Бункер. Часть 4.

Глава 11. Осознание.

Эмили лежала, уставившись в бетонный потолок, где горели красные точки камер. Пустота. Апатия. Мысль о некрологе, о том, что их уже вычеркнули из жизни, превратили в удобную для всех ложь, высасывала из неё остатки воли, как насос. Её тело, разгорячённое недавним актом, теперь остывало, и холод проникал все глубже — в кости, в душу. Рядом неподвижно лежал Том, его дыхание было ровным, но в этом слышалось не спокойствие, а истощение, конец борьбы. В бункере воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом вентиляции. В этой тишине не было покоя — только густое, тяжёлое опустошение. Усталость была не физической, а какой-то глубинной, душевной, апатия засасывала их как трясина, предлагая забыться, утонуть в этой немой пустоте.

Но глубоко внутри, копошилось что-то древнее, неподвластное логике отчаяния. Материнский инстинкт. Он не сдавался. Он бился в её груди тупым, настойчивым молотом: У тебя мало времени. Часы тикают. Он может вернуться с чем угодно. Ты обязана. Обязана защитить. Ты не имеешь права сдаваться, у тебя нет права на слабость.

Эмили зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох, и открыла глаза. Медленно приподнялась на локте и посмотрела на Тома. Том лежал рядом и смотрел в потолок — его глаза были пустыми, остекленевшими.

Она наклонилась и коснулась губами его шеи, потом её губы скользнули вниз, к ключице, потом к груди. Она задержалась у сосков. Она обхватила сначала один губами, слегка посасывая, пока он не набух и не затвердел от её ласк, потом второй. Потом она медленно спустилась ниже, она целовала его живот, чувствуя под губами напряжённые мышцы пресса, спускалась всё ниже, она покрыла поцелуями его лобок, потом ее губы коснулись основания его члена. Она поцеловала его, затем провела языком по всей длине снизу вверх, к головке. Затем её рука обхватила его член, и сжала его нежно, но уверенно, и начала медленно двигаться. Она наклонилась ниже. Сначала она просто коснулась головки кончиком языка — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Том задышал глубже, его бёдра дёрнулись. Эмили повторила, нажимая сильнее, водя языком по кругу. Потом её губы сомкнулись вокруг головки и она стала сосать, создавая лёгкий вакуум. Эмили почувствовала, как под её языком плоть наливается кровью, становится плотнее, крупнее.

Она взяла член сына глубже. Её щёки втянулись. Она создала вакуум и начала двигать головой вверх-вниз, в такт движению своей же руки у его основания. Её движения стали ритмичными и глубокими. Она опускала голову, принимая почти всю его длину, а затем поднималась, оставляя во рту лишь головку, которую её язык ласкал круговыми, настойчивыми движениями.

Не выпуская его изо рта, она переступила через его голову. Теперь она оказалась над ним, её колени по бокам от его плеч, а её пизденка прямо над его лицом.

Ее пальцы нашли вздувшийся, чувствительный бугорок клитора. Она коснулась его, провела по нему — медленно, демонстративно. Она знала, что он видит. Она хотела, чтобы он видел.

И Том увидел. Его взгляд, до этого остекленевший, сфокусировался. Он увидел как мама быстрыми движениями указательного и среднего пальцы ласкает свой клитор, периодически ныряя пальцами во влагалище за новой порцией смазки.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Его рука сама потянулась вверх. Он положил ладонь на её ягодицу упругую и округлую и погладил её. Эмили в ответ прогнула спину сильнее. Рука Тома скользнула с ягодицы вперёд, к промежности. Его пальцы коснулись внешних складок её вульвы, скользнули по ним, почувствовали скользкую, тёплую влагу. Он не стал ждать. Указательный палец легко, почти без сопротивления, вошёл внутрь её влагалища. Он ощутил там плотную, горячую, пульсирующую тесноту. Эмили громко застонала, и её рот заработал активнее.

Том ввёл второй палец, растягивая её. Она приняла его легко. Потом третий. Его рука работала внутри неё методично, в такт движениям её рта на его члене. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев, как она становится всё более мокрой. И его собственное тело откликалось. Член в её рту стал оживать, наливаться тяжестью, увеличиваться. Он почувствовал знакомое напряжение у основания.

Тогда он вынул пальцы, поднял голову с матраса и жадно поцеловал её половые губы. Потом его язык начал свою работу — широкими, плоскими движениями он вылизывал её всю, от клитора до ануса, забираясь в каждую складку. Его член окончательно превратился в твёрдый, вертикальный стержень плоти. Эмили резко развернулась и с громким стоном опустилась на член сына. Она приподнялась и снова опустилась, задавая ритм — не быстрый, но мощный, глубокий, заставляющий его член выходить почти полностью и с силой входить обратно.

— Малыш, — хрипло выдохнула она, — ты вернулся.

Её руки упёрлись в его бёдра для опоры, спина выгнулась. Она делала свою работу. Материнскую работу. Эмили продолжила двигаться, её бёдра мерно и безостановочно поднимались и опускались. Она наклонилась ниже, и её тело прильнуло к сыну. Её твёрдые, набухшие соски упёрлись в его грудь.

Она взяла его голову, пальцы вцепились в виски, заставляя его смотреть прямо в её глаза.

— Малыш, слушай меня, — сказала она, её голос, низкий и хриплый от напряжения. — Что бы он ни сделал с нами дальше... Что бы ни заставлял делать нас... — она сильно сжала его член. — У нас есть одно. Самое главное. Мы — мама и сын. Ты вышел из меня, — её губы дрогнули, но голос не сломался. — И сейчас ты снова во мне. Это — навсегда. Мы всегда будем вместе. Потому что я никогда не отпущу тебя. И ты... ты всегда будешь частью меня.

И она снова начала двигаться — уже не отстранённо, а с какой-то новой, страшной силой, смешивающей в себе материнскую любовь, животную потребность и маниакальное желание закрепить эту чудовищную связь как единственную незыблемую истину в рушащемся мире.

Том лежал под ней, ощущая каждое движение её тела, каждое сокращение внутренних мышц, обнимавших его член. Его мир сузился до этого темпа, этого жара, этих глаз, прикованных к его глазам. Слова матери — «Мы всегда будем вместе» — отзывались в нём тяжёлым, тёплым эхом. Это была новая правда, страшная и единственная, и он цеплялся за неё, как утопающий за обломки разбитого корабля. Но ему не давал покоя один вопрос, который мучил его с того самого момента, когда она вдруг изменилась после прочтения газеты. И наконец он вырвался наружу, преодолев оцепенение.

— Мам... — его голос прозвучал хрипло и неуверенно, с той интонацией, с которой спрашивают о смертельном диагнозе. — Ты же говорила... что тётя Клэр и дядя Марк всё сделают. Что нас ищут. А потом... ты прочитала что-то и... сказала, что никто не придёт. — Он замолчал, глотая воздух, испуганный собственным вопросом. — Что... что было в той газете? Что ты прочитала?

Эмили не остановилась. Ритмичные движения её бёдер не прервались ни на секунду — это стало для неё таким же естественным и необходимым, как дыхание. Её взгляд не дрогнул. Он был холодным и ясным, хотя внутри она была готова разрыдаться. Но она не могла, не имела права разрыдаться сейчас, когда сын смотрел на неё, ища в ней опору. Она была единственной его защитой и слабость была непозволительной роскошью.

— Там был наш некролог с нашими фотографиями, — её голос был ровным, как если бы она сообщала прогноз погоды, но в нём проскальзывала нотки едва сдерживаемой истерики. — И объявление о похоронах. Завтра утром нас официально предадут земле.

Она резко опустилась на него всей тяжестью тела, так, что Том застонал, от интенсивности ощущений. Эмили продолжила, не сбавляя темпа.

— Твоя тётя Клэр сказала, что я «ушла слишком рано, но оставила после себя светлую память». Светлую, Том. Как лицемерно и цинично. А твой дядя Марк... — её губы искривились в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. — Он сказал, что наша гибель — это «суровый урок всем, кто садится за руль пьяными».

Она наклонилась ниже, и её губы почти коснулись его уха. Шёпот был громче крика.

— Они знали. Они оба прекрасно знали, что я не пью вообще, тем более за рулем. Никогда. Но эта ложь... им удобна. Им так спокойнее. Быстро, чисто, никаких вопросов. Никаких поисков. Не надо лишний раз поднимать свою задницу.

Эмили выпрямилась, её движения стали резче, почти яростными.

— Они нашли в машине «наши» останки. И теперь их хоронят. Знаешь, что это значит, малыш? Значит, дело закрыто. Официально, на бумаге, для всех — мы мертвы. Нас просто выкинули из этого мира, как мусор. Стерли.

Её пальцы впились в его плечи.

— Так что да. Никто не придёт. Потому что искать уже некого. Остались только мы. Ты... и я.

Том хотел заплакать, но слез не было — только спазм, сжимающий горло до боли. Его голос сорвался, и из его груди вырвался лишь сдавленный, надтреснутый звук, похожий на стон раненого зверя.

— Мам... — еле прошептал он. — Значит... мы умерли?

Её движение не прервалось. Ритм стал даже увереннее, будто её тело давало единственно возможный ответ на этот вопрос.

— Нет, — сказала Эмили твёрдо, и в её голосе не было ни капли утешения, только холодная, неумолимая констатация факта. — Мы не умерли. Умерли они. Там, наверху. Те, кто мог и должен был нас искать. Моя сестра Клэр, которую кроме следующей процедуры у косметолога и новой груди ничто не интересует. Твой дядя Марк — напыщенный самовлюблённый индюк, который даже в некролог умудрился вставить свои дешевые нравоучения. Лучший адвокат штата, заинтересованный лишь в репутации и деньгах. И вся полиция, которой лишь бы поставить галочку и побыстрее закрыть дело. Вот они — умерли.

Она резко сжала мышцами влагалища его член, и почувствовала, как он вздрогнул внутри неё от неожиданности и интенсивной волны наслаждения, заставившей его застонать.

— Чувствуешь? — её голос был низким, почти хриплым от усилия. — Это тепло. Эту жизнь. Мы живы, Том. И нас теперь только двое. Только ты и я. И у нас одна задача — выжить, выжить любой ценой.

Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

— Посмотри вокруг. Нам тепло. Нас кормят дважды в день качественной едой. У нас есть вода и чистый, свежий воздух. Он не бьёт нас без причины, у него есть чёткие правила. У нас есть всё, чтобы выжить. Мы должны делать всё, что требует Виктор. Всё. Пока мы ему интересны — мы существуем. А пока мы существуем — у нас есть шанс. Не на чудо, нет. На возможность. Если когда-нибудь он совершит ошибку и появится хоть малейшая возможность — мы будем готовы.

Эмили снова выпрямилась, взяв его руки и прижав их к своим мокрым, тёплым бёдрам, заставляя его чувствовать каждое своё движение.

— Но чтобы быть готовыми, нельзя ждать, нельзя надеяться. Надежда — это яд. Она забирает силы. Потому что каждое утро ты будешь просыпаться с вопросом: «Может, сегодня?» А каждый вечер — засыпать с ледяным камнем разочарования в груди, потому что ничего не случилось. Так нельзя. Это убьет изнутри ещё быстрее, чем он.

Она снова сжала его внутри себя.

— Мы должны жить текущим моментом. Только им. — Она сделала глубокое, размеренное движение бёдрами, подчёркивая каждое слово физически. — Наша задача — пережить этот момент. Потом следующий. И следующий. И так — до тех пор, пока дышим.

Том молчал. Его пальцы, всё ещё лежащие на её бёдрах, слегка дрогнули, и через мгновение он тихо спросил, голос чуть сорвался, но в нём не было крика — только последняя попытка удержать что-то своё:

— А что будет с нашим домом? С нашими вещами? С моими... моими комиксами?

Это был последний, слабый отголосок того мальчика, который ещё цеплялся за тени старого мира.

Эмили на мгновение замерла на нём, и в её глазах мелькнула вспышка чего-то похожего на грусть, но тут же погасла.

— Дом? — Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Мы официально мертвы. Поэтому дом, наш дом, перейдёт по наследству к твоей тёте Клэр, моей милой, безутешной родной сестрёнке.

— Она презирала наш дом. Считала его недостойным себя, слишком старым, слишком скромным для её статуса. Говорила, что в таком могут жить только неудачники.

Она снова начала двигаться, но теперь её движения были механическими, как у станка, выбивающего штамп на металле.

— Ей и Марку он не нужен. Как только она оформит все бумаги — а она это сделает быстро, Марк ей поможет, — она выставит его на продажу. А деньги, потратит их, может, на новую машину или на очередную пластику груди.

Она наклонилась.

— А наши вещи... твои комиксы, мои платья, твои игрушки... всё, что не представляет ценности... всё это просто выкинут.

— Мам... — его голос сорвался в шёпот, полный потерянности. — А что же тогда у нас осталось?

Эмили на мгновение полностью остановилась, замерла над ним. Тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием и гудением вентиляции, стала вдруг оглушительной. Потом она медленно выпрямилась, но не слезая с него. Она провела руками по своим бёдрам — долгим, почти бесстрастным жестом, как будто она оценивала товар. Пальцы скользнули вверх, по животу, коснулись рёбер, обвели круги вокруг сосков, резко выделявшихся на бледной коже.

— Посмотри, — сказала она, и в её голосе не было ни вызова, ни стыда, только леденящая констатация. — У нас осталось вот это. Мое тело. И твоё тело. Больше — ничего. Абсолютно ничего. У нас нет одежды, чтобы прикрыться. Нет даже пары трусов. Нет зубных щёток, а те что есть - это Виктора. Нет книг. Нет игрушек. Нет фотографий. Нет ничего.

Её взгляд вернулся к Тому, и в нём вспыхнула странная, мрачная решимость.

— Остались только мы. Ты и я. И наши пять дырочек. — Она произнесла это слово отчётливо, без содрогания. — Две твоих и три моих. Это всё, что у нас есть. Всё, что мы можем предложить этому миру, чтобы остаться в живых.

Том замолчал, но через несколько секунд его губы снова шевельнулись, выдавая ещё один обломок его прежнего мира.

— А моя школа? — спросил он, и в его голосе прозвучала не надежда, а скорее растерянное любопытство. — Я... я больше не пойду? А мои друзья... Майкл и Дэнни... Они же будут спрашивать...

Это были вопросы ребёнка, который ещё не до конца осознал масштаб катастрофы. Он спрашивал о завтрашнем уроке, когда у него уже не было завтра.

Эмили услышала в его голосе этот детский отголосок, и что-то в её взгляде смягчилось.

— Школы больше не будет, малыш, — сказала она, и её голос приобрёл странный, почти учительский оттенок. — Все эти формулы, даты, правила... Ни одно из них не спасёт нас здесь.

Она сделала паузу, позволив ему ощутить пустоту этого утверждения, а затем её тон изменился, стал почти соблазнительным, как будто она предлагала ему запретный плод вместо утраченного рая.

— Но зато... нет больше контрольных. Никаких скучных уроков. Никаких глупых учителей, которые вечно ворчат. И не надо зубрить всю эту чушь, которая никому не нужна.

Она наклонилась к его уху, и её шёпот был горячим и интимным, полным извращённой гордости.

