Бункер. Часть 2

Глава 5. 15 секунд.

Тишина.

Она навалилась тяжело, как влажная ткань, пропитанная страхом. Том лежал на матрасе, всхлипывая, потирая место укола. Эмили подползла к нему и снова обняла. Они сели и прижались друг к другу. Том наконец позволил себе расслабиться. Он прижался лицом к груди матери, впился пальцами в её плечи, цепляясь за единственное, что ещё осталось от мира, и прошептал, почти беззвучно, с дрожью в голосе, которую невозможно было скрыть:  

— Мам… больно…  

Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу, и забрать взамен его боль. Она гладила его волосы, целовала в лоб, в висок, шептала слова, в которые не верила сама, но должна была сказать, потому что он — её сын, и единственное ради чего она все ещё могла думать, все ещё могла бороться.  

— Всё будет хорошо, сынок… боль скоро пройдёт… мы сильные… мы выдержим… и нас найдут… обязательно найдут… мы же ехали к твоей тёте, моей сестре Клэр, помнишь? Она, наверное, уже бьёт тревогу — мы уже должны были приехать, а твой дядя Марк — он же лучший адвокат штата, у него связи в полиции, в ФБР, везде… он, наверное, уже поднял на ноги всех… уже ищут машину… уже проверяют камеры… уже едут сюда…  

Она говорила быстро, не останавливаясь, как будто каждое слово — нить, которая ещё держит их над пропастью, и, если замолчать — нить порвётся, и они упадут в бездну окончательно; в её голосе не было паники, только напряжённая, дрожащая надежда, искусственно поддерживаемая, как пламя в ветреную ночь.  

Когда его дыхание чуть выровнялось, он перестал дрожать так сильно, и его пальцы разжались, она отстранилась на сантиметр, посмотрела ему в глаза — зелёные, как и её, и твёрдо сказала:  

— Нам надо поесть.  

— Я не буду… — прошептал он, не глядя на поднос, — мне противно. Я не буду есть то, что он принёс…  

— Нам надо быть сильными, — сказала она, — нам надо выжить и дождаться помощи. А для этого — надо есть. Даже если противно. Даже если страшно.  

Она потянулась к подносу, где их ждала простая, но старательно приготовленная еда — рассыпчатый пропаренный рис с едва уловимым сливочным запахом и гуляш из нежного мяса, томленый с луком и морковью в густом, чуть сладковатом соусе. В ином мире от этого запаха проснулся бы аппетит.

Эмили взяла миску с подноса и протянула ему вместе с ложкой. Он взял дрожащими руками. Потом взяла миску себе.

Она подала пример сыну. Она жевала и глотала механически, не чувствуя вкуса еды, почти давясь. Сочетание риса с мясом было идеальным, но её язык и нёбо словно онемели. Единственное, что она ощущала — тяжесть, как будто она глотала мелкие камешки, которые опускались в сжатый спазмом желудок. Вкус, какой бы он ни был — пропал в пустоте между ужасом и отчаянием.

Том последовал за ней. Его движения были робкими. Он взял ложку, поднес ко рту. Рис был рассыпчатым, мясо — мягким и ароматным. Но и он не почувствовал ничего. Ни соли, ни сладости соуса, ни жирности мяса. Еда была безвкусной, как пепел. Он глотал её, потому что так сказала мама. Потому что ложка была в его руке. Потому что надо было делать то немногое, что ещё оставалось под их контролем.

Они ели молча, любые слова теперь казались бессмысленными в этой бетонной гробнице.

Когда миски опустели, они по очереди выпили по стакану густого, слегка терпкого компота — ещё одна любезность от Виктора. Эмили собрала посуду, вымыла под струей холодной воды. Мыла долго и тщательно, сама не зная, зачем — может быть, это была глупая попытка восстановить хоть крупицу контроля, а может, просто механическая привычка многих лет, заставлявшая содержать дом в чистоте. Вымытые миски и стаканы она аккуратно расставила на подносе. Посуда мягко стукнула о пластик — звук был до жути бытовым и неуместным в этом месте.

Они сидели и молчали после еды. Свет в бункере был ровным, стерильным — он лился сверху, из аккуратно вмонтированных в потолок светильников, не оставляя теней, проникая в каждую щель, делая пространство плоским и безжалостно чистым, как операционная перед сложной процедурой. Эмили машинально гладила сына по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждый мускул, сведённый в постоянном напряжении. Её взгляд блуждал по камере, упираясь в стены, в кран — и наконец упал на матрас. На его потертой поверхности лежал триммер.

