Глава 5. Возвращение к себе

В мире, где правили железные королевы, для старшего коридорного слуги Вадима не существовало большей чести, чем умереть у ног своей Госпожи. Смерть в его понимании была не трагедией, а высшей формой служения, актом, стирающим все прошлые провинности и навеки закрепляющим имя раба в памяти повелительницы.

Покушение на генерала Анну Домнину организовали молодые офицерши из радикальной фракции «Дочерей Нового Рассвета», видевшие в старой вояке символ устаревшего, но всё ещё жёсткого режима. Всё произошло стремительно, когда генерал возвращалась с ужина в свой люкс. Выстрел прозвучал из-за угла коридора. Анна Домнина, с её фронтовым опытом, инстинктивно рванулась в укрытие, но её подвела раненная в прошлом нога.

Вадим увидел всё. Он стоял в своей служебной нише, ожидая приказа. Он увидел вспышку в темноте, фигуру в офицерской шинели с дымящимся стволом, замедлившееся движение генерала. Мысли не было. Был лишь кристально чистый, отточенный годами рабства инстинкт: Госпожа в опасности.

Он не бросился. Он упал. Стремительным, отработанным движением телохранителя (а разве не этим он и был в её глазах в последние дни?) он закрыл её собой. Грохот выстрела слился с глухим, влажным хлопком, когда пуля вошла ему в спину чуть ниже левой лопатки и, разорвав ткани и мышцы, наткнулась на ребро, изменила траекторию и разворотила сердце.

Он не почувствовал боли. Лишь мощный толчок, будто от удара кувалдой, и стремительную потерю сил. Его колени подогнулись, и он осел на пол роскошного ковра, уже мертвея, но падая так, чтобы не задеть генерала. Его последним осознанным взглядом были не глаза убийцы, не паника вокруг, а строгие, лакированные туфли Анны Домниной, в сантиметрах от его лица. На губах у него застыла не боль, а странное, умиротворённое выражение. Он умер так, как должен был умереть слуга в этом мире – героически и униженно, как щит, как живой барьер. У ног.

Потом была тьма. Безвременная, беззвёздная, абсолютная.

Очнулся Андрей в своём теле в нашем мире.

Он дёрнулся, сел на кровати, дико хватая ртом воздух. Ладонь инстинктивно прижалась к груди, к месту, где секунду назад (или века?) бушевала агония разорванного сердца. Под пальцами была лишь целая кожа, привычное биение собственного, здорового сердца. В комнате пахло кофе и пылью – знакомые запахи его дачи. За окном кричали сороки, а не фанфары посмертного триумфа.

Он был дома. В своём теле. Андрей Пахомов, бригадир уборщиков, муж Наташи, зять Марины Алексеевны. Вернулся.

Первые часы были похожи на тяжёлое похмелье после той жизни в чужой шкуре. Он ходил по дому, касаясь предметов, как слепой, проверяя реальность. Руки дрожали. В голове гудело эхо двух жизней: одна – с унижением, болью, но и с чёткой, железной иерархией; другая – с «свободой», которую он так и не успел понять до конца, но уже успел изрядно испортить действиями Вадима.

Проблема первая: Алла Владимировна.

Мысль о ней вызывала не возбуждение, а холодный ужас. В его сознании, в сознании Андрея, эта женщина была начальницей, строгой и капризной директоршей. Но её тело помнило другое. Помнило прикосновение её полных ног, запах её кожи, её смущённый и властный взгляд. И она помнила «его». Того идеального, поклоняющегося слугу, который целовал её туфли и покорялся её воле. Этот «он» обещал ей «приходить всегда, когда позовут».

Что теперь? Прийти и сказать: «Извините, у меня было временное помешательство, теперь я в порядке и больше ноги целовать не буду»? Она сочтёт его сумасшедшим, обидится, разозлится. Она может донести Оксане Владимировне, уничтожить его карьеру. Или, что ещё хуже, она может захотеть продолжить. И как тогда быть Андрею? Он не Вадим. Унижаться и служить по-настоящему он не готов. Но и отказываться от женщины, которая, по сути, стала его любовницей (пусть и в теле, и в сознании другого), и от дополнительного, очень хорошего заработка – глупо.

Нужна стратегия. Нужно превратить эту угрозу в возможность. Мягко, постепенно изменить правила игры. Перевести отношения из плоскости «Госпожа-раб» в плоскость «заказчик-исполнитель» или даже «любовники на равных». Смоделировать «посттравматический синдром» после того удара молнией? Сказать, что эйфория прошла, но глубокое уважение и благодарность остались? Это рискованно, но иного выхода нет.