— А твои друзья... Майкл и Дэнни... Они там, наверху, только и мечтают, чтобы хоть раз в жизни увидеть женскую письку. А ты... — её губы коснулись его мочки уха. — Ты уже её не просто видел. Ты её ебешь. И лижешь. И знаешь её вкус. И это не какая-то чужая писька, малыш. Это писька твоей мамы. И она принадлежит тебе навсегда.

Ощущение было двойным. Глубокое, всепоглощающее опустошение — от осознания, что она, мать, говорит такое своему ребёнку. И одновременно — острый, тёмный прилив освобождения. Она сбросила последние оковы. Больше не надо притворяться. Не надо лгать о светлом будущем. Можно говорить самую грязную, самую животную правду, потому что другой правды больше не существует.

Её лицо приблизилось к его, глаза горели странным, лихорадочным блеском.

— Так что забудь про всё. Про школу, про друзей, про дом. Всё, что у нас осталось, — её голос сорвался на низкую, хриплую ноту, — это твой твёрдый член и моя мокрая пизда. Вот и весь наш мир. И все что мы можем делать — это ебаться до потери пульса.

Она откинула голову назад, выпустив из груди долгий, дикий стон. Одной рукой она упёрлась в его бедро для опоры, а другую резко опустила между своих ног. Её пальцы впились в разбухший, чувствительный клитор и начали яростно ласкать его, водя по пальцами из стороны в сторону. Её бедра задвигались с бешеной скоростью, она прыгала на его члене не просто с силой, а с животной, необузданной жадностью. Её мокрая пизда полностью принимала его внутрь и выпускала обратно, издавая хлюпающие, непристойно громкие звуки. Она ебалась, как будто это был единственный способ доказать, что она ещё жива, что она ещё что-то чувствует, что у неё ещё осталось хоть что-то своё — эта похоть, эта боль, эта связь.

Том, захваченный вихрем её движений, инстинктивно вцепился руками в её талию. Он не просто лежал — его бёдра начали встречные толчки, мощные и ритмичные, вгоняя член в неё с такой силой, что их тела сходились с глухим, мокрым шлепком. Они не целовались, не смотрели в глаза. Они просто ебались. Отчаянно, грязно, с полной отдачей этой единственной доступной им животной функции.

И оргазмы нахлынули на них почти одновременно — бурные, конвульсивные, вырывающиеся из горла не крики, а хриплые, надрывные вопли. Эмили затряслась, её пальцы замерли на клиторе, её внутренности судорожно сжались вокруг пульсирующего члена Тома. Он выгнулся дугой, его яички подтянулись, и он выплеснул в неё горячую струю, чувствуя, как её тело в ответ выжимает из него каждую каплю. Они застыли в этой позе на несколько секунд — спина Эмили выгнута, тело Тома напряжено до предела, — объединённые последними спазмами чудовищного, но неоспоримо совместного освобождения.

Глава 12. Течка.

Они лежали так, слипшиеся, липкие, пахнущие сексом и отчаянием, в абсолютной тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием. Через несколько минут Эмили, не говоря ни слова, медленно приподнялась, с мокрым хлюпающим звуком соскользнула с его члена и опустилась рядом на спину, широко раздвинув усталые ноги.

Том, движимый усвоенным до автоматизма ритуалом, сразу же переместился между её ног. Его голова опустилась к её промежности, и он приник губами к её размягчённым, влажным от их смешанных жидкостей складкам, начав вылизывать её привычными, тщательными движениями. Его язык скользил по большим и малым половым губам, забирался в каждую складку, вычищая остатки спермы и смазки.

Но через несколько секунд его движения замедлились, а затем он резко отстранился, отпрянув назад. Его лицо исказилось испугом. В тусклом свете камеры он видел не просто прозрачную слизь — в ней были густые, тёмно-красные, прожилки. Его собственные губы и подбородок были испачканы.

— Мам! — в его голосе зазвенела паника. — Мам, что это? У тебя там... кровь! Там кровь!

Эмили, нахмурившись, приподнялась на локтях. Она не почувствовала резкой боли — только знакомую, тянущую тяжесть внизу живота, которую стресс и шок отодвинули на второй план. Теперь же, сосредоточившись, она её ощутила. Она протянула руку вниз, к промежности. Указательный и средний палец осторожно раздвинули её половые губы и скользнули внутрь, на пару сантиметров. Она вынула их и поднесла кончики пальцев к глазам. На них был характерный тёмно-красный, почти коричневый след. Тело, несмотря ни на что, продолжало жить по своим циклам. Просто месячные. Начались с задержкой из-за шока, а теперь пришли, как злая насмешка.

— Всё в порядке, — её голос звучал устало, но твёрдо. — Это не кровь от раны. Это месячные. Так бывает у женщин... примерно раз в месяц. Чуть меньше. Организм очищается.

Том смотрел на неё, всё ещё не понимая до конца, но успокаиваясь от её тона.

— А... а как долго это будет? — тихо спросил он.

— Дня четыре-пять, — ответила Эмили, и в этот момент её накрыла новая, жгучая волна стыда. Её мальчик. Её сын. Теперь ему придётся вылизывать и это.

Она резко села и обняла Тома, прижав его голову к своей груди.

— Малыш... прости меня, — её голос надломился, в нём впервые за долгое время прозвучала настоящая, несдержанная боль. — Прости, что тебе придётся... вот это... тоже делать. Вылизывать. Это... это последнее, что я хотела бы для тебя.

Том замер в её объятиях, а потом обнял её в ответ, его руки крепко сомкнулись на её спине.

— Я с тобой, — сказал он просто, и в его голосе не было ни отвращения, ни страха, только та самая принятая им решимость. — Ты же сама говорила. Мы вместе. Мы через всё пройдём.

Эмили закрыла глаза, крепко прижав его к себе. Из-под её сомкнутых ресниц выкатилась единственная, горячая слеза и пропала в его волосах. Её сын. Он был готов на всё. Ради неё.

— Ложись, мам, — сказал Том, и в его голосе прозвучала не детская покорность, а тихая, взрослая решимость.

Эмили безмолвно опустилась на спину, снова раздвинув ноги. Она зажмурилась, готовая к отвращению в его глазах, к его неловкости. Но вместо этого она почувствовала, как он пристраивается поудобнее, как его дыхание касается её кожи.

Том внимательно рассматривал её промежность. Она выглядела иначе, чем обычно. Большие и малые половые губы были не просто влажными от возбуждения — они казались более толстыми, набухшими, насыщенно-розовыми, почти багровыми у входа во влагалище. Вместо прозрачной или молочной смазки, из раскрытых складок сочилась густая, тягучая слизь тёмно-красного, почти бурого цвета. Она не текла обильно, а именно мазала, покрывая внутренние поверхности блестящей, липкой плёнкой. Запах тоже изменился — острый, металлический, «ржавый» запах крови смешивался с её обычным мускусным ароматом, создавая новый, плотный и тяжёлый букет.

Том наклонился. Сначала он просто провёл кончиком носа по её лобку, вдыхая этот новый запах, привыкая к нему. Потом его язык, широкий и плоский, осторожно лизнул её снизу вверх, от ануса к клитора. Он ощутил вкус — солёная основа, знакомый вкус её тела, но поверх него — явный, доминирующий привкус меди и железа, тёплый и живой. Он не отпрянул. Он сделал ещё один, более уверенный проход языком, собирая густую слизь. Она была не такой жидкой, как кровь из пореза, а более плотной, желеобразной. Он работал методично, тщательно: широкими движениями очищал большие губы, потом осторожно раздвинул их пальцами и языком вылизывал более нежные, набухшие малые губы, собирая все выделения. Он забирался в каждую складку, к самому входу во влагалище, откуда сочилось больше всего.

Эмили лежала с закрытыми глазами, её пальцы вцепились в края матраса. Она чувствовала каждое движение его языка, каждый его вздох. Стыд горел в ней огнём, но она знала: ее мальчик, ее сын делает это ради неё. Ради их выживания. И у неё снова потекли слезы от невыносимого стыда и благодарности.

Вылизав маму, Том приподнялся и устало опустился рядом и лег на бок прижавшись к маме. Эмили перевернулась на бок и обняла его, прижав к своей груди. Её рука легла на его спину и начала медленно, монотонно гладить — жест, сохранившийся из прошлой жизни, но теперь несущий лишь тень утешения. Они так лежали в тишине, слушая, как их дыхание выравнивается.

Потом Эмили тихо сказала, её губы шевельнулись у его виска:

— Нам надо до вечера успеть ещё... девять раз. Но теперь — осторожно. Если пойдёт кровь сильно... будет хуже. И матрас запачкаем.

Она отстранилась и села. Взглядом оценив размеры ниши — два на два с половиной метра — и матрас, она приняла решение. Вместе они подняли матрас, развернули его поперёк камеры. Он лёг идеально, одним краем упершись в одну стену, другим — в противоположную.

— Вот так, — сказала Эмили с деловитой удовлетворенностью. — Теперь голый пол будет под... мной... его я хоть смогу помыть.

Для следующего раза она выбрала позицию, которая казалась ей наиболее практичной. Она легла спиной на край матраса, так что её ягодицы и поясница оказались на голом, холодном бетоне. Ноги она подняла и широко развела.

— Давай, — кивнула она Тому, который уже стоял на коленях между её ног, его член снова был готов.

Он наклонился, вошёл в неё медленно, стараясь контролировать глубину. Их ритм был не яростным, а осторожным и нежным. Её взгляд был прикован к красной точке камеры в потолке, а руки лежали на плечах сына, ощущая напряжение его мышц. Они работали. Просто работали.

Когда дверь открылась и вошел Виктор, они уже ебались в одиннадцатый раз.

Виктор вошёл с подносом в руках: две миски с тушёной говядиной и картофелем, два стакана крепкого чая. Он остановился у решётки и молча наблюдал. Эмили лежала на спине, ноги широко расставлены. Том был сверху, его член глубоко внутри неё, бёдра двигались в размеренном, рабочем ритме. На лице Тома читалась сосредоточенность — не стыд и не страх, а просто сосредоточенность на задаче.

— Как успехи? — спросил Виктор.

Эмили, не прекращая движений, ответила ровным голосом:

— Сейчас одиннадцатый раз.

Виктор усмехнулся, поставив поднос на пол:

— А что так негусто?

В её голосе появилась подобострастная, извиняющаяся нотка:

— Прости... прости, мы стараемся. У меня начались месячные. Боялись испачкать матрас, поэтому перевернули его, чтобы было место. Я всё вымою. Я всё сделаю.

Виктор молча смотрел на них несколько секунд. Потом открыл решётку и шагнул внутрь. Уже без слов, без команд. Они и так всё знали.

Он не спеша снял брюки, аккуратно сложил их у стены, как всегда, и встал на колени над лицом Эмили. Его мошонка, тяжёлая, покрытая редкими тёмными волосками, с проступающими синеватыми венами, оказалась в сантиметрах от её губ.

Эмили не ждала приказа. Она сразу приняла его яички в рот. Сначала одно, обхватив губами, втянув кожу внутрь и начав массировать языком снизу вверх, вдоль вен. Потом второе. Её щёки втянулись, создавая мягкий вакуум.

В тот же миг Том, не прерывая ритмичных движений в матери, потянулся вперёд и взял в рот член Виктора. Сначала головку, затем, продвигаясь глубже, принял почти весь ствол. Губы плотно сомкнулись у основания. Он делал всё так, как учила его мама: не зажиматься, дышать носом.

Виктор не стал ждать. Он взял голову Тома в руки, пальцы впились в чёрные волосы, и начал мерно трахать его рот. Не резко, но глубоко, вводя член полностью, до самого основания, задерживаясь на секунду в горле, прежде чем вытянуть почти полностью и снова войти. Том не сопротивлялся. Он расслаблял горло на входе, сжимал губы на выходе, продолжая при этом двигаться внутри мамы.

Наконец Виктор замер, выгнулся и кончил. Густая, горьковатая сперма хлынула Тому в горло. Мальчик не выплюнул, не закашлялся — он сглотнул, как делал уже не раз. И сразу, не отрываясь от влагалища матери, наклонился и поцеловал её. Глубоко, с открытым ртом, передавая тёплую, солёную, с металлическим привкусом жидкость. Это был не поцелуй, а ритуал. Доказательство их связи и их общего подчинения.

Виктор потрепал Тома по голове — не с лаской, а с холодным одобрением дрессировщика.

— Молодец. Учишься.

Затем он вышел из ниши, пересёк бункер, подошёл к железному шкафу и открыл его двойной замок. Достал оттуда два предмета: плотные, светло-серые тканевые пелёнки с одной стороны гладкие и водоотталкивающие, с другой — мягкие и впитывающие, с резинками по краям. Вернулся и бросил их на матрас.

— Вот. Две. На одной сидишь. Вторую стираешь и сушишь.

Он указал пальцем на решётку у потолка, рядом с вентиляционной.

— Оттуда идёт тёплый воздух. Быстро высушит.

Потом его взгляд перешёл на Тома. На губах Виктора играла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Ну, у тебя работки прибавится. Но это же сладенькая пиздёнка твоей мамочки. Может, даже вкуснее будет, чем обычно.

Он не ждал ответа. Закрыл решётку на засов и, уже поворачиваясь к выходу, бросил через плечо, глядя на Эмили:

— Твой сынок молодец. До вас — ломались на течке.

Дверь бункера закрылась за ним с мягким шипением гидравлики. В тишине, нарушаемой только гулом вентиляции и запахом тушёного мяса, повисли эти слова.

После ухода Виктора в нише повисла тишина, густая и тяжёлая, как вата. Эмили лежала, глядя в потолок, а Том неподвижно замер в ней. Слова Виктора — «ломались на течке» — звенели в ушах, холодным эхом отдаваясь в костях.

Потом Том медленно, почти неуверенно, двинул бёдрами. Не в том рабочем, отстранённом ритме, а осторожно, мягко. Эмили вздохнула, и её руки поднялись, обняли его за спину, притянули ближе. Он опустился на неё всем весом, и они замерли в тесном объятии, его член — тёплый, пульсирующий — глубоко в её утробе.

Они начали двигаться снова. Но теперь это не было выполнением нормы. Это было медленно, почти лениво. Том целовал её шею, её плечо, прижимался щекой к её груди. Эмили гладила его по спине, по волосам, шептала что-то неразборчивое, утешительное. Их тела слились в одном, уставшем, печальном ритме, который был больше похож на укачивание, чем на секс. Это было единственное, что у них осталось от нежности, — эта медленная, влажная близость в темноте, под красным глазом камеры.

Том застонал тихо, прижавшись лицом к её шее. Его движения участились, стали глубже, но не резче — скорее, отчаяннее. Эмили чувствовала, как он набухает внутри неё, как подходит его разряд. Она крепче обняла его, прижала к себе.

— Всё хорошо, малыш... — прошептала она ему в ухо. — Всё хорошо...

Он кончил с долгим, сдавленным выдохом, выплеснув в неё всю свою усталость, страх и привязанность. Спазмы его тела передавались ей, и она держала его, пока они не стихли.

Он обмяк на ней, тяжёлый и потный. Они так лежали, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца. Потом Эмили обняла его ещё крепче, губы её коснулись его виска.

— Спасибо тебе, солнышко, — её голос был хриплым от слёз, которых не было. — Что ты со мной.