Чёрный, пластиковый, неприметный. Простой бытовой прибор. Но сейчас он казался самым чудовищным предметом в этой комнате. Хуже шокера. Хуже ножа. Потому что в нём заключалась не боль, а еще более страшная пытка.

Слова Виктора вертелись у неё в голове, как раскалённые угли. «Если завтра увижу хоть один волосок на твоём теле — твой сыночек получит шокером по яйцам… такого крика и таких конвульсий ты никогда в жизни не видела.» И дальше: «…получит шокером по яйцам столько раз, сколько волосков я насчитаю.»

Эмили почти физически почувствовала это. Она представила сухой щелчок, судорожный изгиб его худой фигуры, немой крик, вырывающийся из перекошенного рта. Раз. Потом ещё раз. И ещё, ещё, ещё… у неё потемнело в глазах.

Эмили посмотрела на Тома. Он сидел, поджав колени, уставившись в одну точку. Её взгляд скользнул по его телу — по бледной коже, испещрённой красными следами от ударов шокера. Она вспомнила, как он дергался на полу, как выгибался дугой, как хриплые, нечеловеческие крики вырывались из его горла. Каждый раз это было похоже на маленькую смерть.

Это была не пустая угроза. Она уже видела, как это будет. Виктор не просто ударит — он будет бить методично, раз за разом, вжимая электроды в самую чувствительную плоть её сына. Сначала Том будет кричать, потом — выть. А потом, когда голос сорвётся в хрип, его тело продолжит содрогаться в конвульсиях, и он будет ловить ртом воздух, но не сможет даже закричать. И Виктор заставит её на это смотреть.

Желудок Эмили сжался. По спине побежала ледяная полоска пота. Она не просто боялась за него — она уже видела это внутренним взором, четко, как киноленту: его дергающееся тело, перекошенное, залитое слюной и слезами лицо. И взгляд — остекленевший от боли, но в последней, отчаянной искре сознания полный невыносимой мольбы к ней, к маме, — остановить то, что она остановить не в силах. Этот немой крик был бы страшнее любых слов.

Откладывать было нельзя. Эта мысль буквально вонзилась в нее, острая и беспощадная, пробив пелену страха. Надежда на чудо, на то, что Виктор передумает, была смертельной ловушкой. Каждая минута промедления приближала тот миг, когда контакты шокера коснутся нежной кожи её сына.

Выхода не было. Ей придётся лечь перед ним. Придётся раскрыться и заставить его взять в руки этот чёртов триммер, чтобы уничтожить последние границы между матерью и сыном. Стыд поднялся откуда-то из живота, горячей и тошнотворной волной, обжигая горло и лицо. Всё её существо вопило от ужаса, требуя спрятаться, сжаться в комок, исчезнуть.

Но рядом сидел он, её мальчик, её сын, её Том. И шокер был уже приставлен к нему — невидимый, но абсолютно реальный. Оставалось лишь нажать на спуск. И она вдруг поняла с чудовищной отчётливостью: её нерешительность, её проклятый стыд, её желание спрятаться — это и есть тот палец, который нажмёт на кнопку. Каждая секунда ее нерешительности приближала тот миг, когда тело её сына начнёт биться в агонии. Это она, своим бездействием, становилась палачом.

Тишина в камере стала невыносимой. Эмили смотрела на триммер, и каждый удар сердца отсчитывал секунды до того момента, когда придётся сделать следующий вдох, следующее движение. Наконец, медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы, она подняла голову.

Их взгляды встретились. В зелёных глазах сына, таких же, как у неё, она увидела немой вопрос и липкий, животный ужас. Она глубоко, судорожно вздохнула, и этот звук показался оглушительным в гробовой тишине бункера.

— Том… — выдохнула она.

Это было не имя. Это был стон, мольба, приказ — всё сразу. Она сделала ещё один вдох, и когда заговорила снова, её голос был ровным, лишённым интонаций.

— Том. Возьми триммер.

Он не шевелился. Смотрел на неё широко раскрытыми глазами, не в силах осознать приказ.

— Мама… — сорвалось с его губ тихим, дрожащим шёпотом, больше похожим на молитву о спасении.

— Возьми, — приказала она, вкладывая холодный пластик в его дрожащую руку. Его пальцы послушно, но безвольно сомкнулись на нём.