Проблема вторая: Наташа и Алексей.

Здесь всё было ещё запутаннее. Вадим, в его теле, успел не только «простить» Наташе её прошлые измены, но и спровоцировать новую – своей выходкой с матерью. Андрей вернулся в момент, когда жена уже перешла Рубикон и возобновила связь на стороне. Причём сделала это из мести и чувства предательства, которое он же и вызвал.

Просто прийти и заявить права? Устроить скандал? Это вернёт его к ситуации до «удара молнией», только хуже – теперь у Наташи есть веский аргумент: «Ты сам начал! Ты с моей матерью!». А что он сможет ответить? «Это был не я»? Ему не поверят.

Нужно было действовать тоньше. С одной стороны, надо было дать Наташе понять, что её месть замечена и больно ранила. Не словами, а действиями – холодностью, отстранённостью, глубокой (искренней!) печалью в глазах. С другой – нужно было постепенно, без напора, возвращать в отношения то, что так цепляло её в «новом» Андрее-Вадиме: предупредительность, нежность, абсолютное внимание. Но без рабского поклонения. С достоинством. Чтобы она сама начала сравнивать: страстный, но простоватый Алексей и... загадочный, глубокий, «исправившийся» муж, в котором просыпается сильная, но контролируемая мужественность.

А ещё была Марина Алексеевна. С ней нужно было выстроить абсолютно чёткие, дистанцированные, но уважительные отношения. Никаких намёков, никаких двусмысленностей. Только вежливость и сыновняя почтительность.

Андрей встал, подошёл к окну. В его мире не было генералов, отдающих приказы, и рабов, закрывающих их грудью от пуль. Не было чётких правил, прописанных в учебниках истории с королевами. Здесь был хаос чувств, амбиций, скрытых обид и сложных социальных игр. И ему предстояло в них выжить, используя опыт двух миров. Опыт выживания в абсолютной тирании и... опыт обольщения через покорность, который он унаследовал как нежеланное, но мощное оружие.

Первым делом – Алла Владимировна. Нужно было назначить встречу. Не в её доме. На нейтральной территории. И начать сложную, опасную игру по переписыванию сценария. А затем – вернуться домой и начать самую важную битву в своей жизни – битву за свою жену, свой брак и своё новое, спутанное «я» в этом старом, но таком непривычно сложном мире.

Встреча с Аллой Владимировной: перезагрузка правил.

Андрей назначил встречу не в её доме, а в тихом, дорогом ресторанчике с закрытыми ложами. Это был его первый ход — смещение поля боя на нейтральную территорию. Алла Владимировна пришла, одетая с небрежной роскошью, её взгляд светился смесью любопытства и уже привычной властности.

Они говорили о чём-то незначительном, но напряжение висело в воздухе густым сиропом. Наконец, после десерта, она откинулась на спинку дивана в их ложе и, играя ложечкой, спросила прямо:

— Ну, что, Андрей Игоревич? Мои туфли по тебе скучали...

Это был тест. Вызов.

Андрей почувствовал, как внутри него сталкиваются два человека. Один — свободный, гордый, готовый сказать «нет». Другой — выдрессированный раб, для которого этот ритуал был ключом ко всему. И третий, новый, сплавленный из двух, холодно оценивал ситуацию. Отказаться — значит всё разрушить, спровоцировать гнев и, возможно, месть. Согласиться на старых условиях — навсегда остаться в этой роли.

Он медленно встал. Не с покорностью Вадима, а с какой-то торжественной, почти театральной грацией. Он опустился на одно колено перед её креслом. Взгляд его был не опущен, а приподнят, встречаясь с её глазами. В нём читалась не покорность, а выбор. Сложный, мучительный выбор.

— Они — шедевр, — тихо сказал он, беря её изящную лодочку на шпильке. И, не отрывая взгляда от её лица, поднёс её к губам. Его поцелуй был не рабским припаданием, а рыцарским жестом, полным вызова и странной нежности. Это был поцелуй не туфли, а женщины, которая в эту туфлю обута.

Алла Владимировна затаила дыхание. Это было не то, чего она ожидала. Это было... лучше. Гораздо лучше. В этом жесте была дерзость, было признание её власти, но не её тотального превосходства. В её глазах вспыхнул не просто интерес, а азарт.