Он полежал так ещё несколько мгновений, потом медленно, неохотно, выскользнул из неё. Без слов, по привычке, он сполз ниже и приник к её промежности. Его язык скользнул по влажным, чувствительным складкам, собирая смесь её выделений и его спермы, теперь с лёгким, терпким оттенком крови. Он вылизывал её тщательно, методично, и Эмили лежала с закрытыми глазами, позволяя волнам усталости и странного, извращённого утешения накрывать её с головой.

Когда он закончил и поднял голову, она села.

— Помоги, — просто сказала она.

Вместе они подняли матрас и развернули его обратно, чтобы он снова лежал вдоль стены. Эмили взяла одну из серых пелёнок, расстелила её на матрасе, старательно разгладила резинки по углам. Потом опустилась на неё, чувствуя под голой попой прохладную, гладкую ткань.

— Есть будем? — спросила она, и Том кивнул.

Он принёс миски с остывшей, но всё ещё тёплой говядиной с картофелем и стаканы с чаем. Уселись рядом, плечом к плечу, спиной к холодной бетонной стене. Эмили, как всегда, с удивлением отметила, что еда снова была вкусной — мясо мягкое, в густом соусе, картофель рассыпчатый. Эта забота о качестве пищи, контрастирующая с абсолютным насилием, была совершенно необъяснима. Они ели молча, до последней крошки. Чай был крепким, сладким, он согревал изнутри. Когда миски опустели, Том отнёс их и стаканы к решётке, поставил аккуратно, как всегда.

Потом вернулся и лёг рядом с матерью на пелёнку, прижавшись к её боку. В бункере было тихо. Гул вентиляции превратился в белый шум. Красные точки камер мерцали в темноте, как немигающие звёзды их личного ада.

Том лежал на боку, лицом к Эмили, и смотрел на её профиль, едва различимый в полумраке. Скула, изгиб шеи, плечо. Даже здесь, в этой яме, даже после всего — она была красивой. Не просто мамой, а женщиной. И эта красота вызывала в нём не стыд теперь, а что-то иное — тёплое, тяжёлое, болезненное восхищение.

Он приподнялся на локте и медленно, почти благоговейно, наклонился к её груди. Его губы нашли твёрдый, уже привычный сосок. Он взял его в рот не жадно, а нежно, как что-то хрупкое, и начал медленно сосать, кончиком языка водил по его чувствительной поверхности.

Эмили вздохнула, не открывая глаз. Её рука скользнула вниз, между их тел, и нашла его член. Он уже был наполовину возбуждён. Она обхватила его и начала водить вверх-вниз, медленно, лениво, подстраивая ритм под движения его губ на своей груди.

Никто ничего не сказал. Не надо было. Это был их язык.

Потом Том отпустил сосок, поднялся выше и встретился с ней взглядом. В темноте его глаза были двумя тёмными лужицами. Он наклонился и поцеловал её — мягко, несмело. Эмили ответила на поцелуй, её рука продолжала свою размеренную работу.

Он переместился между её ног, которые она раздвинула для него. Входил он медленно, осторожно, помня о её состоянии. Она приняла его с тихим, сдавленным стоном. И они начали двигаться. Не спеша. Не для счёта. Каждое движение было глубоким, продуманным, почти медитативным. Он чувствовал каждую складку внутри неё, каждый спазм, каждую пульсацию. Она обнимала его ногами за спину, её руки скользили по его плечам, по спине. Их дыхания смешалось в одно — тёплое, влажное, ровное.

Это не была ярость или отчаяние. Это была странная, изломанная нежность, выросшая на почве полного крушения. Единственное, что у них осталось от близости, и они растягивали этот момент, этот тихий, влажный танец в темноте, под равнодушным взглядом красных огоньков.

Они стали целоваться снова. Сначала это были просто прикосновения губ, тёплые и исследующие. Потом Эмили слегка приоткрыла рот, и кончик её языка коснулся линии его губ. Том замер, потом повторил её движение неуверенно.

— Вот так, — прошептала. — Не спеши.

Она снова провела языком по его нижней губе, медленно, чувственно, а потом легонько втянула его губу между своих, пососала. Она Потом снова провела языком вдоль его нижней губы, ощущая её текстуру, солоноватый вкус.

— Вот так... — прошептала она, её голос был низким, хриплым от возбуждения. — Не бойся... Впусти меня.

Её язык снова коснулся его губ, на этот раз с легким нажимом. Том неуверенно приоткрыл рот. Кончик её языка тут же проскользнул внутрь, коснулся его собственного языка — горячего, немного скованным. Она начала мягко водить кончиком своего языка по его, круговыми, ласкающими движениями,.

— Ответь мне... — выдохнула она, и её собственное дыхание сбилось, когда его язык наконец пошевелился, неуклюже коснувшись её. — Да... вот так... Води им... По моему...

Он послушался. Его движения стали смелее. Их языки встретились, сплелись в медленном, влажном танце. Она научила его ритму: глубокое проникающее движение, когда её язык уходил ему в рот, касаясь внутренней стороны щеки, а затем отступление, позволяя ему сделать то же самое. Она показала, как можно сосать его язык, забирая его ненадолго в свой рот, создавая лёгкий вакуум, от которого по его телу пробежала судорога наслаждения.

Звук их поцелуя — влажный, мягкий, интимный — казался невероятно громким в тишине бункера. Эмили одной рукой взяла его за затылок, мягко направляя, удерживая его близко. Её другая рука скользила по его спине, чувствуя игру мышц под кожей, пока не опустилась ниже, к пояснице.

Её ладонь легла на округлость его ягодицы — упругую, напряжённую от усилия. Эмили начала гладить — медленно, круговыми движениями, лаская гладкую кожу. Её пальцы слегка вдавливались в плоть, затем скользили по ней, спускаясь к чувствительному месту, где ягодица переходила в бедро, и снова поднимаясь вверх. Каждое её прикосновение заставляло его бёдра бессознательно двигаться глубже

И в этот момент, ощущая под своей ладонью эту молодую, податливую плоть, её сознание, против воли, выхватило из памяти обрывок изображения. Одну из тех фотографий. Та же поза. Миссионерская. Женщина снизу, её ноги скрещены на пояснице ее сына. А сзади мальчика — мужская фигура. Тёмная, доминирующая. И член глубоко в его анусе.

Её пальцы на миг замерли. Этот образ, страшный и чёткий, наложился на реальность: её сын на ней, его тело, его невинная ещё в этом смысле плоть. Она вспомнила слова Виктора: «Скоро все твои дырочки... и дырочки твоего сыночка... заработают в полную силу». Это был не вопрос «если», а вопрос «когда». Понимание этого ударило, как молния, но вместе с ужасом пришла и другая волна — тёмная, липкая, предательская. Возбуждение. От осознания полной предопределённости. От картины тотального использования, которое ждёт их впереди. Её тело, уже наученное находить извращённую опору в этом аду, отозвалось на саму идею.

Её рука, лежавшая на его ягодице, снова пришла в движение. Но теперь её прикосновения изменились. Она водила всей ладонью по округлости, затем кончики её пальцев спустились ниже, в тёплую, темную ложбинку между ягодицами. Они скользнули по ней, пока один палец — указательный — не нашел маленькое, плотное, кольцо из мышц.

Она задержала палец там, не надавливая, просто чувствуя подушечкой эту интимную, запретную точку на теле своего сына. Колечко сжалось под её прикосновением, рефлекторно. Она провела пальцем по нему — один раз, лёгкий, почти невесомый круг. Потом ещё. Её собственное дыхание перехватило. Это было одновременно чудовищно и невероятно возбуждающе. Она представляла, как это колечко будет растягиваться, как будет принимать... И от этой картины по её спине пробежали мурашки, а влагалище, пульсируя, сжало его член.

Затем она опустила руку ниже, между их тел, туда, где его член глубоко входил в неё. Она нырнула пальцами во влагилище и собрала смазку. Пальцы стали скользкими от смазки. И снова её рука вернулась к его ягодицам.

Теперь её смазанные пальцы коснулись его ануса уже не сухим, а влажным, скользким прикосновением. Она нанесла немного смазки на плотное мышечное кольцо, втирая её круговым, настойчивым движением. Она закрыла глаза, и в темноте возникло чёткое изображение: Виктор, стоящий сзади, его огромный, возбуждённый член, упирающийся в это самое место. Картина была настолько яркой, что её собственное тело отозвалось на неё судорожным вздрагиванием.

Поддавшись этому видению, её указательный палец, обильно покрытый их смешанными выделениями, нажал сильнее. Маленькое кольцо мышц сопротивлялось секунду, затем сдалось, пропустив кончик пальца внутрь, в тёплую, тесную, невероятно интимную глубину. В тот же миг в её воображении палец слился с образом члена Виктора, входящего в её сына. Она замерла, ощущая эту пульсирующую хватку, затем медленно, на полсантиметра, вынула палец и снова ввела его, начав размеренный, имитирующий ритм проникновения. Она вводила палец внутрь — осторожно, но неумолимо, синхронизируя эти короткие, толчки с движением его члена в своём влагалище, как будто уже сейчас, через себя, принимала в сына другого мужчину.

Внутренний голос завыл от ужаса и самоотвращения. "Что ты делаешь? Ты, его мать! Ты готовишь его для этого? Ты сама..." Она проклинала себя, свою слабость, свое развращенное до мозга костей тело, откликающееся на самый жуткий кошмар. Но удивительным, чудовищным образом, эта самая мысль — что это произойдёт, что она не может это предотвратить, что она уже сейчас, своими руками, начинает процесс его окончательного падения — вызвала в ней невыносимую, конвульсивную волну возбуждения. Это было похоже на прыжок в пропасть — момент абсолютного отказа от борьбы, капитуляции перед неизбежным.

Её внутренние мышцы судорожно сжали член Тома, её тело выгнулось в дугу, оторвавшись от матраса. Глубокий, срывающийся крик, в котором смешались отчаяние, стыд и дикое, животное наслаждение, вырвался из её горла. Оргазм накатил на неё с такой силой, что у неё помутнело в глазах — бурный, всепоглощающий, выжимающий из неё последние остатки сопротивления и сжимающий его член горячими, пульсирующими спазмами. Она кончала, представляя насилие над сыном, и в этом чудовищном союзе ужаса и экстаза заключалась вся сломанная суть их нового существования.

После того дикого, стыдного оргазма, наступила странная, липкая тишина. Они лежали, тяжело дыша, не смотря друг на друга. Но тиканье невидимых часов — отсчёт их нормы — не прекращалось ни на секунду.

Через некоторое время Том снова начал двигаться. На этот раз они не целовались. Они просто делали то, что должны были. Осторожно, из-за её состояния, но настойчиво. И Эмили обнаружила, что её тело изменилось. Влагалище, набухшее от начинающихся месячных, необычайно чувствительное, будто наэлектризованное, реагировало на каждое движение с невероятной остротой. Привычные толчки, которые раньше она воспринимала как часть работы, теперь отзывались в ней глубокими, вибрирующими волнами.

Она кончила в следующий раз почти сразу, как только он вошёл глубже — резко, неожиданно, с тихим всхлипом. Том замер в удивлении, глядя на её искажённое гримасой лицо. Но она лишь кивнула, давая понять, чтобы продолжал.

Они занимались сексом ещё несколько раз. И с каждым разом её отклик становился только ярче. Её тело, казалось, восстало против неё, превращая её унижение и боль в оружие невероятно интенсивного, почти болезненного наслаждения. Она кончала снова и снова — иногда тихо, сдавленно, закусив губу; иногда с криком, впиваясь ногтями в его спину. Это не было удовольствием в привычном смысле. Это было физиологическим бунтом, извращённой реакцией организма на травму, смешивающей кровь, смазку и сперму в одном горячем, стыдном котле.

К тому времени, когда они закончили последний, пятнадцатый за день половой акт, Эмили лежала полностью разбитая. Её тело дрожало мелкой дрожью, измученное чередой оргазмов, а разум был пуст и безмолвен. Она лишь механически раздвинула ноги, когда Том сполз вниз, чтобы выполнить финальный ритуал очищения. Он вылизывал её уже автоматически, а она смотрела в потолок, где красная точка камеры мерцала в такт гулу вентиляции, и думала о том, что завтра всё начнётся снова. Только теперь она знала, что её предательское тело будет на стороне Виктора.

Утром Эмили проснулась не от солнечного света, которого в бункере не было, а от тупой, ноющей, знакомой боли в самом низу живота. Спазм скрутил её на мгновение, заставив согнуться. Она лежала с закрытыми глазами, ощущая своё тело: тяжёлая, налитая свинцом матка, болезненная чувствительность груди, и главное — тёплый, влажный поток между ног.

Она осторожно приподняла таз и почувствовала, как что-то густое и тёплое вытекает из неё. Под бёдрами ткань пелёнки была влажной и липкой. Она знала, что там кровь. Тёмная, первая, густая. В нормальной жизни она бы неспешно пошла в ванную, приняла душ, сменила тампон. Здесь не было времени. Здесь не было «нормальной жизни».

Она быстро, почти резко, села, разбудив Тома. Между её ног было мокро и тепло. Она чувствовала, как обильная, более жидкая, чем вчера, волна вытекает из неё — второй день, пик, когда всё идёт полным ходом. Чистым уголком пелёнки она наскоро, почти грубо, вытерла промежность, смахнув с половых губ густые, тёмно-красные выделения. Движение было практичным, без тени стыда — стыд был роскошью.

Схватив новую, сухую пелёнку, она толкнула Тома в плечо.

— Проснись. Быстро.

Она расстелила пелёнку на матрасе и тут же легла на неё на спину, раздвинув ноги. Её вульва, отёчная и чувствительная, была влажной не только от смазки — из влагалища медленно сочилась алая, уже менее густая кровь, окрашивая кожу и первые сантиметры ткани под ней.

— Быстро, входи! — её голос прозвучал резко, почти истерично, когда она увидела, что Том, ещё мутный от сна, только начинает шевелиться.

Инстинкт и дрессировка сработали быстрее сознания. Том, моргая, перекатился к ней, его тело уже откликалось на команду и на вид её обнажённого, отмеченного кровью тела. Его член, полувозбуждённый, нащупал вход. Он вошёл в неё одним неловким, но решительным движением. Её внутренности, разгорячённые, воспалённые от месячных, сжались вокруг него влажной, тёплой, невероятно тесной хваткой. Он почувствовал не привычную скользкую смазку, а что-то более жидкое и теплое. Эмили зажмурилась, глотая стон — от боли, от облегчения, от того, что правило не нарушено, что отсчёт этих пятнадцати секунд они снова уложили в срок.

Они лежали так несколько секунд, он — полностью внутри неё, она — под ним. Потом Том начал двигаться, и тихий, влажный звук их соития наполнил камеру.

Только когда он был полностью внутри, и она почувствовала знакомую полноту, паника отступила. Всё было в порядке. Они уложились. Член сына — тёплый, твёрдый, живой — пульсировал в ней, и это было доказательством их продолжающегося существования.

И тогда, сквозь тупую боль внизу живота и осознание всего ужаса, к ней пришла волна — нежная, всеобъемлющая, почти невыносимая по силе. Любовь. Та самая, материнская, которая теперь могла выражаться только так. Она обхватила его поясницу своими ногами, притянула его ближе, крепко обняла за спину и притянула его лицо к своему. Их губы встретились в медленном, глубоком, чувственном поцелуе.