Отведя его руку в сторону, она отползла на середину матраса и, не колеблясь ни секунды, легла на спину. Она больше не думала о стыде — это было непозволительной роскошью. Холодная, жёсткая ткань неприятно обожгла разгорячённую кожу. Зажмурившись на мгновение, чтобы справиться с бешеным стуком сердца, она открыла глаза и уставилась в бетонный потолок, готовясь к тому, что должно было случиться.

— Ну, раздвинь же наконец свои чертовы ноги, — прошептала она сама себе, как приказ, и её тело послушалось. Колени согнулись, ступни упёрлись в матрас, и она развела бёдра в стороны. Воздух бункера, коснулся её промежности — обнажённой, уязвимой, уже лишённой всякой тайны после сегодняшнего дня. Теперь ей предстояло пережить ещё большее унижение.

Она повернула голову к сыну. Он сидел на коленях, сжав в руке триммер, и смотрел на неё с таким ужасом, будто она просила его ударить её ножом.

— Начинай, — сказала она просто.

Он не двинулся. Его взгляд метнулся от её раскрытого лона к её лицу и обратно.

— Я… не могу… — выдавил он.

Тогда Эмили заговорила. Не повышая голоса, монотонно, выкладывая перед ним голые, страшные факты их нового существования, как раскладывают инструменты для пытки.

— Если ты не сделаешь это, Том, он придет. Он возьмет шокер. И ударит тебя. По яйцам. Не один раз. Столько раз, сколько волосков он найдет на мне. Ты помнишь, как это было? Как сводит всё тело? Как хочется кричать, а не получается?

Она видела, как он вздрагивает, как его лицо белеет. Она продолжала, безжалостно.

— А потом он ударит меня. По клитору. По самой чувствительной точке. И будет бить, и бить, пока мы не потеряем сознание от боли. А потом очнемся — и он начнет снова. Потому что он не позволит нам умереть, Том. Он не даст нам такой роскоши. Он будет нас пытать. Долго. Мучительно. Дни, может быть, недели. До тех пор, пока мы сами не будем умолять его позволить нам выполнить то, что он приказал. Но тогда будет уже поздно. Тогда он уже получит то, что хочет — нашу боль, наши крики и мольбы.

Голос её сорвался, но она, пересилив спазм, заставила себя выдохнуть и зашептала:

— Пожалуйста, сынок. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Давай просто сделаем то, что он сказал. Сейчас. Пока он не вернулся. Пока у нас ещё есть этот маленький, ужасный выбор. Пожалуйста, Том. Пожалуйста, возьми и побрей меня. Чтобы он не сделал с тобой того, чего я не переживу.

Слёзы текли по её щекам. Она не пыталась их смахнуть. Она просто лежала, раскрытая, голая и сломленная, и смотрела на сына взглядом, в котором смешались бездонная любовь, смертельный стыд и мольба о спасении через самое страшное падение.

Её слова, холодные и безжалостные, наконец дошли до его сознания, и Том вдруг увидел это как будто это происходит прямо сейчас перед его глазами. Он увидел себя, лежащего на бетонном полу, голого, скорчившегося. Увидел, как Виктор прижимает шокер к его яичкам, как синяя дуга впивается в кожу, как его собственное тело выгибается дугой, мышцы сводит судорогой, а из горла вырывается крик — нечеловеческий, хриплый, бесконечный. И следом — крик мамы. Её голос, срывающийся в визг, когда она смотрит на это и не может ничего сделать. Это было реально, осязаемо. Уже почти случилось.

Его пальцы сжали триммер так, что костяшки пальцев побелели. Он едва заметно кивнул, а потом перевёл взгляд на маму.

Она лежала на спине. Колени были согнуты и широко разведены в стороны, ступни упирались в матрас. Её тело было полностью открыто ему. Тёмные волосы разметались по серой, слегка потертой ткани, грудь вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Но его взгляд приковало другое — то место между её бёдер, которое он должен был сейчас брить.

Малые половые губы выдавались из больших мягкими, алыми складками, похожими на влажные лепестки неведомого цветка. Они набухли и слегка дрожали в такт её дыханию, чуть приоткрывая узкую, тёмно-розовую щелку. В глубине этой щелки влажно блестело. Он видел каждую складочку, каждый изгиб. Это было то же самое место, которого он касался губами всего пару часов назад, когда Виктор заставил его лизать её. 