Оказавшись позже в номере отеля, который она с лёгкостью сняла, правила продолжили смещаться. Когда она попыталась отдать привычный приказ, лёжа на спине, Андрей не подчинился сразу. Он взял её сильными руками, перевернул, прижал к матрасу, войдя в неё сзади с той самой «альфа»-напористостью, о которой он лишь читал в статьях о доминировании в этом мире. Это было не грубо, но властно. Он «брал» её, а не служил. И к его удивлению, она не сопротивлялась. Напротив, её стоны стали громче, отдача — полнее. Ей понравилась эта борьба, эта узурпация её же власти, пусть и временная.

Но когда всё закончилось, и они лежали в поту и смешанных запахах, она обернулась к нему, и в её глазах снова вспыхнула привычная искра хозяйки положения.

— Ну же, — прошептала она влажно. — Подчисти за собой. Ты же мой... хороший мальчик.

Фраза «хороший мальчик» ударила его, как хлыст. В ней было смущающее сочетание снисходительности и похоти. Инстинкт Вадима, глубоко зашитый, отозвался немым требованием подчиниться. Разум Андрея кричал от протеста. Но холодный стратег внутри уже всё взвесил. Полный отказ сейчас — это шаг назад, возможно, разрыв. Это было нецелесообразно. Это была цена за то, чтобы остаться в игре и продолжить её менять.

Стиснув зубы, с ненавистью к себе и к той части своей души, которая с готовностью склонялась, он сделал то, о чём она просила. Но в его действиях не было ни прежнего благоговения, ни рабского усердия. Это было холодное, техническое исполнение неприятной обязанности. Как мытьё пола после тяжёлой работы. И Алла Владимировна это почувствовала. Она не сказала ничего, но её удовлетворённая улыбка немного потухла. В воздухе повисло новое, незнакомое напряжение. Родился «непокорный альфа-раб» — существо, которое служит, но не преклоняется, подчиняется, но не растворяется. И это заинтриговало её ещё больше, чем прежняя абсолютная покорность.

Тихие игры с тёщей.

С Мариной Алексеевной всё было проще и сложнее одновременно. Они заключили молчаливое перемирие. Она делала вид, что не помнит того странного вечера на веранде. Он делал вид, что не был тем человеком, который опускался перед ней на колени. Общение свелось к вежливым, немного отстранённым фразам за столом.

Когда пришло время уезжать с дачи в город, Андрей собирал вещи в машину. Марина Алексеевна вышла на крыльцо проводить.

— Ну, счастливо, Андрей. Наташ, не гони сильно.

— Спасибо, Марина Алексеевна, постораюсь, — сказал он, оборачиваясь. И тут, совершенно неожиданно для себя, он сделал шаг к ней, взял её протянутую для прощального пожатия руку, и, склонившись, коснулся её губами.

Жест был светским, почти старомодно-галантным. Но в момент, когда его губы коснулись её кожи, в мозгу, как удар тока, взорвалась чужая, навязчивая мысль: «Лучше бы ногу...».

Он резко выпрямился, едва скрывая дрож. Марина Алексеевна тоже слегка отпрянула, её щёки покрылись лёгким румянцем. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое — не гнев, не испуг, а быстро погашенная вспышка того самого запретного любопытства, которое он видел у неё в окно той ночью.

— Ну вот... тоже мне, кавалер, — пробормотала она смущённо и быстро ушла в дом.

Андрей сел в машину, чувствуя, как дрожат его руки. Это было вторжение. Чужое, тёмное, извращённое «я» продолжало жить в нём, прорываясь в самые неподходящие моменты. С этим нужно было что-то делать. Бороться. Или... научиться контролировать.

Битва за Наташу: новая стратегия.

Дорога в город прошла в напряжённом молчании. Наташа смотрела в окно, её поза была закрытой. Она явно ждала сцен, допросов, может, даже нового униженного покаяния. Но Андрей молчал. Он вёл машину сосредоточенно, его лицо было серьёзно и немного печально. Он не спрашивал, как прошла её суббота. Он не пытался заговорить.

Дома он не стал, как раньше, бросаться готовить ужин или предлагать массаж ног. Он прошёл в гостиную, сел в кресло, уставившись в пустоту. Изображал ли он отчаяние? Нет. Он его и чувствовал — гнетущий груз двух жизней, хаоса, который нужно было упорядочить.

Наташа, в конце концов, не выдержала.