Её влагалище, полнокровное и отёчное от прилива крови в период месячных, было невероятно чувствительным. Каждое движение его члена внутри неё, каждое трение о набухшие, гиперчувствительные стенки отзывалось не болью, а острыми, тёплыми волнами наслаждения, расходившимися от самого таза по всему животу. Это было извращённое, почти болезненное удовольствие, и она принимала его, как принимала всё теперь.

Она оторвалась от поцелуя, её губы были влажными, глаза блестели в полумраке.

— Солнышко, доброе утро, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я тебя очень-очень люблю. Спасибо тебе, что ты со мной.

Том слушал её шёпот, чувствуя, как её слова, тёплые и хрупкие, проникают в его сердце. Он прижался лбом к её лбу, его дыхание смешалось с её дыханием.

— И я тебя, мам... очень-очень люблю, — выдохнул он, и в его голосе не было ни тени сомнения или стыда, только чистая, детская убеждённость. — Мне... мне очень хорошо с тобой. Только с тобой.

Он наклонился, и их губы вновь встретились в поцелуе. На этот раз медленном, безмятежном. Они не торопились, растягивая этот момент тихой близости, единственный островок в море насилия. Его язык коснулся её, и она ответила ласковым движением. Они целовались так, будто вокруг не было бетонных стен и решётки, будто они лежали не на грязной пелёнке в бункере, а в своей постели, и за окном светило солнце. В этом поцелуе была вся их изломанная, но неразрывная связь — любовь, переплавленная в горниле ада в нечто новое, чудовищное и бесконечно дорогое.

Когда они кончили, и последние спазмы отпустили её тело, Эмили лежала, ощущая знакомую тяжесть и тепло между ног. Но теперь к ощущению его семени внутри примешивалось другое — тёплый, неостанавливающийся поток. Кровь. Она чувствовала, как она сочится из неё, смешиваясь с его спермой, вытекая наружу и пропитывая пелёнку под ней.

Первым импульсом было подняться, сбежать под холодный кран, смыть с себя эту липкую, стыдную смесь. Но её тело замерло, как будто прикованное невидимыми цепями. Правило. Чистота. Он должен вылизать.

Её горло сжалось. Она повернула голову к Тому, который лежал на ней, тяжело дыша. Его лицо было близко.

— Малыш... — её голос дрогнул, сорвался на шёпот, полный муки. — Прости меня... Прости, что тебе придётся... вот это... вылизать. Я не могу... иначе...

Она не смогла договорить. Стыд сдавил горло.

Том молча сполз с неё. Он опустился на колени между её раздвинутых ног и увидел. Её вульва, отёчная и тёмно-розовая, была покрыта густой смесью: полупрозрачная смазка, мутно-белые сгустки его спермы и алая, ещё свежая кровь, которая продолжала сочиться из влагалища, окрашивая малые половые губы и стекая по внутренней поверхности её бёдер тонкими, тёмными ручейками.

Том на секунду замер. Потом, не глядя ей в глаза, он закрыл свои. Длинные ресницы дрогнули на щеках. Он наклонился.

Первое прикосновение его языка было осторожным. Он слизал каплю спермы, смешанную с кровью. Вкус буквально ударил по нему — металлический, солёный, чужой. Он сглотнул. Потом его движения стали увереннее. Он начал с периферии, широкими, плоскими движениями вылизывая кровь с внутренней поверхности её бёдер. Его язык скользил по нежной коже, собирая тёплую, солоноватую жидкость. Он был методичен, как автомат, но с каждым движением в его действиях проскальзывало что-то большее, чем просто обязанность.

Подбираясь ближе, он уже не избегал. Его язык скользнул между больших половых губ, собирая основную массу выделений. Он вылизывал её малые губы — набухшие, чувствительные, испачканные. Он водил языком вдоль каждой складки, очищая их, а потом возвращался и снова проводил по ним, уже не для чистоты, а медленнее, с лёгким нажимом. Он нашёл её клитор, выступающий, невероятно чувствительный под плёнкой крови и слизи, и начал водить по нему кончиком языка — сначала кругами, потом быстрыми, короткими движениями.

Эмили лежала, закусив кулак, чтобы не закричать. Стыд горел в ней раскалённым железом. Но под этим стыдом, глубоко внизу живота, начинало шевелиться что-то тёплое, влажное, предательское. Его язык, тщательный, настойчивый, был не просто инструментом очистки. Это была ласка. Извращённая, в условиях кошмара, но ласка.

Том, увлёкшись, забылся. Он уже не просто лизал — он сосал её набухшие половые губы, забирая их в рот поочерёдно, с лёгким причмокиванием, вытягивая языком остатки выделений и стимулируя нежные ткани под ними. Он вернулся к клитору и начал сосать его, создавая лёгкий вакуум, в то время как кончик языка яростно терся о его головку.

Эмили не выдержала. Волна наслаждения, острая, стремительная, поднялась из самой глубины, сметая остатки стыда и отвращения. Её тело выгнулось, ноги судорожно сжали его голову, пальцы впились в матрас. Немой, сдавленный крик застрял у неё в горле, когда оргазм прокатился по ней горячими, пульсирующими спазмами. Это было не так интенсивно, как вчера, но глубже, пронзительнее, пронизанное всей гаммой невыносимых чувств.

Виктор вошёл с подносом — овсянка, фрукты, два стакана какао, — поставил его на пол, посмотрел на них и усмехнулся: не злобно, не саркастично, а с той лёгкой иронией, с которой смотрят на ученика, успешно справляющегося с трудным упражнением:

— Ну как, Том, нравится мамина пизденка?

Том, продолжая вылизывать, лишь чуть приподнял глаза, кивнул и тихо сказал:

— Да.

Виктор усмехнулся шире, почти одобрительно:

— Ничего. Несколько дней — течка пройдёт, будешь наслаждаться маминой пизденкой с утра до вечера. А пока — придётся тебе поработать, как говорят: любишь кататься — люби и саночки возить.

Он открыл решётку, вошёл в камеру, неспешно снял брюки и аккуратно сложил их. Затем подошёл к Эмили и переступил через неё, так что его колени оказались по обе стороны от её плеч, а его член, уже наполовину возбуждённый, навис над её лицом.

Эмили не ждала команды. Она приподняла голову, её губы сами потянулись навстречу. Она взяла его член в рот не сразу, а начав с самого низа. Её язык скользнул по мошонке, тщательно вылизывая кожу, затем поднялся вдоль ствола, ощущая каждую выпуклую вену. Она обхватила основание рукой и начала медленно, ритмично двигать ладонью вверх-вниз, создавая тёплое, плотное кольцо из пальцев.

Затем она, наконец, взяла головку в рот. Сначала просто обхватила её губами, создав лёгкий вакуум, и стала медленно сосать, водя языком по чувствительной нижней части, под уздечкой. Потом, не выпуская, стала поднимать голову все выше, принимая в себя всё больше. Её щёки втянулись, губы плотно обхватили его. Она двигала головой вверх-вниз, устанавливая глубокий, неторопливый ритм, следя за его дыханием и малейшими движениями его тела. Каждый раз, опускаясь, она оставляла во рту только головку и работала языком по кругу, каждый раз, поднимаясь, — принимала его почти целиком, пока её нос не упирался в его лобок. Её свободная рука ласкала его мошонку, пальцы нежно перебирали яички, то сжимая, то отпуская. Всё её внимание было сосредоточено на одном — доставить ему максимальное наслаждение, раствориться в этом акте служения, чтобы он видел её полезность, её рвение, её полную покорность.

Виктор стоял над ней, наблюдая, как она работает. Это была не формальная покорность из страха, а сосредоточенное, почти профессиональное усердие. Она читала его тело, предугадывала ритм, отдавалась процессу полностью. Удовлетворённая, почти отеческая улыбка тронула его губы. Он положил ладонь ей на голову, пальцы погрузились в её чёрные волосы, нежно погладил.

— Молодец, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Продолжайте и дальше так.

Его похвала прозвучала как высшая награда. Через несколько минут его дыхание участилось, тело напряглось. Он глубже вошёл ей в рот, задержался, и горячие, горьковатые струи спермы хлынули ей прямо в горло. Эмили не дрогнула, лишь сильнее сжала губы, сделала глотательное движение, потом ещё одно, пока не убедилась, что всё проглочено. Только тогда она медленно отпустила его, мягко облизывая головку на прощание.

Виктор вышел из камеры, пересёк бункер и подошёл к железному шкафу. Вернулся он уже со шприцом, наполненным маслянистой жидкостью, и салфеткой, пропитанной резким запахом антисептика.

— Ты, вроде, была медсестрой, — сказал он, протягивая ей предметы. — Давай, поставь укольчик сыну.

Ледяная волна ужаса накатила на Эмили. До этого Виктор сам делал инъекции. Теперь он заставлял её ввести Тому тестостерон — гормон, который калечил ещё не сформировавшуюся гормональную систему её мальчика, насильственно ускоряя его половое развитие, делая его зависимым от уколов и вечно возбуждённым. Это было новое, ещё более глубокое соучастие. Но выбора не было. Отказ означал бы немедленную, жестокую пытку для них обоих.

Она взяла из его рук шприц и влажную салфетку. Голос её был плоским, безжизненным.

— Том, ляг на живот.

Том, всё ещё мокрый от её выделений, покорно перевернулся. Эмили опустилась на колени рядом с ним. Дрожащими пальцами она провела салфеткой по верхнему наружному квадранту его правой ягодицы. Кожа под её пальцами была горячей и гладкой.

Она взяла шприц, сняла колпачок с иглы. Её рука не дрожала теперь — она отстранилась от того что она вводит и кому. Быстрым, точным движением она ввела иглу под прямым углом глубоко в мышцу. Большим пальцем медленно надавила на поршень, впрыскивая маслянистый раствор. Вынула иглу и тут же прижала к месту укола чистый уголок салфетки, помассировав, чтобы жидкость лучше распределилась и не образовалось шишки.

— Ну вот, — сказал Виктор, наблюдавший за ней с тем же удовлетворённым видом. — Молодец. Теперь твой сыночек без проблем ещё недельку будет трахать тебя с утра до вечера.

Он взял у неё использованные шприц и салфетку, вышел из камеры и закрыл решётку. Звук засова прозвучал оглушительно громко. Эмили осталась сидеть на коленях рядом с Томом, смотря на маленькую точку от укола на его ягодице, чувствуя вкус спермы Виктора у себя в горле и понимая, что только что собственными руками ещё глубже втянула сына в эту бездну.

Звук массивной двери, закрывающейся с мягким шипением гидравлики, отозвался в бетонных стенах.

Наступила тяжёлая тишина. Эмили ещё несколько секунд смотрела на точку от укола на ягодице сына, а потом поднялась.

— Надо поесть, — сказала она глухо, без интонаций.

Она села на чистую пелёнку, подтянула к себе миску с овсянкой. Том сел рядом. Они ели молча, ложки звякали о края мисок. Каша была тёплой, сладкой, но вкус не доходил до сознания.

И вдруг Эмили почувствовала знакомое, тёплое движение внутри. Не просто постоянная влажность, а конкретная, густая струйка, вытекающая из неё. Она потекла по внутренней поверхности её бедра, оставляя влажный, тёплый след. Эмили замерла, ложка остановилась на полпути ко рту. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Томом.

Он сразу всё понял. В его глазах не было ни удивления, ни вопроса, ни даже отвращения. Было лишь спокойное, почти деловое принятие. Он не колебался. Не спросил. Он просто отставил свою миску с недоеденной кашей, встал и подошёл к ней.

Эмили, не говоря ни слова, откинулась назад, опершись на локти, и раздвинула ноги. Том опустился на колени между ее ног. Он наклонился, и его язык встретил тёплую, солоноватую струйку. Он начал вылизывать её, двигаясь снизу вверх, к источнику. Его язык скользнул между больших половых губ, раздвинул их и принялся ласкать малые — набухшие, чувствительные, влажные от выделений. Он водил языком вдоль каждой складки, вылизывая, а затем снова возвращался, чтобы пройтись медленнее, с лёгким нажимом. Потом его язык нащупал вход во влагалище — тёплый, пульсирующий, источающий лёгкий металлический запах. Он провёл по нему плоским движением, затем снова, уже круговым, как бы ввинчиваясь.

Затем он поднялся выше и нашёл её клитор.

Эмили лежала, и волны от его языка, настойчивого и умелого, разбегались от самого клитора по всему низу живота, превращаясь в густой, горячий ком желания. Стыд, усталость, отчаяние — всё это отступило, смытое физической реальностью этого наслаждения. Ей безумно, до дрожи в коленях, захотелось снова ощутить его внутри

Эмили лежала, и волны от его ласк размывали всё вокруг, оставляя только одно — жгучую, влажную, всепоглощающую потребность. Ей нужно было ощутить его внутри. Не для нормы. Не из страха. А потому, что её тело, её разум, её изломанная душа кричали об этом.

— Малыш... — её шёпот был хриплым, сдавленным, полным отчаянной мольбы. — Войди в меня. Пожалуйста, войди в свою мамочку... умоляю.

Том поднял голову. Его губы и щёки блестели, покрытые смесью её смазки и крови, тёмный оттенок выделений отпечатался на его коже. Он не сказал ни слова. В его глазах вспыхнуло то же тёмное, голодное понимание. Он сдвинулся вперёд, его возбуждённый, твёрдый член нашёл нужное место. Эмили резко приподняла бёдра навстречу, помогая ему, и он вошёл в неё одним глубоким, влажным толчком, заполняя её до предела.

Она издала сдавленный, хриплый стон — не от боли, а от облегчения, от той странной, уродливой полноты. Её руки взметнулись, обхватили его голову, пальцы вцепились в волосы, и она с силой притянула его лицо к своему. Их губы встретились не в поцелуе, а в яростном, голодном столкновении.

Она впилась в его губы, её язык немедленно проник в его рот, требуя, завоевывая. Он ответил ей с той же дикой энергией. Их языки сплелись в жестоком, влажном танце. Звук их поцелуя был громким, мокрым, животным. Эмили обхватила его ногами за спину, впиваясь пятками в его ягодицы, заставляя его входить ещё глубже с каждым толчком. Она оторвалась от поцелуя, чтобы с хриплым стоном прикусить его мочку уха, потом снова нашла его губы. Она целовала его так, будто от этого зависела её жизнь, с хриплыми всхлипами, с дрожью во всём теле, пока её влагалище судорожно сжимало его член, не отпуская, не позволяя ему выйти ни на миллиметр.

В таком ритме прошло четверо суток.

Время в бункере потеряло смысл, распавшись на циклы. Эмили просыпалась от внутреннего будильника, заведённого страхом, ложилась на выстиранную и высушенную за ночь пелёнку, будила Тома прикосновением к его члену, и он, ещё полностью не проснувшись входил в неё. Они занимались сексом тихо, быстро, без лишних звуков.

Затем звук открывающейся двери. Шаги. Виктор с подносом. Завтрак ставился на пол, а сам он, сняв брюки, подходил к Эмили. Иногда он трахал её в рот, пока она лежала на спине, и она глотала, не переставая смотреть на сына. Иногда входил в её анальное отверстие с методичной, растягивающей болью, а Том в это время продолжал двигаться в её влагалище. Или подходил к Тому и он обслуживал Виктора орально.