И вместо того, чтобы в ужасе отшатнуться, вместо тошноты или стыда, он вдруг ощутил странное, незнакомое тепло. Оно разлилось где-то глубоко внизу живота, тягучее и тяжёлое. Сердце забилось быстрее, но не от страха. Это было другое. Тело предательски откликалось на то, что видели глаза, само по себе, без спроса, без разрешения.

Том щёлкнул кнопкой. Триммер загудел — простой, будничный звук, который теперь означал, что отступления нет. Он поднёс жужжащую головку к её лобку и замер в сантиметре от него, его рука дрожала.

— Как… — его голос сорвался на хрип, — как это делать, мам?

Эмили закрыла глаза. Каждое слово, которое ей предстояло произнести, обжигало горло, прежде чем сорваться с губ. Но она взяла себя в руки и заговорила ровно, спокойно, как врач на консультации.

— Сначала лобок. Натяни кожу левой рукой. Проводи тримером против роста волос короткими движениями. Не дави.

Она чувствовала, как дрожащие пальцы её сына коснулись её кожи немного выше лобка и натянули её — неумело, слишком сильно, но она ничего не сказала. Потом прикосновение металла — холодное. Лёгкое щекотание, и ровный гул триммера, срезающего первые волоски. Он водил триммером медленно, сосредоточенно, и от этой детской старательности у неё сжималось сердце.

— Теперь… ниже. Промежность. — Она раздвинула ноги чуть шире. — Здесь кожа тонкая. Будь осторожнее. Точно так же — натяни и брей.

Он послушно опустил триммер ниже. Жужжание теперь было прямо у её вульвы, и вибрация расходилась по её промежности, странным эхом отзываясь где-то глубоко внутри.

— Внутреннюю поверхность больших губ тоже, — монотонно прошептала Эмили, уставившись в потолок. — Там тоже есть.

Он кивнул, хотя она не видела. Он раздвинул большие губы шире, обнажая их внутреннюю, более светлую сторону. Там волосы росли реже, но были такие же тёмные. Он провёл триммером по этой нежной коже, натягивая её пальцами, чтобы сделать поверхность ровной. Каждое движение, каждый сбритый волосок отмечался тихим жужжанием и оставлял после себя участок идеально гладкой кожи. 

— Теперь… проверь малые половые губы, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Их… их нужно раздвинуть пальцами. Аккуратно. И брить очень осторожно. Складку за складкой. Кожу нужно натягивать, чтобы не поранить.

Она приподняла голову и увидела, как его свободная рука, неуверенная и дрожащая, потянулась к ней. Его пальцы — холодные, чуть липкие от пота — коснулись сначала внешней стороны её больших половых губ. Потом большим и указательным пальцами левой руки он взялся за край одной малой губы. Кожа там была нежной, слегка влажной. Он осторожно, с предельной концентрацией, оттянул её в сторону, обнажая внутреннюю складку, розовую и блестящую от естественной влаги. В этом интимном углублении, у самого основания, росло несколько тонких, почти пуховых тёмных волосков.

Том замер, глядя на это. Жужжание триммера звучало невыносимо громко. Он сначала не решался коснуться. Потом вибрирующий кончик тримера коснулся кожи у самого корня волосков.

Он повёл триммер медленно, мучительно медленно, вдоль внутреннего края губы. Том видел, как тонкие волоски исчезают, обнажая гладкую, нежную кожу под ними, которая казалась ещё более уязвимой. Он чувствовал под пальцами, как губка подрагивает от вибрации. Ему приходилось постоянно менять угол, аккуратно поддевая каждый волосок в труднодоступной складке. Потом он перешёл к другой малой губе, снова оттянул ее пальцами, чтобы добраться до нескольких волосков. Здесь он брил особенно осторожно, боясь дотронуться до самой слизистой. Он водил прибором крошечными, почти точечными движениями, сбривая последние волоски, которые росли по самому краю, где кожа переходила в более тёмную, влажную ткань.

Когда он закончил, перед ним открылась совершенно голая, выбритая начисто вульва. От лобка до самого ануса не осталось ни единого волоска. Набухшие малые половые губы, тёмно-розовые и влажные, заметно выступающие из-под больших, обрамляли узкую, чуть приоткрытую щель влагалища, блестящую от её естественной смазки. Вся её пизда была теперь абсолютно голая — гладкая, розовая, влажная. Воздух холодно щипал нежную кожу, с которой сбрили все волоски. В её голове, поверх ужаса и стыда, пронеслась ясная, леденящая мысль: теперь она была готова к использованию.