— Ты чего такой мрачный? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе звучала обычная раздражённость, а не тревога.

Он медленно повернул к ней голову. Его взгляд был уставшим, глубоким, лишённым прежней «вадимовой» покорности или «андреевой» привычной тупости.

— Я думаю, — сказал он тихо. — О нас. О том, во что мы превратились. И о том, какую чудовищную ошибку я совершил.

Он не назвал её ошибку. Он назвал свою. Это был ход конём.

— Какую? — насторожилась Наташа.

— Я перепутал служение с любовью, — сказал он, и это была правда, выстраданная в двух мирах. — Я думал, что если буду твоим рабом, то заслужу тебя обратно. Это была глупость. Унизительная для нас обоих. Я оскорбил и тебя, и твою мать этим... шоу. И я прошу у тебя прощения. Не как раб, а как муж, который осознал, что был идиотом.

Он не встал на колени. Он сидел, глядя на неё, и его раскаяние казалось подлинным, взрослым, не театральным.

В голове у него пронеслась цитата, родившаяся на стыке двух реальностей: «Если женщина не права – попроси у неё прощения». И тут же, как эхо из глубин, добавил настойчивый, сладостный шёпот: «На коленях!»

Андрей внутренне содрогнулся от этого голоса, но подавил его. Нет. Не сейчас. Не так.

Наташа молчала, поражённая. Она ждала всего чего угодно, но не этой тихой, сконцентрированной боли и такого странного, зрелого прозрения.

— А Алексей? — вдруг вырвалось у неё, и она тут же покраснела, поняв, что сама всё подтвердила.

Андрей не стал устраивать сцену. Он лишь грустно улыбнулся.

— Я думаю, он был частью моей же ошибки. Частью моей глупой попытки купить твою любовь унижением. Больше я так не буду. Я либо твой муж, либо никто. И если ты решила, что я — никто... — он развёл руками, и в этом жесте была не манипуляция, а настоящая усталость и горечь.

Он встал и пошёл в спальню, оставив её одну в гостиной. Он не ломался, не требовал. Он отступил, дав ей пространство, но чётко обозначив новые границы: больше не раб. Муж. Или конец.

Это была рискованная ставка. Но он играл на опережение, используя её чувство вины (за Алексея), её смятение (от его трансформации) и ту самую, не до конца осознанную тоску по настоящей силе, которую она мельком увидела в нём в саду с розгой, но которая теперь проявлялась в иной, более твёрдой форме.

Лёжа в одиночестве на краю кровати, Андрей слушал тишину квартиры. Внутри него бушевала гражданская война между Андреем и призраком Вадима. Но он знал одно: чтобы выжить здесь, в этом сложном, запутанном мире, ему придётся создать новую личность. Такую же гибкую и выносливую, как у Вадима, но с костяком из стали, позаимствованным у самого себя. И первый раунд этой войны он только что выиграл. Теперь нужно было ждать ответного хода Наташи. И готовиться к следующему витку сложных, опасных и таких необходимых игр — с Аллой Владимировной, с работой, с самим собой.

Глава 6. Временная капитуляция

Ответ Наташи не заставил себя ждать. Женщина решилась, она сказала Андрею, что он ей понравились изменения, которые в нём произошли, ей хотелось бы чтобы они закрепились в нём. Он же пообещал, что будет её рабом, что будет исполнять все её прихоти. Вот такой муж ей и нужен. Такой нежный и заботливый ей по нраву. Она Госпожа, а он раб, а значит не смеет её ревновать. Тем более, что Алексей это не по любви, это просто для секса и скоро она даст ему отставку. Ну, может быть потрахается еще пару раз. Опять же если Андрей будет с ней ласков и докажет свою любовь. И больше не будет ей изменять. А для того, чтобы контролировать его она предлагает ему купить для себя мужской пояс верности. И вот если он пойдёт на этот шаг она продолжит считать его мужем и не подаст на развод. Поскольку Андрей в теле Вадима уже был знаком с тем, что представляет собой пояс мужской верности, то он выбрал его, а не разрыв с женщиной которую искренне любил.

Но покупка мужского пояса верности в интернет-магазине товаров для БДСМ стала для Андрея самым унизительным и сюрреалистическим опытом в его жизни. Он сидел перед монитором, ощущая, как горит его лицо, и проклинал день, когда позволил себе ту роковую измену. Каждый клик мышкой — по страницам, пестрящим стальными обручами, замками и описаниями уровней «безопасности» — отдавался в его душе глухим стуком собственного падения.