Потом ели. Потом — снова секс. Но теперь это был уже не просто механический акт. С каждым днём граница между долгом и желанием стиралась. Он входил, она принимала — и в этом движении была не только покорность, но и признание. Они были матерью и сыном как никогда раньше — именно это и возбуждало их до дрожи, именно это в этом и была их трагедия. Каждое проникновение было клятвой верности, каждое объятие — криком о помощи, каждый оргазм — смесью величайшего стыда и глубочайшей близости.

Использованную пелёнку она стирала под холодной струёй из под крана, затем вешала на решётку у вентиляционного отерстия. Садилась на чистую, уже ожидая следующего цикла, следующего подтверждения их чудовищной, нерушимой связи.

Вечером, после ужина, всё повторялось. Они ебались уже не для нормы, а потому что не могли иначе — их тела и души срослись в этом единственном возможном теперь жесте любви. Они засыпали, её спина к его груди, его мягкий член у её промежности, только для того, чтобы через несколько часов тёмного забытья проснуться и снова, в яростном соитии, подтвердить: они живы. Они вместе. Они — мать и сын. И это — их проклятие, и их единственное спасение.

Месячные постепенно сходили на нет. Обильное кровотечение сменилось скудными, мажущими выделениями. Цвет изменился от тёмно-красного и алого к буро-коричневому, затем к бледно-розовому, и, наконец, к прозрачным или слегка желтоватым следам на пелёнке, которые почти не отличались от её естественной смазки. Внутренний дискомфорт и отёчность тоже ушли, оставив после себя обычную, хотя и привыкшую к постоянному использованию, чувствительность.

Глава 13. Побег.

Утром пятого дня Эмили проснулась первая. Она лежала, прислушиваясь к тишине внутри себя. Тупая, ноющая пустота внизу живота, которая сопровождала её всё это время, исчезла. Она осторожно приподняла таз и посмотрела на пелёнку под собой: сухая, чистая. Без единого пятна. Без малейшего следа. Только гладкая, серая ткань.

Она перевернула спящего Тома на спину, его член уже был наполовину возбуждён, откликаясь на её прикосновения даже во сне. Она села на него, впуская его внутрь медленно, чувствуя, как её тело, наконец свободное от лишней влажности и раздражения, принимает его легко, плотно, привычно.

Том проснулся от её движений. Его глаза, приоткрывшись, были мутными и несфокусированными от сна.

Она наклонилась, её губы коснулись его лба в нежном поцелуе. Её голос, когда она заговорила, звучал почти как смех — лёгкий, с дрожью облегчения, как первый глубокий вдох после долгого погружения под воду:

— У меня отличные новости.

Он приоткрыл глаза шире, сон ещё держал его, но спросил с той же привычной, откровенной интонацией:

— Какие?

— Месячные закончились.

Слова будто ударили в него током. Сон как рукой сняло. Его руки взметнулись, схватили её за бёдра — не осторожно, а изо всех сил, пальцы впились в её плоть, оставляя белые отпечатки. И он начал трахать её. Бешено, резко, глубоко, вынимая член почти полностью и с силой вгоняя обратно. Из его груди вырвался крик — не стон, а именно крик, хриплый, срывающийся, будто что-то рвалось внутри, освобождаясь.

— Ура-а-а-а! — закричал он, и в этом крике не было ничего взрослого, ничего сломленного. Это был чистый, детский, ликующий вопль мальчишки, который наконец-то нашёл свою самую дорогую, потерянную игрушку. Он смеялся, задыхаясь, входя в неё с новой, яростной энергией, а Эмили, сидя на нём, смеялась вместе с ним — тихо, со слезами на глазах, обнимая его голову и целуя его мокрые от слёз восторга щёки. Впервые за долгие дни в их аду прозвучал звук, отдалённо напоминающий радость.

Том, всё ещё смеясь сквозь прерывистое дыхание, поднял на неё сияющий взгляд.

— Мам, — выдохнул он, и в его глазах горела чистая, ничем не омрачённая жажда. — Я хочу поцеловать твою пизденку. Прямо сейчас.

Эмили улыбнулась, её сердце ёкнуло от этой детской прямолинейности, смешанной с чем-то уже недетским.

— Тогда давай кончай в нее быстрее, порадуй свою мамочку спермой — сказала она, и её тон был игривым, поощряющим.

Они задвигались в бешеном, согласованном ритме. Она помогала ему, двигая бёдрами, подыгрывая каждому его движению, подводя его к краю. Наконец его тело затряслось, он вскрикнул и выплеснул в неё всю свою ликующую энергию.

Не дожидаясь, пока она сойдёт с него, он резко перевернул её на бок, а потом, обхватив за талию, — на спину. Она смеялась, не сопротивляясь. Он раздвинул её ноги, опустился между ними, и его губы жадно, почти судорожно прильнули к её губкам.

Это не было вылизыванием. Это были именно поцелуи — быстрые, влажные, страстные. Он целовал её большие половые губы, потом раздвинул их и принялся осыпать поцелуями малые, нежно обхватывая их губами. Он покрывал поцелуями вход во влагалище, ещё влажный от его же спермы, потом поднялся выше и задержал губы на её клиторе.

Эмили лежала, закинув голову назад, и смеялась сквозь слёзы, одна рука лежала на его голове, пальцы перебирали его волосы. Это была чистая, иррациональная, животная нежность, выраженная на том единственном языке, который у них теперь остался. И в этом безумном, прекрасном моменте она почти забыла, где они находятся.

Эмили, всё ещё лежа с запрокинутой головой и чувствуя на своей коже его горячие, влажные поцелуи, и спросила сквозь смех и прерывистое дыхание:

— Ну и как она тебе?

Том оторвался на секунду, его губы блестели. Он посмотрел на неё снизу вверх, его глаза сияли обожанием и абсолютной, детской уверенностью.

— Мам, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения или стыда, только чистое, безоговорочное утверждение. — У тебя самая красивая пизденка на свете. И она моя.

Потом он снова приник к ней, уже не целуя, а широко, жадно вылизывая, как будто закрепляя свои слова, помечая эту территорию как свою собственность — самую драгоценную, самую желанную. Эмили закрыла глаза, и её смех постепенно сменился глубоким, дрожащим вздохом. В его словах, таких простых и таких чудовищных, заключалась вся их новая, изломанная правда. И она принимала её, потому что другой правды больше не существовало.

У Тома снова, почти мгновенно, встал член — твёрдый, налитый кровью, будто подпитанный его же восторгом. Не говоря ни слова, он резко вошёл в неё, ещё не успевшую отдышаться, заставив её вскрикнуть от неожиданности и острой, приятной боли-наслаждения.

Эмили рассмеялась, её смех был счастливым и свободным.

— Какой же ты быстрый, — прошептала она, её пальцы вцепились в его плечи. Она притянула его к себе, и их губы слились в страстном, влажном поцелуе, полном той самой дикой радости, которую они только что делили.

Именно в этот момент вошёл Виктор с подносом. Он остановился у решётки и несколько секунд молча наблюдал за ними — за целующимися, смеющимися, соединёнными в порыве, который был больше, чем просто секс.

— Ну что, закончились? — спросил он с понимающей, почти одобрительной усмешкой в уголке губ.

Эмили, не прекращая целовать сына и подмахивать ему бёдрами, кивнула, оторвавшись от его губ на секунду.

— Да. Сегодня утром уже ничего не было.

Виктор перевёл взгляд на Тома, который смотрел на него поверх плеча матери.

— Поздравляю, повезло тебе, — произнёс он с той же лёгкой, одобрительной иронией. — Главное — не давай ей бездельничать слишком долго.

Он открыл решётку, зашёл в камеру, чтобы поставить поднос, и в этот момент из заднего кармана его брюк раздался резкий, вибрирующий звук будильника. Виктор нахмурился, вытащил телефон, и в этот момент из кармана выпала связка ключей. Несколько металлических ключей и пластиковая электронная брелок-карта мягко упали на край матраса и потом свалились с тихим звоном в щель между матрасом и стеной.

Краем глаза она заметила движение, блеск металла. Сердце её пропустило удар, но она не дрогнула. Не изменила выражения лица, не прервала поцелуя с сыном, не остановила движений бёдер. Она сделала вид, что ничего не увидела, что полностью поглощена Томом. Её разум, однако, мгновенно пронзила острая, ледяная мысль, но она загнала её в самый дальний угол сознания. *Не сейчас. Не двигаться.*

Виктор взглянул на экран, и его лицо на мгновение исказила гримаса досады.

— О, чёрт, совсем забыл, — пробормотал он скорее себе, чем им.

Он резко закрыл решётку в их камеру и быстрыми шагами вышел из бункера. Массивная дверь закрылась за ним с приглушённым шипением гидравлики.

Только когда звук шагов полностью стих, Эмили позволила себе замедлить движения. Её губы ещё касались губ Тома, но поцелуй стал механическим. Всё её внимание было приковано к тому местугде лежала связка. Ключи от их ада. Они были здесь. В метре от неё.

Эмили оторвалась от поцелуя, прижалась губами к уху Тома. Её шёпот был едва слышен, едва ли не движением воздуха, как будто она боялась, что даже звуковые волны предадут их камерам:

— Ты видел? У него выпала связка ключей. И он не заметил. Лежит между матрасом и стеной. Но тихо. Тихо. Надо ждать, когда он уедет. Делай вид, что ничего не видел. Продолжай. Как ни в чём не бывало.

Она снова нашла его губы, но поцелуй был теперь сухим, дрожащим. Они продолжили двигаться, но смех, ликование — всё это испарилось, как дым. Его тело внутри неё было тем же, но всё изменилось. Теперь каждый толчок, каждый вздох был частью спектакля, маскировкой.

У них колотились сердца. Громко, яростно, почти болезненно. Удар в висках совпадал с ритмом их соития. Мысли неслись вихрем, но одна, главная, сияла в этом хаосе ослепительным светом: ВОТ. Вот оно. Наконец-то. То, о чём она говорила в самом начале, в первые дни отчаяния. «Если когда-нибудь он совершит ошибку...»

Он человек. Не машина, не бог, не совершенное чудовище. Он человек. И он ошибся. Он забыл. Он опоздал куда-то, и эта спешка, это раздражение заставили его быть небрежным. Ключи. В их камере.

Их тела работали на автопилоте. Том кончил, но даже оргазм был каким-то отстранённым, сжатым, лишённым катарсиса. Он сполз, начал автоматически вылизывать её, его язык скользил по коже, но его взгляд, остекленевший, был прикован к той точке. Эмили лежала, притворяясь расслабленной, одна рука лежала у его головы, а другая, спрятанная за её бедром, сжималась в кулак так, что ногти впивались в ладонь до крови.

Они ждали. Прислушиваясь к гулу вентиляции, пытаясь уловить в нём звук уезжающей машины, шагов, чего угодно. Каждая секунда растягивалась в вечность. Ключи лежали там, в метре. Маленькие, холодные кусочки металла, которые могли быть билетом в другую жизнь. Или смертельным капканом, если они ошибутся хоть на секунду. Они лежали, притворяясь сломленными, побеждёнными, а внутри у них бушевала буря надежды, страха и безумной решимости действовать.

— Давай поедим, — сказала Эмили обычным, чуть охрипшим после секса голосом, но тут же, наклонившись к миске, прошептала так тихо, что это было почти движением губ: — Веди себя как обычно. А то вдруг он что-то забыл и вернётся. Надо немного подождать.

Она взяла миски, одну передала Тому, и они уселись спиной к стене, как делали всегда. Они медленно ели овсянку, ложка за ложкой, но пища казалась безвкусной, комковатой. Всё внимание Эмили было приковано к тому месту у стены, где край матраса образовывал узкую щель. Туда, в эту тень, и скатилась связка. Она видела её краем глаза: пластиковый брелок-карта и ключи — три обычных, похожих на дверные, и два небольших, плоских, похожих на таблетки для сейфовых замков.

Том, не глядя на неё, наклонился к своей миске и прошептал, прикрывая рот рукой, будто вытирая губы:

— Мам, он спешил. Он же опаздывал. Наверное, уехал и не вернётся. Вряд ли поедет обратно...

В его голосе сквозила надежда, преждевременная, опасная. Эмили резко, почти невольно, ткнула его локтем в бок, заставив замолчать. Её глаза, полные тревоги, метнулись к потолку, к красным точкам камер. Она боялась не только возвращения Виктора. Она боялась, что их нервозность, их шёпот, их взгляды будут читаться как крик. Они должны были выглядеть так же, как выглядели последние дни: уставшие, покорные, погружённые в свою рутину выживания. А не как два заговорщика, у которых под боком лежит их спасение.

Она сделала глубокий вдох, заставила себя проглотить очередную ложку каши и кивнула в ответ на его невысказанный вопрос — кивок был почти незаметным. Ждём. Они сидели и ели, а время текло мучительно медленно, и каждый удар их сердец отдавался в ушах гулким эхом, заглушающим даже гул вентиляции.

Наконец, когда миски опустели и прошло ещё несколько бесконечных минут, нервное напряжение внутри Эмили лопнуло, как перетянутая струна. Она не выдержала. Она отставила миску и медленно, словно потягиваясь, протянула руку вдоль тела. Пальцы скользнули по шершавой ткани, нащупали холодный металл и ребристый пластик. Она схватила связку, сжала её в кулаке так, что ключи впились в ладонь, и судорожно спрятала руку за спиной.

В тот миг, когда металл коснулся её кожи, их охватила одна, общая, пьянящая волна. Она ударила в голову, затуманила разум. Свобода. Вот она. Ключ от клетки. Сейчас она встанет, подойдёт к решётке, найдёт ключ, вставит, повернёт — и лязг замка прозвучит для них симфонией. Они выбегут по лестнице, через подвал, наверх, в солнце, в жизнь...

Эмили уже начала подниматься с матраса, её мышцы напружинились для рывка, как вдруг одна мысль, ледяная и отточенная, ударила её с такой силой, что она замерла на полпути.

Слишком просто.

Она опустилась обратно, её лицо стало маской.

— Том, стоп, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Здесь что-то не так. Он не мог не услышать, как они упали. И он никогда не спешит.

— Но мам, он спешил! — тут же парировал Том, его шёпот был горячим и настойчивым. — Он опаздывал, поэтому мог не услышать! Ты же видела, как он выбежал, едва успел закрыть решётку!

— Это может быть шансом, — согласилась она, но в её глазах не было надежды, только холодный расчёт и страх. Страх не за себя. — Но если это ловушка, Том, он нас не просто накажет. Он убьёт. Как тех, кто был до нас. Ты понял? Убьёт. Навсегда. И шанса больше не будет. Никогда.

Она посмотрела на него — не с жалостью, а с леденящей ясностью, которая хуже любого крика.

— Подумай. Если это подстава — он возьмёт шокер. И будет жечь. Везде. Пока мы не умрём. Вот и весь конец.

Том задохнулся, его лицо исказила гримаса боли и неверия.

— Но... но мы же не можем просто сидеть! Мы обязаны попробовать! Ты же сама говорила, что он ошибётся!