— Всё… чисто? — спросила она, её голос был плоским и глухим.

— Д-да… — прошептал он, не отводя взгляд от ее вульвы.

— Хорошо. Теперь… анус.

Она заставила себя перевернуться на бок, спиной к нему. Это движение было самым унизительным. Она подтянула верхнюю ногу к груди, обхватив её рукой, и раздвинула ягодицы, открыв ему сокровенную, тёмную складку своего тела.

— Здесь… тоже нужно натянуть кожу пальцами. И брить очень-очень осторожно.

Она слышала его прерывистое дыхание, чувствовала, как его взгляд жжёт её кожу в этом последнем, не предназначенном для его глаз месте. Потом прикосновение пальцев, натягивающих кожу вокруг ануса. И снова — жужжание, теперь у ануса. Вибрация проходила прямо внутрь, вызывая мурашки и новый приступ тошноты. Она лежала неподвижно, слезы текли по ее лицу. Она показала сыну все, каждый миллиметр своего тела.

Триммер замолчал. Наступила тишина, густая и тяжёлая.

— Всё, — прошептал он, отводя взгляд. — Всё, мам.

В его голосе не было облегчения. Только та же пустота, что и у неё. Эмили медленно села, чувствуя, как холодный воздух непривычно щиплет кожу там, где ещё недавно были волосики.

— Спасибо, малыш, — сказала она тихо, и эти слова, такие обыденные в любой другой ситуации, сейчас прозвучали как-то неуместно, но она не знала, что ещё можно сказать.

Она провела рукой по своему лобку, ощутив под пальцами абсолютно гладкую кожу. Потом машинально подняла руку, проверяя подмышки. Волос там не было — она всегда следила за этим. С горькой иронией она подумала о том, что ей повезло. Ей, в отличие от её подруг, никогда не приходилось мучиться с депиляцией ног или рук — природа наградила её почти полным отсутствием растительности на теле.

Они сидели рядом на матрасе, и тишина между ними была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Эмили подтянула колени к груди и обхватила их руками — так, будто пыталась сделаться меньше, незаметнее в этом белом, стерильном пространстве, просвечиваемом насквозь холодными глазами камер. Она вцепилась пальцами в собственные лодыжки, словно это было единственное, за что ещё можно удержаться в ускользающей реальности. Том сидел рядом, не касаясь её, но и не отдаляясь; между ними, казалось, не осталось воздуха — только общее, сбитое дыхание, только тепло, которое они всё ещё излучали, наперекор всему.

Он смотрел на неё — и не мог отвести взгляд. Это было сильнее него, сильнее страха, сильнее всего, что случилось за эти часы. Она сидела, поджав колени к груди, обхватив ноги руками. Её лицо — тонкие, выдающиеся скулы, зелёные глаза, ставшие от слёз ещё ярче, густые чёрные волосы, спутанные, но всё равно блестящие. Её грудь, прижатая к коленям, поднималась и опускалась с каждым вздохом. Её кожа, бледная, с синяками на запястьях, казалась такой беззащитной. Её ноги, стройные, с аккуратными ступнями, были напряжены. Она держалась. Она была его мамой. И она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него что-то неуловимо меняется, хотя сам он ещё не мог понять, что именно.

И вдруг Том тихо, почти шёпотом, спросил:  

— Мам… они найдут нас?  

Эмили медленно повернула голову и посмотрела сыну прямо в глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбалась ему по утрам, когда будила в школу, встречала его из школы, желала спокойной ночи. Её голос был полон веры и убеждённости. Тогда как она сама отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то сказал эти слова ей самой.

— Да, солнышко. Тётя Клэр и дядя Марк приложат все усилия, чтобы найти нас.

Они сидели молча. Долго. Время здесь будто потеряло смысл — не текло, а стояло на месте густой, вязкой массой.

Эмили обвела взглядом нишу: бетонные стены, стальная решётка, красный глазок камеры в углу под потолком. Воздух был на удивление чистым и свежим, было слышно, как работает система вентиляции. Виктор включил обогрев, было тепло, даже немного жарковато.

Том сидел рядом, поджав ноги, уставившись в одну точку на полу. Его дыхание выровнялось, но пальцы всё ещё нервно теребили край матраса.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Не знаю. — Он помолчал. — А ты?