Он выбрал модель «для новичков» — относительно лёгкий, с гибкой основой и небольшим замком. «Как собачий ошейник», — мелькнула в голове мысль, от которой его затошнило.

Посылка пришла в нейтральной упаковке. Вскрывая её на кухне, под пристальным, холодным и одновременно заинтересованным взглядом Натальи, он чувствовал себя как на экзекуции.

— Ну что, примеряй, — сказала она без улыбки. Её тон был деловым, как будто речь шла о новой занавеске для душа.

Андрей молча взял холодные стальные детали и ушёл в ванную. Процесс надевания оказался нелепым, неудобным и жутко унизительным. Металл, холодный и чужой, сомкнулся на нём, защёлкнувшись тихим, но зловещим щелчком. Он взглянул на себя в зеркало. Не мужчина, не любовник, не муж. Нечто стеснённое, запертое, контролируемое.

— Раб, — прошептал внутренний голос.

Он вышел к Наталье, не в силах поднять на неё глаза. Она медленно обошла его, изучающе, как покупатель изучает товар. Потом протянула руку.

— Ключ.

Маленький серебристый ключик лёг ей на ладонь. Она сжала его в кулак, и этот жест был красноречивее любых слов. Власть была теперь не метафорической, а абсолютно физической.

— Хорошо, — удовлетворённо сказала она. — Теперь мы можем попробовать начать всё заново.

Первые дни были странной смесью ада и облегчения. Ада — потому что каждое движение напоминало ему о его положении. Каждый раз, когда Наталья собиралась «встретиться с подругой» (а Андрей уже не сомневался, что это Алексей), он чувствовал, как холод металла будто проникает внутрь, сковывая не только тело, но и душу. Ревность, злость, обида клокотали в нём, но он давил их, как мог. Он не смел. Он обещал не ревновать. Он был рабом, а рабы не имеют прав на чувства.

Облегчение же было в другом. Ему больше не нужно было принимать решения в этой сфере. Вопрос «быть или не быть верным» был снят раз и навсегда. Железо решило его за него. Он был вынужден быть «нежным и заботливым», потому что любая вспышка недовольства могла привести к тому, что ключ так и не повернётся в замке. Его любовь, искренняя, но искалеченная, стала формой выживания и расчёта.

Он мыл посуду, готовил её любимые блюда, делал массаж ног, целовал руки и шептал слова обожания. И в его глазах, когда он смотрел на неё, поселилась новая, незнакомая Наташе глубина — смесь болезненной преданности, подавленной тоски и немого вопроса: «Довольно ли я страдаю? Доказал ли я свою любовь?»

Наталья же, получив всё, что требовала, впервые за долгое время чувствовала себя спокойно. Её власть была незыблема. Но странное дело — эта абсолютная власть начала терять свою сладость. Андрей стал слишком предсказуемым, слишком удобным. Его «доброта» была лишена былой дерзости и задора, которые когда-то её в нём привлекли. Это был добрый, послушный призрак её мужа.

И когда она возвращалась от Алексея, полная энергии и азарта от тайны (теперь уже совсем не тайной), её встречал всё тот же тихий, услужливый Андрей с чашкой тёплого чая. И в его слишком внимательном, слишком понимающем взгляде ей начинало чудиться молчаливое осуждение. Не словами — он не смел. Но самой своей покорностью, этим вечно запертым на замок немым укором.

Однажды ночью, после очередной её «встречи с подругой», Андрей, как обычно, прильнул к ней, ища хоть какого-то физического утешения, не связанного с сексом — просто прикосновения, подтверждения, что он ещё ей нужен. Она машинально погладила его по голове, как собаку, и вдруг с резкой отчётливостью осознала:

Она выиграла битву, но проигрывала войну за их отношения. Она добилась контроля, но убила страсть. Она заперла его тело, но не могла заставить его сердце биться так, как прежде. И самое ужасное — она сама уже не могла относиться к нему как к мужу. Он стал чем-то иным. Питомцем. Стражником своей же тюрьмы.

Маленький ключик в её шкатулке вдруг стал казаться не символом власти, а тяжёлым грузом ответственности и ледяного одиночества. Она победила. Но что, черт возьми, она выиграла?