Том замолчал. Его пальцы сжались в кулаки, дыхание стало поверхностным, и через несколько секунд — он заплакал: не тихо, не со слезами, а с короткими, сдавленными всхлипами, как будто ломался внутри:

— Но, мам... мы... мы же должны бороться... мы не можем так упустить шанс...

Эмили начала вставать — снова, как будто тело не слушалось разума, как будто инстинкт брал верх, и снова — остановилась.

— Том... — прошептала она, и в этом шёпоте — не слабость, а решение, — здесь что-то не так. Всё слишком просто. Мы не можем так рисковать.

Он не ответил. Просто смотрел на неё — с мольбой, с отчаянием, с той растерянной болью, с которой дети смотрят, когда взрослый мир на их глазах отнимает последнюю надежду.

— Мам... — прошептал он, и в этом слове — не вопрос. Мольба.

Эмили обняла его — не слабо, не символически, а всем телом, как будто могла передать ему свою выдержку, свою боль, свою реальность, и сказала, голос дрожал, но в нём не было слёз:

— Солнышко... я не выдержу, если он будет пытать тебя... я не смогу без тебя... прости... прости... я... я... не могу так рисковать.

И затем, с усилием, будто отрывая от себя кусок плоти, она разжала пальцы. Она наклонилась и аккуратно, беззвучно, положила связку обратно на то же место, у края матраса. Не бросила. Положила. В этом жесте не было трусости. Было решение — мучительное, страшное, но решение пленника, который, увидев ключ от цепей, понял, что это лишь приманка на крючке смертельной ловушки.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на эти ключи, которые теперь казались не спасением, а самой изощрённой пыткой, которую мог придумать Виктор.

— Мам, ну мы не можем так просто струсить! — вырвалось у Тома, его шепот теперь был полон отчаянной настойчивости. — Другого шанса может и не быть! Если мы не попробуем... мы потом никогда себе не простим! Никогда!

Его слова попали прямо в цель, в ту самую сокрушённую часть её души, которая уже была готова сорваться с места. Она снова взглянула на ключи. Рука сама потянулась. Она была готова рвануть, схватить их и бежать к решётке, пусть всё горит синим пламенем.

Но ноги не слушались. В горле стоял холодный ком. Она заставила себя подумать о том что будет дальше, за этим первым шагом.

— Том, пойми, — её голос стал тише, но в нём появилась новая, страшная ясность. — Даже если решётку мы откроем... что дальше? Дверь в бункер. Она сейфовая. С гидравликой. Ты думаешь, её можно открыть изнутри? Он всё продумывает. Каждую деталь. Он не оставил бы нам такой лёгкий путь. Это... как рыболовный крючок. Он блестит, его так легко схватить.

Она посмотрела прямо в его глаза, пытаясь передать ему всю свою тревогу.

— А когда он увидит, что мы попытались... он не просто убьёт нас, сынок. Он сделает так, чтобы мы сами просили его об этом. Чтобы мы умоляли его закончить наши мучения. Он покажет нам, что такое настоящая боль, после которой смерть покажется подарком.

Она взяла его лицо в ладони, её пальцы дрожали.

— Умоляю тебя. Просто поверь мне сейчас. Поверь моему чутью. Я чувствую кожей. Это — ловушка. Самая страшная из всех. Она рассчитана именно на эту нашу надежду. Пожалуйста.

Эмили взяла руку сына, поднесла её к своей промежности и вложила его пальцы внутрь себя, во влажную, тёплую глубину. Она смотрела ему в глаза.

— Ты мой сын, — прошептала она, и её голос был полон странной, горькой торжественности. — Ты рос здесь. Внутри меня. И я не смогу... просто не смогу потерять тебя снаружи. Вернись ко мне. Вернись туда, где ты родился.

Она повалилась на спину, увлекая его за собой. Её вторая рука нашла его член, лаская, возвращая его к жизни, к их единственной реальности. Том смотрел на её заплаканное лицо, на глаза, полные страха и любви, и в этот момент всё внутри него перевернулось. Шанс, свобода, риск — всё это померкло перед одним: её мольбой. Он был готов на всё ради неё. Даже на вечное заточение, если это спасёт её от боли.

Его член встал, твёрдый и уверенный. Он вошёл в неё, и это движение было не порывом к бегству, а возвращением домой, в единственное безопасное место, которое у них осталось.

Они ебались до вечера — яростно, отчаянно, как будто пытались этим актом искупить свою минутную слабость, стереть саму мысль о другой возможности. Член входил, бёдра двигались, её влагалище сжималось вокруг него с такой силой, будто хотело навсегда удержать его внутри.

Потом он сползал, и его язык отправлялся в долгий, тщательный путь. Он вылизывал её — медленно, благоговейно, как святыню. Язык скользил по набухшим малым половым губам, забирался вглубь, к чувствительному клитору, потом возвращался ко входу, собирая и всасывая остатки спермы и её смазки, пока её кожа не становилась идеально гладкой, блестящей, без единого следа.

И снова — ебались. И снова — вылизывал. И снова. Без слов. Без взглядов. Только ритм тел и тяжёлое дыхание.

А в головах у них, как навязчивая мелодия, звучало одно и то же. Они оба думали о том шансе, которым не воспользовались. О ключах, лежащих в щели у стены. О блеске металла на сером матрасе. О том, что могло бы быть, если бы она поверила. Если бы рискнула. Если бы не испугалась.

И с каждым движением его тела внутри неё, с каждым прикосновением его губ к её коже, они хоронили эту возможность всё глубже. Закапывали её под слоями пота, спермы и вынужденной, но такой привычной теперь близости. Они выбирали ад, в котором были вместе, вместо призрачного, ослепительного шанса на свободу, который на поверку мог оказаться билетом не на волю, а в самую жестокую, мучительную смерть. И в этом выборе не было победы. Не было облегчения. Было только бесконечно грустное понимание цены, которую они были готовы заплатить за то, чтобы оставаться живыми и вместе.

Когда раздалось шипение гидравлики и в бункер вошёл Виктор, Эмили сидела на члене сына в позе наездницы. Она не прекращала движения, но по тяжести его шагов, по тому, как они отдавались в бетоне, она поняла — это конец. Её взгляд упал на фигуру, подходящую к решётке. В его руке был тот же монструозный шокер, между контактами которого с шипением проскакивала яркая, сине-белая электрическая дуга.

Сердце упало в пятки. Без мысли, чисто инстинктивно, как тогда, когда они нарушили правило, она схватила руки Тома и прижала их к своей груди. Том тут же начал сжимать её, ласкать сосочки — отлично выученный, автоматический жест покорности.

— Умоляю... прости... прости нас... меня... — её голос сорвался, полный истеричного ужаса. — Я дура... я увидела, что что-то лежит между матрасом и стеной, и взяла... машинально... я не имела права... прости... но я не сразу поняла, что это... и я вернула обратно... я вернула!

Виктор открыл решётку и вошёл. Его лицо было каменным.

— Я видел, как ты схватила ключи и рванулась к решётке, чтобы сбежать.

— Я просто глупая дура! — зарыдала Эмили, её бёдра яростно заходили на члене сына, будто она пыталась этим доказать свою покорность. — Это... я даже... я не знаю... но я даже не встала на ноги, я сразу села! Я не дотронулась до решётки, клянусь!

— Ну, а потом ты снова попыталась, — его голос был спокоен, как лед.

— Да! Да, пыталась! — выкрикнула она, не отрицая, признаваясь в самой страшной мысли. — И я никогда не прощу себя за это! Но я даже не привстала, я сразу села и положила ключи обратно и больше не прикасалась к ним! Мы... мы весь день ебались... сейчас уже пятнадцатый раз... мы... мы просто твои шлюхи, твои дырочки для ебли... наше место здесь и только здесь... мы никуда не пошли... даже к решётке не подошли... я... мы... каемся... клянёмся... просто... умоляю...

Она закрыла глаза, когда он подошёл ближе, ожидая жгучего прикосновения шокера, разряда, который сведёт всё на нет. Слёзы ручьями текли по её лицу, смешиваясь с потом. Но удара не последовало. Вместо этого она ощутила у своих губ что-то тёплое, живое, пульсирующее. Знакомый запах кожи и возбуждения. Она открыла глаза и увидела его член на уровне своего лица.

Они будут жить.

Облегчение, острое и пьянящее, ударило в голову. Этот член был не инструментом унижения. Это был акт милосердия. Их пропуск в следующий день.

С почти религиозным благоговением, со смесью благодарности и самоуничижения, она наклонилась и поцеловала головку. Нежно, почти целомудренно. Потом её губы обхватили её, и она принялась сосать, стараясь доставить удовольствие. С какой-то новой, отчаянной преданностью. Она положила ладони на его бёдра, нежно поглаживая мускулы, и стала сама, глубоко и ритмично, насаживаться на него горлом, принимая его до самого основания, сглатывая, и снова поднимаясь, чтобы снова принять. Каждое движение было клятвой. Каждое прикосновение языка — молитвой. Она служила ему так, как никогда прежде, превращая акт подчинения в доказательство своей полной, окончательной принадлежности этому месту, этой роли, этому мужчине. Она сосала его член как глотают воздух после долгого удушья.

Виктор кончил — горячая, густая волна хлынула ей в горло. Она не проглотила сразу. Замерла, удерживая его семя во рту, как последнюю каплю доверия, которую нельзя было пролить. Только когда он медленно вынул член, она резко наклонилась к Тому, нашла его губы своими и передала ему тёплую, солёную, горьковатую жидкость. Это был не поцелуй. Это был обмен клятвой: мы оба вкусили это. Мы оба выжили. Мы всё ещё вместе.

Виктор отступил на шаг. Его голос, когда он заговорил, звучал не громко и не грозно, а устало-констатирующе, как у преподавателя, разбирающего чью-то работу у доски, полную ошибок, но не лишённую попыток.

— Врёшь ты или нет — сейчас не важно. Но своим поведением ты спасла себя и сына. На этот раз.

Он наклонился, поднял связку ключей с пола возле решётки. Покрутил её в пальцах небрежно, как будто рассматривая бесполезную безделушку.

— Эти ключи... я даже не помню, от чего они. Решётка закрывается на засов, ты его из камеры не достанешь. Дверь в бункер весит полторы тонны и открывается по отпечатку пальца. Если свет отключат — она намертво блокируется.

Он сделал паузу, давая возможность им осознать сказанное. Его глаза оценивали их, но искры немедленной расправы в них уже не было. Было холодное, деловое заключение.

— Но наказание последует. Если у вас было время раздумывать, что делать с ключами, значит, у вас слишком много свободного времени для мыслей. Это исправимо.

Его тон стал абсолютно ровным, лишённым эмоций, как диктор, зачитывающий изменения в расписании.

— С сегодняшнего дня ваш ежедневный план — пятнадцать половых актов. Минимум. Утренний акт при пробуждении — в счёт не идёт.

Эмили не выдержала. Из её груди вырвался не крик, а серия коротких, сдавленных всхлипов, как будто выпускала пар из котла, который вот-вот разорвёт. Она не плакала от горя — она плакала от облегчения, от сброшенного чудовищного напряжения. Сквозь спазмы в горле она прошептала, и в этом шёпоте не было лести, только чистая, животная благодарность за отсрочку:

— Спа... спасибо...

Виктор коротко кивнул.

Потом он подошёл к железному шкафу, открыл его и достал оттуда стопку фотографий на плотной, глянцевой бумаге. Бросил их на матрас рядом с ними.

— Посмотрите. Внимательно. Вот чего вы сегодня избежали.

Он развернулся и пошёл к выходу. У самой двери обернулся, и в его голосе впервые за вечер прозвучал оттенок чего-то, отдалённо напоминающего иронию или даже странное подобие заботы:

— Я пока приготовлю ужин. Принесу попозже. Уж извините, еда вам больше не планировалась.

Гидравлика двери зашипела. Дверь закрылась, оставив их в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Эмили и гулом вентиляции. Они лежали, всё ещё соединённые, и смотрели на стопку фотографий, лежащую рядом — наглядную инструкцию к той судьбе, которая была им уготована и которую они, ценой нового, более жёсткого рабства, только что от себя отвели.

Эмили наклонилась к Тому, обхватила его голову руками и прижала к своей груди. Её шёпот был едва слышен, но каждое слово в нём было отчеканено, как монета, — твёрдое, неоспоримое.

— Он шёл нас убивать. Если бы я хоть на сантиметр подошла к решётке с этими ключами... Если бы ты видел его лицо. Это было лицо палача

Том затрясся, его тело сжалось в комок. Короткие, беззвучные всхлипы вырывались из его груди, как будто ломались рёбра. Он обнял её так, будто хотел втереться в неё, спрятаться.

— Мам... мне так страшно... Я думал... мы же почти...

Она не стала говорить «не бойся» или «всё кончилось». Эти слова были бы ложью. Вместо этого она крепче прижала его, позволив ему чувствовать биение своего сердца.

— Нам повезло, — прошептала она. — Мы совершили глупость. Надо было не трогать их. Не давать этой мысли даже шанса. А я схватила их. Нас спасло только то, что я струсила за тебя. Именно это. Он увидел, что мы боимся не его наказания, а потерять то, что у нас есть — друг друга. И это доказало ему, что мы ещё... полезны.

Она помолчала, её взгляд упал на стопку фотографий, лежащую на матрасе.

— И он... дал нам второй шанс. Дал шанс.

— Но зачем сразу убивать? — выдохнул Том, и в его голосе сквозь слёзы пробивалось детское, непонимающее отчаяние. — Он мог бы просто... шокером, как раньше...

— Потому что шокер — это для непослушания, — тихо, но очень чётко объяснила Эмили. — А мысли о побеге... это попытка разрушить все. Для него это не ошибка. Это предательство. А предателей не исправляют. Их устраняют. Навсегда. Чтобы другим неповадно было. Он прощает слабость. Он никогда не простит неповиновения.

— Больше никаких ошибок, — прошептала Эмили, и в её голосе была не просьба, а приказ самой себе. — Никаких ключей. Никаких намёков. Мы делаем всё, что он говорит. Точно. Без колебаний. Мы работаем. Мы служим. Потому что если остановимся или задумаемся — умрём.

Том, всё ещё под ней, дышал тяжело и прерывисто. Его губы были пересохшими, глаза полуприкрыты, будто он боялся смотреть в реальность, которая их окружала.

— Мам... — его голос сорвался. — Значит... мы здесь навсегда?

Эмили чуть склонилась к нему, её грудь коснулась его лица, но её бёдра не прекращали своего размеренного, влажного хода.

— Том, — её ответ был тихим, но твёрдым. — Давай больше не будем об этом. Забудь. Эти мысли... они только что едва не убили нас. Он пришёл сюда именно для этого. Видел его лицо? Это было лицо палача. И тот факт, что мы сейчас ещё дышим — это чудо. Мы здесь для того, что бы ебаться теперь уже по 15 раз в день и это нам еще фантастически повезло, ты хоть понимаешь это!

И она усилила ритм — не со страстью, а с отчаянной решимостью. Её бёдра задвигались быстрее, глубже, её влагалище, привыкшее и отзывчивое, плотно обхватывало его член при каждом входе. В этом движении не было ни желания, ни наслаждения в привычном смысле. Это была работа. Единственно верная, единственно безопасная деятельность в их вселенной.