— Ну я более-менее.

Она протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Он не отстранился. Тогда она придвинулась ближе и обняла его — просто прижала к себе, как делала тысячу раз до этого кошмара. Том уткнулся лицом ей в шею, и она почувствовала, как он мелко дрожит.

Её взгляд скользнул вниз и невольно задержался. Член Тома был уже заметно напряжён. Эмили отвела глаза. Она смотрела на стену, на решётку, куда угодно, только не туда.  Она всё так же обнимала сына, машинально гладя его по спине.

— Мам, — прошептал он вдруг, не поднимая головы.

— Что, солнышко?

— Мы… мы точно выберемся?

Она сглотнула комок в горле.

— Обязательно. Я обещаю!

Она продолжала гладить его по спине, чувствуя пальцами каждый позвонок, каждую напряженную мышцу в его худом теле. Эмили смотрела в потолок, на красные точки камер, висевших под потолком, и думала: сколько ещё таких обещаний у неё осталось?

— Мам… мне надо… — тихо, едва слышно сказал Том. 

Она кивнула.  

— Иди.  

Он подошёл к унитазу, сел на корточки — не как взрослый, а как маленький мальчик — и помочился. Звук был громким, отчётливым, как всегда, в замкнутом пространстве.

Потом пришел черед Эмили. Она встала, подошла к тому же месту, медленно опустилась на корточки.

— Том… отвернись, пожалуйста…

Закончив, она ещё несколько секунд сидела неподвижно, смотря в одну точку. Затем, заставив себя подняться, на ватных ногах подошла к сыну и молча положила руку ему на плечо.

— Том… нам надо помыться.  

Он посмотрел на неё.  

— Зачем?  

— Потому что мы не должны запускать себя. Потому что грязь — это слабость. А мы обязаны быть сильными. Обязаны выжить.

Она замолчала на мгновение, встретившись с его взглядом, и добавила тише, почти про себя, но так, что он услышал:

— Потому что я хочу смыть с себя его. 

Они подошли к крану — узкой, вмурованной в стену трубе с блестящим хромированным носиком. Вода хлынула — прохладная, но не ледяная. Эмили первой подставила руки. Потом — лицо. Волосы. Пригнулась, пустила струю по плечам, по спине, по бёдрам — без остановки, будто смывала не только пот и сперму, но и саму память о том, что было.  

Потом настала очередь Тома.

Эмили взяла его за плечи, развернула спиной к себе и подвела под струю. Вода побежала по его худым лопаткам, по позвонкам, которые теперь выпирали сильнее обычного.  

— Наклони голову.

Он послушно согнулся. Она провела ладонями по его мокрой голове, взъерошила его черные волосы, массируя кожу головы — точно так же делала это дома, когда купала его, когда он был совсем маленьким.

— Умой лицо, — сказала она, продолжая мыть ему голову.

Том зачерпнул воду в ладони, плеснул в лицо, растёр. Потом ещё раз, смывая остатки слёз, размазанные по щекам.

— А теперь выпрямись и стой так. Я помою спину.

Он выпрямился. Она провела ладонями по его плечам, вниз по лопаткам, вдоль позвоночника до самой поясницы, с усилием растирая кожу, будто могла стереть память о том, что случилось.

Она закончила со спиной.

— Повернись, — сказала она.

Том послушно развернулся лицом к ней. Глаза опущены в пол, руки висят вдоль тела. Вода стекала по его впалой груди, по худому животу.

Эмили намочила ладони и провела ими по его плечам. Потом по груди — маленькой, ещё мальчишеской, с тёмными кружками сосков, съёжившихся от холода и воды. Том вздрогнул, когда её пальцы коснулись их, но она не обратила внимания.

Руки скользнули ниже, к животу. Здесь кожа была нежнее, и она нажимала осторожнее, ведя ладонями от рёбер к паху. Том задержал дыхание, когда её пальцы коснулись его лобка.

Она не остановилась. Ладонь легла на его бёдра, большие пальцы прошлись по выступающим тазовым косточкам, а потом её руки спустились ниже.

Член, ещё минуту назад расслабленный, начал меняться. Сначала просто потяжелел, отклонился от тела — ещё не твёрдый, но уже набухший, налившийся кровью.

— Подойди ближе, — сказала она тихо, и сама чуть потянула его за бедро, подставляя под струю.