Андрей же, чувствуя её отстранённость в этом жесте, просто закрыл глаза и прижался губами к её ладони. Он делал всё, как она хотела. Почему же этого было недостаточно? И в глубине его покорной души, под слоем покаяния и страха, начала медленно, исподволь, копиться новая, тёмная и опасная эмоция — обида. Обида раба на своего Госпожу, которая, получив полную власть, разучилась быть счастливой.

***

Приказ явиться к Алле Владимировне прозвучал как приговор. Это был не просто каприз начальницы, а часть негласного служебного долга, устоявшаяся годами традиция, от которой Андрей когда-то не спешил отказываться. Но теперь всё изменилось.

Когда он вошел в её кабинет с видом на старый парк, Алла Владимировна, ухоженная и уверенная в своей власти женщина уже ждала его с томной, знающей улыбкой.

— Андрюша, наконец-то. Я начала думать, ты меня совсем забыл, — протянула она, обводя его взглядом с головы до ног. — Оксана Владимировна говорит, ты стал каким-то... затюканным. Давай развеем твою хандру.

Андрей стоял, чувствуя, как под строгим костюмом холодный металл пояса будто сжимается сильнее, напоминая о своём присутствии. Раньше этот кабинет, этот запах дорогих духов и чувство запретного плода будоражили его. Сейчас всё вызывало лишь леденящий ужас.

— Алла Владимировна, я... я не могу. Простите. У меня дела, отчёт...

— Отчёты подождут, — она властным жестом махнула рукой, встала из-за стола и приблизилась. Её пальцы потянулись к узлу его галстука. — А вот я — не люблю ждать.

Андрей отшатнулся, как от огня. Это была первая в его жизни попытка уклониться от её ласк. В глазах Аллы Владимировны мелькнуло искреннее изумление, быстро сменившееся раздражением.

— Что это? — её голос потерял томные нотки, став резким. — Играешь в труднодоступного? Это не в твоём стиле, Андрей.

— Я просто... не в форме. Болен.

— Не похож. Ты похож на испуганного школьника. Это оскорбительно.

Её настойчивость переросла в раздражённый азарт. Её задело его сопротивление. Она решила взять ситуацию под контроль самым прямым образом. В порыве, смешанном из обиды, желания и властности, она ловко расстегнула его ремень и ширинку, собираясь прибегнуть к старому, безотказному методу.

И её пальцы наткнулись не на ожидаемую ткань, а на холодный, твёрдый, инопланетный объект. Она замерла. Потом, не веря своим глазам, отстранила ткань.

В тусклом свете настольной лампы блеснула сталь. Аккуратный, высокотехнологичный бандаж, облегающий его плоть, с маленьким, но надёжным висячим замком.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Лицо Аллы Владимировны преобразилось. Соблазнительная улыбка сползла, обнажив гримасу шока, отвращения и глубочайшего презрения. Она отпрянула, как от чего-то заразного.

— Что... что это за мерзость?! — выдохнула она, вытирая пальцы о шелк своего платья. — Это какой-то извращенческий хомут?!

Андрей молча, с пылающим лицом, поспешно застегивался, чувствуя себя полностью обнажённым и опозоренным.

— Вон! — прошипела она, указывая на дверь дрожащим пальцем. — Сию же минуту вон из моего кабинета! Я в жизни не видела ничего более унизительного и жалкого! Ты не мужчина, ты... ты вещь!

Исполненный стыда, Андрей почти выбежал из кабинета. Но самое страшное ждало его впереди.

Униженная и оскорблённая Алла Владимировна не стала терпеть такого позора молча. Она тут же набрала номер Оксаны Владимировны, его прямой начальницы.

— Оксана, дорогая, твой подопечный, этот... Андрей, я даже не знаю, как назвать... он в каком-то садомазохистском ошейнике ходит! Я хотела... ну, знаешь, как обычно, а он... у него там замок! Металлический! Это ненормально! Мне противно!

Оксана Владимировна выслушала взволнованную тираду, и на её строгом, всегда собранном лице медленно растянулась улыбка. Не добрая, а хищная, заинтересованная. Она нюхом опытного управленца учуяла новую, мощную рычаг влияния.

— Успокойся, Алла. Понимаю, шок. Спасибо, что поделилась. Я разберусь.

Вызов «на ковёр» к Оксане Владимировне пришёл через полчаса. Андрей вошёл, ожидая выговора за срыв «важных переговоров» с Аллой Владимировной. Но всё оказалось иначе.

Кабинет Оксаны Владимировны был аскетичен и холоден. Сама она сидела за массивным столом, изучая его бесстрастным, оценивающим взглядом.