— Том... — её голос стал низким, почти гипнотическим. — Просто еби меня. Это то, для чего мы здесь. Я хочу постоянно чувствовать твой член внутри. Там, где ему и положено быть.

Они продолжили заниматься сексом — уже не для счёта, не из страха перед правилом, а как два уцелевших после кораблекрушения, которые в кромешной тьме нашли друг друга и теперь держатся изо всех сил, потому что физическое соединение — единственное доказательство, что они ещё живы.

Вскоре Том кончил — серией глубоких, мощных толчков, выплёскивая в неё всё накопившееся напряжение. Эмили медленно поднялась, перекатилась на спину и раздвинула ноги, обнажая влажную, покрасневшую от трения промежность.

Том без слов опустился между её ног и начал вылизывать. Его язык скользнул по её малым губам, а потом поднялся к разбухшему, чувствительному клитору — к маминому клитору. Он взял его в рот целиком и начал сосать — ритмично, глубоко, с тем сосредоточенным усердием, с которым младенец сосёт материнскую грудь. Но теперь он делал это не потому, что должен был. Он делал это потому, что жаждал этого. Чтобы усилить ощущение, он ввёл два пальца во влагалище матери, чувствуя её влажные, тёплые внутренние стенки, и начал медленно двигать ими в такт своим губам, лаская её и изнутри. Это был акт возвращения в единственное безопасное лоно, подтверждение связи, которая больше не нуждалась в словах и не терпела посторонних мыслей. Для него сосать клитор матери теперь было так же естественно, как дышать.

Потом они сели бок о бок — плечо к плечу, бёдра прижаты друг к другу, как будто только в этом физическом контакте можно было удержаться на краю реальности, не свалившись в пропасть. Эмили взяла пачку фотографий, вытащила первую, и её рука дрогнула, как от удара током.

На первом фото — женщина и мальчик, привязанные к той же железной скамье, что знакома и им. Поза 69. Руки заломлены за головы, ноги разведены до предела, тела выгнуты в неестественных, болезненных дугах. Мальчик не плачет — он кричит. Беззвучный, но оглушительный крик вырывается из его перекошенного рта, слюна летит из уголка губ. Его мать тоже кричит, глаза зажмурены, губы растянуты в немом вопле. А мужчина, стоящий рядом, уже приложил контакты шокера к мошонке мальчика.

Вторая фотография. Тот же мужчина. Одной рукой он вставляет шокер во влагалище женщины, другой — за волосы держит голову её сына и с силой прижимает его лицо к её пизде, заставляя смотреть в упор.

Эмили не выдержала. Она резко встала, бросила фотографии на матрас, и, спотыкаясь, подбежала к напольному унитазу. Опустилась на колени, и её вырвало — судорожно, болезненно, как будто тело пыталось извергнуть наружу то, что только что впилось в сознание.

Она вернулась, шатаясь, и снова опустилась рядом с Томом. Его уже трясло мелкой дрожью, глаза были огромными, застывшими в немом ужасе. Она взяла третью фотографию. Бросив на неё мимолетный взгляд, она успела разглядеть в руках мужчины не шокер, а садовый секатор с острыми, блестящими лезвиями. Она не стала рассматривать, куда он направлен. Резким движением отшвырнула фото в сторону, чтобы сын ни в коем случае не увидел. Тошнота снова подкатила к горлу, горьким комком, но она сглотнула, закусив губу до боли.

Она обняла Тома, прижала его к себе, и тогда её накрыло — слёзы хлынули ручьём, тихие, безутешные. Её тело содрогалось от рыданий.

— Давай больше не будем, — прошептала она, её голос был разбитым, сдавленным. — Он не говорил смотреть всё. Мы увидели достаточно. Больше чем достаточно.

Они сидели, обнявшись, и их обоих трясло — от холода, от страха, от осознания. Они поняли. То, что было на этих фотографиях, должно было произойти с ними. Сегодня. В этот самый вечер. Те самые инструменты, та же самая скамья. Они избежали этого. Не по своей воле. Не благодаря уму. А благодаря её минутной трусости, её материнскому страху за сына, который оказался сильнее азарта свободы. Они чудом увернулись от тех мучений, после которых смерть показалась бы освобождением. И теперь это знание висело между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Они обнимались так крепко, будто пытались вдавить друг в друга это знание, спрятать его поглубже, подальше от света разума, чтобы оно не съело их изнутри.

Они прижались друг к другу, как два дерева, пережившие ураган, и молчали, пытаясь согреться дыханием и стуком сердец. Этот тихий союз был разрушен шипением гидравлики.

Дверь начала открываться.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Эмили поняла — сейчас нельзя быть жертвами, нельзя быть сломленными. Она максимально раздвинула ноги, обнажив отёкшие, влажные половые губы, полностью открыв вход во влагалище и набухший клитор. Взяла руку Тома, вложила его пальцы в себя, — демонстративно, чтобы с порога было видно: она уже в работе. Свободной рукой она обхватила член сына и начала дрочить его: кончиками пальцев водила по головке, стимулируя самую чувствительную зону под уздечкой, круговыми движениями, с лёгким, но настойчивым давлением, пока плоть не начала наливаться тяжестью и кровью у неё в руке.

Они ждали. Соединённые, выставленные напоказ, готовые.

Виктор поставил поднос с едой и остановился у решётки. Его взгляд скользнул по их дрожащим, бледным телам, по глазам, в которых ещё плавала тень от увиденного на фотографиях.

— Не расстраивайте меня больше, — сказал он ровно, без угрозы, но и без тепла. — Я не стану считать, сколько раз вы сегодня ебались. Но до сна — не меньше пятнадцати. Считайте сами. С завтрашнего дня минимум — пятнадцать. Последствия неповиновения вам известны.

Он перевёл взгляд на Эмили, чьи пальцы продолжали свою точную работу над членом сына.

— Эмили, тебе понятно?

Она не замедлила ритм. Наоборот, её движения стали ещё более выразительными, каждый жест превращался в немую мольбу и демонстрацию покорности.

— Да... — её голос был хриплым шёпотом, полным подобострастной искренности. — Прости нас... Мы поняли... Мы сделаем всё. Всё, что ты скажешь. Спасибо... Спасибо, что даёшь нам шанс...

Он кивнул, открыл решётку и подошёл. Затем расстегнул ширинку. Его член, уже наполовину возбуждённый, оказался перед её лицом.

Эмили действовала без промедления. Она взяла его в рот не просто глубоко, а с полным, демонстративным самозабвением. Её губы плотно обхватили основание, язык прижался к нижней поверхности ствола и начал делать длинные, плоские движения от основания к головке, одновременно создавая лёгкий вакуум. Она подняла на него глаза, полные покорности, и, не выпуская его изо рта, сделала несколько медленных, глубоких заходов, пока её нос не уткнулся в его лобк, а горло рефлекторно сжалось вокруг него.

Потом она аккуратно вынула его, блестящий от её слюны, и, взяв рукой у основания, мягко, но уверенно направила в рот Тома. Её взгляд встретился с взглядом сына — не было стыда, только инструкция. Делай как я.

И они начали служить ему вместе. Сначала по очереди: Эмили забирала глубоко в горло, демонстрируя технику и полную податливость, затем уступала Тому, который, подражая, старался так же глубоко принять его. Потом они стали работать одновременно: Эмили целовала основание и яички, лаская их языком и губами, в то время как Том сосредоточился на головке, целуя её с детской, усердной тщательностью, его язык кружился вокруг венчика, а губы создавали плотное, влажное кольцо. Они были как два синхронных механизма, чьи рты и языки слаженно обрабатывали каждую часть его члена, стремясь не просто удовлетворить, а ублажить, доказать своё полное подчинение через максимальное внимание к его удовольствию.

Виктор не двигался, позволяя им. Он наблюдал, как его член исчезает то в одном, то в другом рту, как их щёки втягиваются от усилия. Это был спектакль покорности, и они играли его с отчаянной самоотдачей.

Наконец он замер и кончил в рот Тому. Том не дрогнул. Он проглотил всё, не проронив ни капли, и даже открыл рот, показав, что пусто. Затем Виктор вынул член и поднёс его к губам Эмили. Она, не дожидаясь, приникла к нему, её язык скользнул по стволу, собирая остатки спермы, вылизывая всё дочиста с методичной, почти религиозной тщательностью.

Он снова потрепал их по головам — жест, в котором теперь читалось холодное, но безоговорочное одобрение.

— Не расстраивайте меня. Будьте хорошими.

И вышел. Решётка закрылась. Дверь зашипела.

А они остались сидеть. Дрожащие. Но живые. И теперь окончательно понимающие, что их выживание измеряется не в днях, а в актах безоговорочного служения, и что любая мысль о другом пути равносильна самоубийству.

Эмили обняла сына и медленно повалилась на спину, увлекая его за собой. Они оказались в миссионерской позе, её тело приняло его вес, став и ложем, и убежищем. Она взяла его полуэрегированный член и начала мягко водить им между своих половых губ, смазывая его своей влагой, готовя к входу.

— Солнышко, — прошептала она, её губы почти касались его. — Войди в меня. Давай просто будем вместе.

Том опустился на неё, прижавшись всем телом, и его член, отзываясь на её прикосновения и тепло, окончательно наполнился кровью. Он вошёл медленно, заполняя её, и Эмили тут же скрестила ноги у него на пояснице, мягко зафиксировав его внутри. Они начали двигаться — неспешно, почти лениво, в ритме, далёком от паники или обязательной нормы.

Через несколько минут, его дыхание, сначала ровное, стало сбиваться. Он спрятал лицо, приникнув к её шее.

— Мам... — его голос был глухим, полным подавленной дрожи. — Мне страшно. До сих пор страшно. Что, если он... что если это... последний шанс, и мы всё равно всё испортим?

Эмили повернула голову и поцеловала его в висок, её губы были тёплыми и мягкими.

— Тсс, малыш. Не бойся. Смотри. Он пришёл, увидел нас... и не ударил. Не наказал. Он дал нам ещё один день. Ещё одну ночь. Это — милость. Наша задача — её принять.

Он приподнялся, чтобы посмотреть ей в лицо, его движения внутри неё почти замерли.

— Но фотографии, мам... Это же... это могло быть с нами. Прямо сейчас. Мне страшно мам, я... я боюсь боли, — выдохнул Том, и его тело внутри неё дрогнуло.

Эмили ещё крепче прижала его к себе, обхватив руками его спину. Внутренние мышцы её влагалища мягко, но ощутимо сжали его член, как бы физически подтверждая её слова, обволакивая его теплом и безопасностью.

— Тихо... тише, малыш, — её шёпот был убаюкивающим, как колыбельная. — Всё хорошо. Сегодня боли не было. Он увидел, что мы поняли. Виктор не садист, он не причиняет боль просто так, ради развлечения. Только за неповиновение. Только когда мы нарушаем правила. А мы... мы теперь будем самыми правильными, самыми послушными. И пока мы подчиняемся и делаем все, что он нам приказывает... мы в безопасности. Понимаешь?

Они замолчали, и несколько минут были слышны только их сливающиеся дыхания и тихие, влажные звуки. Потом Том прошептал, уже без дрожи, с новой, горькой серьезностью:

— Мам... а что будет... через месяц? Через год? Мы же не можем... всё время так...

Эмили закрыла глаза, вбирая в себя весь ужас его вопроса. Потом открыла их и посмотрела прямо на него.

— Я не знаю, — сказала она честно, и в этой честности не было отчаяния, а была какая-то странная, усталая ясность. — Я не знаю, что будет через месяц. И через год. Но я знаю, что сегодня мы живы. И для этого места, для этих условий... это уже очень много.

Она мягко двинула бёдрами, напоминая ему о их соединении, о том, что есть прямо сейчас.

— Завтра утром, — начала она тихо, рисуя словами единственное будущее, которое могла себе позволить, — я проснусь первой и сразу сяду на твой член. И когда ты откроешь глаза, ты уже будешь внутри меня. Потом Виктор принесёт нам завтрак. Вкусный, как всегда. Днём мы будем обниматься и ебаться — теперь нам нужно успеть пятнадцать раз. Ты будешь кончать в меня, а потом вылизывать мою пизденку, пока не станет чисто. Вечером он принесёт ужин. Потом ты снова будешь во мне. Потом почистим зубы, умоемся и ляжем спать. Рядом. В обнимку.

Она взяла его лицо в ладони, заставляя видеть только себя.

— Вот она, Том. Жизнь. Возможно не та, о которой мы мечтали. Не та, которую заслужили. Но это — жизнь, которая у нас есть. И мы должны бороться за каждый день. За каждое утро, когда ты просыпаешься во мне. За каждый вечер, когда мы ложимся вместе. Всё остальное... всё остальное сейчас не имеет значения.

Они продолжали двигаться в медленном, почти медитативном ритме, их тела давно уже выучили друг друга до мелочей. И тогда, в самой глубине этого соединения, Том задал вопрос, который висел в воздухе с момента, как они увидели фотографии.

— Мам... а зачем он так с ними? Зачем он всё это делал?

Эмили не остановила движений. Она продолжала мягко поднимать и опускать бёдра, чувствуя, как его член скользит внутри её влажной, привыкшей к нему плоти. Она смотрела в потолок, собирая мысли, прежде чем опустить взгляд на его лицо — на то же детское, недоумевающее выражение, которое бывало, когда он не мог понять жестокость мира.

— Помнишь свои игрушки, солнышко? — начала она тихо, её голос был ровным, объясняющим. — Самые любимые. С которыми ты не расставался. И если у них отваливалось колесо или ломалась дверца... ты сначала очень старался починить. А если не получалось... ты мог в ярости швырнуть её об стену. Не потому что ненавидел её. А потому что она перестала быть правильной. Перестала быть той идеальной вещью, которой была.

— Так же и Виктор. Только его игрушки — живые. Мы для него не люди, Том. Мы — его секс-игрушки. Сложные, живые, но всё равно игрушки. И пока мы работаем правильно, пока делаем всё, что он хочет, пока не вызываем раздражения — он нас бережёт. Но если что-то идёт не так... если мы не идеальны... он впадает в ярость. Потому что для него всё должно быть идеально.

Она прижала его к себе крепче, щекой к щеке, и прошептала, как будто делилась последним секретом:

— Наверное, те, кто был до нас, в какой-то момент не смогли побороть себя. Может, стали сопротивляться, хотя бы даже внутри себя. Может, как мы сегодня, взяли ключи... но не остановились и попытались использовать их. А кому нужны игрушки, которые только и думают о том, как сбежать и предать своего хозяина. Так или иначе эти люди... они не справились. Они сдались. Перестали соответствовать тому, что он от них хотел. И он их уничтожил. Не потому что ненавидел. А потому что они больше не были нужны.

Она сделала паузу, чувствуя, как его член пульсирует внутри, как напряжение растёт, и продолжила, уже почти шёпотом, но с той же внутренней убеждённостью, с которой говорят перед прыжком:

— Видишь, Виктор перфекционист во всём? Посмотри на этот бункер — ни пылинки, ни пятна. На еду — всегда горячая, вкусная, разнообразная. На то, как он следит за каждым нашим движением. Он не терпит сбоев. Как тот художник, о котором, я когда-то читала — гениальный, рисовал картины, и если видел малейший изъян, который никто другой не замечал, он в ярости срывал полотно со стены, рвал его на кусочки и начинал заново, пока не добивался идеала. Для Виктора мы — такие же полотна. И мы должны быть идеальными.

