внутри… ааа...а...

И кончила — тихо, судорожно, тело сжалось, волны пробежали по ней, передаваясь мне. Я последовал почти сразу — глубоко, прижимаясь к ней всем телом, изливаясь внутрь, чувствуя, как она принимает меня целиком.

Мы лежали так долго — сплетённые, потные, в запахе крови, секса и жасмина. Она повернула голову, поцеловала меня в губы — медленно, нежно.

— Удивлён?.. понимаю... но знай Матвейка, жизнь многому учит! И не всегда правильному...

Я промолчал, переваривая случившееся и сказанное ею.

— Это не конец, братик, — прошептала она. — Это только начало... Я могла бы остаться в городе. Надолго...

И я понял: она права. Мы снова в пропасти! И на этот раз прыгнули вместе... Но она продолжила:

— Я не хочу искалечить несколько судеб... Да, мы с тобой заложники нашей любви и страшного Греха! Но при чем здесь они, наши родные люди?.. У тебя есть жена и скоро будет ребёнок. У меня появилось то, к чему я стремилась все эти пять лет! Он любит меня и готов на всё! Я просто не должна рушить всё это и кстати твоё будущее, даже в большей степени! Наверное это мой эгоизм... но я больше прагматична, нежели аферистка. Давай оставим всё как есть...

Она улетела. Даже не попрощавшись... Но это в её манере. Через пару дней, я пробовал ей позвонить... Номер не активен. А через пол года, когда я уже стал отцом, пришло смс с незнакомого номера: "у меня всё отлично, наш план сработал и вчера наконец, показало две полоски"...

Ну что же, я был тоже рад за свою взбалмошную, но такую любимую сестру!