— Ну, что, Андрей, — начала она без предисловий, — похоже, у нас открылись новые... организационные возможности.

Он молчал, опустив глаза.

— Алла Владимировна в истерике. Она считает тебя извращенцем. А я считаю иначе. — Она откинулась на спинку кресла. — Я считаю, что человек, добровольно носящий... э-э-э, устройство для контроля верности, — она с лёгким презрением выговорила эти слова, — это человек, привыкший к дисциплине. К чёткому исполнению приказов. К отсутствию лишних амбиций и постыдных слабостей. Раз уж твои слабости заперты на замок.

Андрей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это было хуже, чем крик. Это был холодный, аналитический расчёт.

— Встань на колени, — скомандовала Оксана Владимировна ровным, не терпящим возражений голосом.

Он вздрогнул, не веря своим ушам. Но что-то в её тоне, в её ледяном всеведении, сломало в нём последние остатки сопротивления. Он нехотя, скрипя всеми суставами души, опустился на колени на холодный паркет перед её столом.

С этого ракурса она казалась ему гигантской, божеством из полированного дерева и строгого костюма.

— Вот так. Так тебе и надо. Не мужчина, а послушный инструмент. Мне такие нужны, — она говорила, как бы размышляя вслух. — С завтрашнего дня ты переходишь в мой отдел на особых условиях. Будешь выполнять лично мои поручения. Самые сложные, самые срочные и, возможно, самые неприятные. Без права на отказ. Потому что я теперь знаю твою... особенность. И знаю, что человек, который позволил заковать себя в это, — она жестом указала в его сторону, — не посмеет ослушаться прямой приказ. Это будет твоя новая форма служебного долга. Ты понял меня, Андрей?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Унижение было полным и окончательным. Если дома он стал рабом по любви (или по страху потерять жену), то здесь, на работе, он только что официально стал рабом по службе. Его личная, самая постыдная тайна стала инструментом карьерного управления.

Оксана Владимировна смотрела на него сверху вниз, и в её глазах светилось удовлетворение. Она нашла идеального сотрудника: абсолютно управляемого, мотивированного страхом разоблачения и лишённого главной «слабости», мешающей работе — собственной воли и достоинства.

— Можешь идти. И помни: твоя производительность труда теперь напрямую зависит от моего впечатления о твоей... преданности. На всех уровнях.

Андрей поднялся с колен и вышел, шатаясь. Граница между домом и работой, между ролью мужа-раба и ролью сотрудника-раба, окончательно стёрлась. Он был теперь заперт в своей роли со всех сторон. И ключи были не у него.

***

Дом не стал убежищем. Возвращаясь после унизительного «посвящения» у Оксаны Владимировны, Андрей мечтал лишь об одном — спрятаться в тишине, лечь лицом в подушку и выключиться. Но тишины не было.

В прихожей пахло кожей и воском. Наталья стояла посреди гостиной, и в её руке, непринужденно свисая к полу, была длинная, гибкая, страшная в своей аутентичности нагайка. Плеть из тугой кожи с грузиком на конце. Не игрушка из секс-шопа, а настоящая казачья, купленная, как он позже узнает, в специализированном магазине исторической амуниции.

Её глаза блестели не здоровым возбуждением, а лихорадочным, почти истеричным огнём. Тоска по утраченной страсти, раздражение от его покорности, злость на саму себя — всё это искало выхода.

— Ты где пропадал? — её голос был непривычно высоким и напряжённым. — Ждала. Решила, что нам не хватает... остроты. Ты же хочешь доказать свою преданность? Не просто формально, замочком, а всей душой? Искупить всё?

Андрей замер, чувствуя, как леденеет всё внутри. Он видел это выражение раньше — у Оксаны Владимировны. Холодный расчёт, приправленный жестокостью.

— Наташ, нет... пожалуйста... — Его собственный голос прозвучал жалко и сипло.

— «Нет»? — она перебила его, и плеть в её руке словно ожила, слегка дёрнувшись. — Ты забыл, кто здесь принимает решения? Разденься. Ложись на диван. Это будет не игра, Андрей. Это будет настоящее наказание. За всё. Чтобы ты наконец прочувствовал.

Он пытался сопротивляться, умолять, но её воля, подкреплённая накопленной злостью и внезапно обретённым орудием, была несокрушима. Механически, как робот, он выполнил приказ. Холод кожи дивана прикоснулся к его груди. Он зажмурился, стиснул зубы и приготовился к боли.