Она сжала его член пиздой — на мгновение, как подтверждение их близости, и продолжила, голос дрожал, но в нём уже не было страха:

— Но он не просто заменил их. Он показал нам урок. Эти фото — это предупреждение нам о том, что бывает, если игрушка ломается. Не из жестокости. Из... практичности. Чтобы мы видели финал и ценили то, что у нас есть сейчас: возможность быть использованными. Он дал нам шанс, потому что мы, в последний момент одумались, испугались и вернулись на свое место.

Она помолчала, давая ему осознать эту простую, чудовищную истину.

— Том, у нас есть пять дырочек. И их предназначение — быть использованными, развлекать и служить ему. Когда он здесь, он нас использует. А когда его нет... он хочет видеть, как его игрушки работают сами по себе. Ему нравится видеть, как член сына входит в пизду матери. Наша задача — никогда об этом не забывать. Быть самыми послушными, самыми удобными, самыми выносливыми игрушками, которые у него когда-либо были. Чтобы он не захотел нас менять.

Том склонил голову к её шее, не замедляя ритма, и тихо, почти шёпотом, с той детской прямотой, с которой спрашивают, почему бывает больно или зачем люди делают друг другу зло, спросил:

— Мам... но почему он такой жестокий?

Эмили не ответила сразу. Она прижала его к себе крепче, её бёдра продолжали свой медленный, влажный танец, принимая его член всё глубже с каждым плавным движением. Она держала его так, чувствуя, как их тела синхронизируются в этом печальном, интимном ритме, пока их дыхания не слились в одно, а пульсация его члена внутри не стала отзываться эхом в самой глубине её живота.

— Он не жестокий потому, что хочет причинять боль, — начала она наконец, её голос был тихим и усталым, но ясным. — Он жестокий потому, что требует порядка. Ты же видел. Всё должно быть идеально и точно. И когда что-то идёт не так... ему приходится наказывать. Это не злоба. Это... коррекция.

Она сделала глубокий вдох, её бёдра мягко подались навстречу его движению.

— Помнишь начало? Он привёл нас сюда. И мы не хотели. Я кричала, угрожала. Мы не хотели раздеваться. Я не хотела раздвигать ноги перед тобой. Ты не хотел... прикасаться ко мне губами. Помнишь? Мы сопротивлялись. И он бил нас шокером. Не от злости. Потому что иначе мы не приняли бы правил. И он заставил нас делать то, что мы должны. Это не жестокость, малыш, это необходимость.

Том замер на мгновение внутри неё, прислушиваясь, потом снова начал двигаться, но теперь его движения стали более глубокими.

— А потом, — продолжила она, её губы коснулись его уха, — я просыпалась и делала вид, что сплю. Вместо того чтобы сразу сесть на твой член, как была обязана. Я тянула время. И ему пришлось наказать и меня и тебя, что бы я поняла и больше так никогда не делала. Он ни разу не ударил нас просто так, ради забавы. Каждый раз — это был урок. Жёсткий, болезненный, но урок. Чтобы мы, наконец, поняли: это — наш мир теперь. И в нём есть чёткие законы.

Эмили почувствовала, как Том замирает внутри неё, слушая. Она мягко подвинула бёдрами, напоминая о ритме, и когда Том снова задвигался, продолжила.

— Он не злой. Он иначе видит реальность. Он похитил нас именно потому, что мы — мать и сын. Это — как твоя муравьиная ферма, помнишь? Ты смотрел сквозь стекло, как они живут, как строят свои ходы, как кормят друг друга, размножаются. И тебе было интересно. Так же и мы для него. Мы — его живая ферма. Тот аквариум, в котором жили муравьи, был закрыт. У них не было шансов сбежать, и никто не пытался их освободить. Так же и мы здесь. Этот бункер — наш аквариум, а он наблюдает. Он смотрит на нас и видит: я родила тебя, а теперь ты видишь мою пизду — ту самую, из которой ты вышел. Ты целуешь мои губки, ласкаешь мой клитор языком. Ты входишь в меня, кончаешь туда, откуда появился на свет. И он хочет видеть это каждый день. Потому что это самое запретное, что есть в этом мире и у него это есть. Это безумно возбуждает.

— И кроме того, мы — пять дырочек — три мои и две твои. И они всегда должны быть доступными, чистыми, готовыми принять члены, когда бы он ни захотел. Они должны работать, как механизм, без сбоев, без отказов. Если они работают — мы ценные. Мы нужные. Если нет — мы бесполезны. А бесполезное — уничтожается. И он не испытывает к нам ненависти, как ты не ненавидел сломанную игрушку. Ты просто брал новую. Так же и он.

Она приподнялась на локтях, чтобы посмотреть ему в лицо, её бёдра не прекращали своего размеренного движения.

— Но в этом есть и надежда. Пока мы делаем всё правильно, пока он видит, что мы служим, что не сопротивляемся, что его фантазия — становится реальностью, он будет держать нас, не станет ломать, не станет пытать, не заставит кричать так, как на тех фото. Пока мы доставляем ему удовольствие, пока мы — его послушные, живые игрушки, мы будем жить. Не свободно. Не как раньше. Но будем. Вместе. И это — всё, что у нас сейчас есть.

Она глубоко вздохнула, и в её глазах промелькнула решимость, смешанная с той самой материнской жёсткостью, которая теперь означала лишь одно: выжить.

— Поэтому, Том, мы должны ебаться. И нам сегодня надо успеть пятнадцать раз до ночи. — Она обхватила его ягодицы, помогая ему двигаться глубже, быстрее. Её голос стал низким, влажным шёпотом у его уха. — Давай. Кончи. Кончи в пизду, в которой ты родился. Наполни её. Докажи ему, что мы — его послушные секс-игрушки. Что мы работаем, как должны.

Том задвигался быстрее, его движения из медленных и вдумчивых превратились в яростные, отчаянные. Он вжимался в неё всей силой, его пальцы впились в её плечи, а его дыхание стало громким, прерывистым. Эмили встретила его ярость своей, обхватив ногами его спину и поднимая таз навстречу каждому удару, её собственные стоны теперь смешивались с его тяжёлыми вздохами. Он не сдерживался, не оттягивал — он нёсся к разрядке, как к финишу, к выполнению приказа. Через несколько минут его тело затряслось, он издал сдавленный, хриплый крик и выплеснул в неё свою сперму горячими, пульсирующими толчками. Он замер, тяжело дыша, его член всё ещё пульсировал внутри неё, выпуская последние капли. Они лежали так, слипшиеся, мокрые, и тишину нарушал только гул вентиляции и их общее, тяжёлое дыхание. Задание было выполнено. Первое из пятнадцати.

Они вошли в режим. Чёткий, отлаженный, безжалостный. После того, как Том кончил, он, ещё не отдышавшись, сполз и начал вылизывать её — быстро, эффективно, вычищая смесь смазки и спермы. Едва он заканчивал, его член, подстёгнутый инъекциями и адреналином, снова начинал наполняться кровью. Эмили, не дожидаясь полной эрекции, брала его в руку, дрочила, направляла в себя, и они начинали следующий акт. Цикл: проникновение, яростный, почти безэмоциональный секс, оргазм, вылизывание, и проникновение. Они были как два поршня в двигателе, который нельзя было останавливать.

И во время одного из таких циклов, когда Том глубоко и мощно входил в неё, заставляя её тело податливо прогибаться, в голове у Эмили вдруг всплыли слова Виктора, сказанные когда-то с его холодной, удовлетворённой улыбкой: «Ты ещё поблагодаришь меня за эти уколы».

Теперь она понимала. Благодарность не была иронией. Это была констатация факта. Без тестостерона Том физически не смог бы выдержать этот темп. Его тело, его гормональная система, ещё не сформировавшаяся, была насильственно переведена в режим постоянной, гипертрофированной готовности. Виктор не просто калечил её сына. Он менял его, искусственно разжигая в нём неутолимое, всепоглощающее либидо, направленное на неё. Он всё просчитал. Даже их физиологию. И у них не осталось даже этой естественной защиты — усталости или нежелания. И в этом чудовищном контексте его слова обретали свой жуткий смысл: он обеспечил работоспособность своих секс-игрушек. И они, чтобы выжить, были вынуждены пользоваться этим «подарком». Эмили чувствовала внутри себя результат его «заботы» — эту неутомимую, жгучую потребность Тома, которая теперь была его естественным состоянием. И это было той ценой, за которую они покупали собственную жизнь.

Наконец они закончили свой пятнадцатый половой акт. Том вылизал её, уже почти на автомате, и буквально рухнул рядом, полностью опустошённый. Он положил голову ей на плечо, его дыхание было глубоким и тяжёлым.

Эмили обняла его.

— Мы молодцы, — прошептала она. — Вот видишь, мы смогли. Мы всё сделали, как он сказал. Мы выдержали.

Том перевернулся на бок, положил руку ей на живот, потом медленно спустился ниже и дотронулся кончиками пальцев до её влажного, чувствительного клитора.

— Мам, — грустно сказал он, — какие мы молодцы... Мы же просто полностью сдались. Стали тем, чего он хотел.

— Нет, — тихо, но резко оборвала его Эмили. — Как раз сдались те, кто на фото. Сдаться — это самое простое. Закричать «нет», закрыть глаза, отказаться. Сдаться — это сломаться, перестать бороться даже за такую жизнь. И тогда — боль, шокер, пытки до потери сознания, когда сам будешь молить о смерти, чтобы это прекратилось. А мы боремся. Каждый раз, когда ты кончаешь в меня — это наша победа. Когда мы выполняем план и ебёмся дальше, даже когда сил уже нет — это наша победа. Потому что мы живы! Мы остаёмся вместе. Мы прожили этот день. И завтра будет новый день. Это и есть наша борьба — борьба за само существование.

Она прижала его к себе крепче, пальцы впились в его спину.

— И каждый раз, когда он кончает в меня или в тебя — это тоже часть этой победы. Ты видишь: он подходит, снимает брюки, стоит и ждёт. Ждёт, чтобы мы обслужили его. Он нуждается в нас. В тебе. Во мне. И в тот момент, когда ты доводишь его до оргазма, когда он дрожит и кончает — это твоя победа, это твоя власть над ним! Это ты держишь в руках ключ к его оргазму. Ты контролируешь его удовольствие. Ты можешь заставить его кончить быстрее, а можешь довести его до пика и удержать его там, не давая кончить сразу.

Она наклонилась к нему ближе, её шёпот стал ещё тише, но насыщеннее.

— И его сперма, Том... это самое ценное, что он нам даёт. Он делится с нами частью себя. Каждый раз, когда он кончает и заполняет наши дырочки своей спермой - это знак того, что мы выполнили свою работу. Это наша гарантия. Гарантия того, что сегодня мы сделали всё правильно. Что мы ему ещё нужны. Что завтра он снова придёт, и снова будет нуждаться в нас, и снова заполнит нас. Пока он это делает — мы в безопасности. Мы остаёмся живыми. Мы остаёмся вместе.

Эмили накрыла его руку своей и мягко, но уверенно ввела его пальцы себе во влагалище. Она почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности, от тёплой, скользкой влаги, которая обволакивала его кожу.

— Малыш, — прошептала она, её губы почти касались его уха. — Попробуй, какая я мокрая. Чувствуешь? Это всё для тебя. Я жду тебя. Всегда жду.

Её слова и её плоть, принявшая его пальцы, подействовали на него мгновенно, как спусковой крючок. Том резко вынул руку, его член, откликаясь на её приглашение и на острое ощущение её внутренней влаги на пальцах, тут же наполнился кровью, став твёрдым и тяжёлым. Он почти не думал — его тело действовало само. Он быстро переместился между её раздвинутых ног, нашёл вход и одним сильным, толчком вошёл в неё. Эмили встретила его движение тихим, сдавленным стоном облегчения, обхватив его спину ногами. И они снова начали ебаться с новой странной смесью нежности, отчаяния и того животного влечения, которое теперь было их языком, их молитвой и их единственным доказательством жизни.

Они потрахались ещё несколько раз, пока их силы окончательно не иссякли, превратившись в тупую, мышечную усталость. Мыться уже не было ни сил, ни желания. На автопилоте, сквозь слипающиеся веки, Том опустился между её ног, лениво провёл языком по её промежности, собрал основное, и, не вылизывая дочиста, просто рухнул рядом, положив голову ей на плечо, а руку — на её грудь. Через несколько секунд его дыхание стало ровным и глубоким, как у ребёнка, который засыпает в полной уверенности, что находится в безопасности.

Эмили долго не могла уснуть.

Она лежала, глядя в потолок, в немигающую красную точку камеры, и думала. Не о побеге. Не о свободе. А о своих же словах, сказанных сыну: «мы боремся». Она знала правду: выбраться у них не получится. Виктор контролировал всё — не только двери и замки, но и воздух, воду, температуру, свет. Он мог устроить им новую проверку — и не такую простую как с ключами, а тоньше, изощрённее. Он не ошибётся. Он будет проверять снова и снова.

Потом перед её внутренним взором, против воли, встали фотографии, которые они с Томом едва осмелились рассмотреть: женщина с шокером во влагалище, мальчик к мошонке которого был приставлен шокер, секатор у.... Это был не просто ужас. Это был ад.

Она попыталась отогнать образы, зажмурилась, сосредоточилась на дыхании. Но вместо этого в голову полезли другие картинки — из первой стопки: женщина и сын в позе 69, а вокруг них — четверо мужчин. И её воображение, уже отравленное увиденным, начало дорисовывать детали с пугающей чёткостью: она лежит спиной на одном мужчине и его член у нее в анусе, Том на ней и ебёт её в пизду — глубоко, ритмично. Второй мужчина — позади Тома, его член входит в его анус, заполняя его до предела. Третий — перед её лицом, она принимает его член, её горло расслабленно обхватывает ствол. Четвёртый — подносит свой член к лицу Тома, и он целует головку.

И в этот миг её накрыло. Не страхом. Не отвращением. Диким, первобытным, всепоглощающим возбуждением, будто её тело, уставшее от борьбы, наконец капитулировало перед неизбежным и нашло в нём извращённое наслаждение. Её влагалище пульсировало, и оттуда потекла тёплая, густая струйка смазки.

Она не сдержалась. Положила пальцы на набухший, невероятно чувствительный клитор и начала дрочить — быстро, жёстко, с таким давлением, будто пыталась выдавить из себя всю накопленную боль, страх и напряжение. В голове все крутилась эта картина: множество тел, множество членов, работающих синхронно, а её собственное тело — центр этой чудовищной вселенной, её стоны — единственный разрешённый звук. Она кончила бурно, с судорогой, прогнувшись в тихом, сдавленном крике, который удалось заглушить, закусив губу до крови. Её внутренности сжались в серии мощных, пульсирующих спазмов, которые ещё долго не отпускали.

Когда тело наконец обмякло, она, всё ещё дрожа, ввела два пальца себе во влагалище, собрала густую, тёплую смазку и, наклонившись к спящему Тому, нежно провела пальцами по его губам.

— Это смазка твоей мамы, малыш, — прошептала она в полной, звонкой тишине бункера.

Продолжение следует: Глава 14. Узелки.