Первый удар был похож на удар раскалённым прутом. Острая, режущая боль вспыхнула по коже, выжигая всё мысли. Он вскрикнул.

— Молчи! — последовала команда, и второй удар лёг чуть ниже, перехлёстывая первый.

Третий. Четвёртый. Кожа горела, рвалась. Боль перестала быть локализованной, она заполнила всё его существо, превратившись в белый, оглушительный шум. Мир сузился до свиста кожи в воздухе и следующего взрыва агонии.

На пятом ударе что-то внутри переломилось. Не физически — ментально. Тот самый тлеющий уголёк обиды, тот самый последний оплот его угасающего «Я» был разметан этой болью. Сознание, не выдержав двойного унижения — на работе и теперь здесь, в том месте, что должно было быть домом, — просто... отключилось. Он не почувствовал падения в темноту. Он стал этой темнотой.

Финал. Обратное перемещение

Темнота была иной. В ней не было ни боли, ни мыслей. Было лишь плавающее ощущение оторванности и далёкие, искажённые голоса.

«...фибрилляция! Дефибриллятор!»

«...осколок в миллиметре от аорты...»

«...держись, солдат, приказ генерала Домниной — вытащить любой ценой...»

Обрывки. Вспышки. Ощущение движения на каталке, ослепительный свет ламп операционной, жужжание аппаратов.

Сознание Вадима. Верного. Преданного. Солдата Женской Республики, который заслонил собой генерала Анну Домнину от осколков гранаты. Оказывается, вслед за пулей была ещё и граната. Что бы уж наверняка. Его тело было изрешечено, сердце — разорвано. Но его не отпустили. Генерал, железная женщина с глазами, полными редкой для неё боли, бросила все ресурсы, лучших врачей — и женщин, и мужчин (пришлось признать, что рука у хирурга-мужчины, профессора Игната, всё-таки точнее в микроскопических сосудах). Месяц. Целый месяц его тело, подключённое к лесу трубок и проводов, боролось на грани. Искали донора. Нашли — погибший в аварии автомобилист. Операция по пересадке длилась восемнадцать часов.

А потом... тишина. И пробуждение.

Первое, что он почувствовал — боль. Острая, жгучая, знакомая боль иссечённой кожи на ягодицах и бёдрах. Не глубокая, сокрушительная боль разорванного сердца в груди Вадима, а эта — поверхностная, позорная, бытовая. Он застонал и открыл глаза.

Над ним склонилось знакомое, но чуждое лицо. Наталья. В её глазах читались испуг, досада и остатки нерастраченной ярости. Она подносила к его носу ватку с едким, тошнотворным запахом.

— Андрей? Андрей, очнись! Это же всего несколько ударов! — в её голосе была паника. Она не рассчитывала на такое.

Но то, что очнулось, было уже не совсем Андреем.

Вадим вдохнул едкий запах нашатыря, и мир встал на свои, другие места. Потолок родной квартиры. Боль от порки. Дрожащие руки женщины с нагайкой. Ужас «того» мира — мира боли, ламп, трубок и голоса генерала Домниной — отступил, сменившись ужасом этого, но... это был его ужас. Его реальность. Пусть унизительная, пусть рабская, но — знакомая. Он выжил. Он вернулся из небытия, из тела Вадима обратно в другое в тело Андрея, избитое, но целое.

Он медленно повернул голову, глядя на Наталью. В его глазах — тех самых, что минуту назад были глазами преданного солдата, — не было ни страха, ни покорности Андрея. Была усталость, глубокая, усталость воина-раба, видавшего виды, и холодная, безразличная ясность.

— Уберите эту дрянь, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо, с непривычной для Андрея интонацией. — И перевяжите. Или позовите врача. Если, конечно, статусу Госпожи не противоречит ответственность за своё имущество.

Наталья отшатнулась, уронив ватку. Она смотрела на него, не понимая. Это был он. И это был не он. Боль, страх, потеря сознания — всё это было. Но человек, очнувшийся на её диване, был другим. Будто через ту самую темноту, в которую он провалился, прошёл кто-то другой и занял его место.

В это время в параллельном мире Андрей приоткрыл глаза, чувствуя, как адская боль в теле спорит с ликующим, диким чувством победы где-то в глубине души.

Он вернулся с «того света» в другой, но такой свой мир.

Конец первой части.