Вода ударила по его члену — прохладная, но он даже не вздрогнул. Стоял, зажмурившись, позволяя делать с собой всё.

Рука Эмили скользнула ниже, к основанию. Там, где член переходит в мошонку, кожа особенно нежная, тонкая, горячая. Эмили провела пальцами по этому месту — тщательно, методично, смывая пот, свою смазку, липкие следы всего, что было. Потом она перешла к мошонке и почувствовала, как его яички подтягиваются вверх от её прикосновения. Вода текла по её руке. Она промыла каждую складочку, каждый миллиметр. Потому что это надо было сделать.

Наконец она взялась за сам член. Пальцы сомкнулись вокруг него, и она повела рукой от основания к головке, тщательно промывая ствол под струёй воды. Осторожно оттянув крайнюю плоть, Эмили промыла под ней — под венчиком, у самой головки, — смывая всё, что могло там скопиться.

Она держала его под струёй ещё несколько секунд, пока не убедилась, что чисто. Потом отпустила. Плоть скользнула обратно, закрывая головку.

— Всё, — сказала она. Голос сел, но она справилась. — Чисто.

Она выпрямилась, отступила на шаг, позволяя воде стечь с них обоих.

Том не двигался. Стоял, опустив голову, мокрый, худой, беззащитный. Его член ещё не опал до конца — всё ещё чуть приподнят, набухший, но она уже не смотрела туда.

Она смотрела ему в лицо.

— Иди сюда, — сказала она тихо.

Он поднял на неё глаза — растерянные, мокрые не только от воды.

Она шагнула к нему и обняла. Просто прижала к себе, как прижимала тысячи раз до этого кошмара. Его голова уткнулась ей в плечо, руки несмело легли на её талию. Она чувствовала, как он дрожит — мелко, часто, всем телом.

— Всё хорошо, — прошептала она ему в мокрые волосы. — Всё хорошо, солнышко. Я здесь.

Она не знала, верит ли сама в эти слова. Но он должен был их слышать.

Они стояли так долго. Потом она отстранилась чуть-чуть, заглянула ему в лицо, вытерла большим пальцем воду с его щеки — или слезу, уже не разобрать.

— Пойдём, — сказала она. — Надо лечь. Отдохнуть.

Она взяла его за руку и повела к матрасу. Он послушно шёл за ней, как ходил в детстве, когда она вела его из ванной в комнату — уставшего, сонного, чистого.

Они легли рядом на холодный матрас. Эмили накрыла его своей рукой, притянула ближе. Том свернулся калачиком, уткнулся лицом ей в бок.

— Мам, — прошептал он в темноту.

— Что, солнышко?

— Не уходи.

Она прижала его крепче.

— Я никуда не уйду, сынок. Я здесь. Всегда буду здесь. — Она даже и не догадывалась, насколько эти слова окажутся пророческими.

Красная точка камеры мигала в углу, но они уже не смотрели на неё.

Сон не шёл к ним — несмотря на усталость, несмотря на боль в мышцах, несмотря на то что тела их ныли от часов в одной позе, от холодной воды, от ударов шокером. Эмили лежала, смотрела в потолок, и снова, и снова прокручивала в голове каждую секунду того вечера: как она «посмотрела» на его микроавтобус и подумала — «надёжный», как она «поверила» его голосу — «тёплому, спокойному», как она «сама вошла в услужливо открытую дверь». Миллионы если, если, если. Она думала — «если бы я просто доехала до первой заправки, Том же сказал, что может потерпеть», «если бы я сказала — нет, спасибо», «если бы не стояла тупо у машины, а отошла бы в сторону и там бы появилась связь» — но каждое «если бы» разбивалась о реальность, как волна о камень — они уже здесь, под землей, в бетонном мешке.

Только под утро — когда тело наконец предало разум и, не спрашивая разрешения, погрузилось в тяжёлый, поверхностный сон — ей приснилось, что она дома, в своей постели, на старом, удобном матрасе с запахом лавандового масла и её шампуня, и за окном — птицы, и скоро надо вставать, готовить завтрак — яичницу с ветчиной, как любит Том, и поднимать его, потому что он всегда просыпается в последний момент, и ещё нужно собрать рюкзак, — и всё это должно быть сделано до семи тридцати, иначе автобус уйдёт без него, и она уже почти встала, потянулась, и вдруг — что-то не так. Матрас — жёсткий. Холодный. Без простыни. И запах — не её, не домашний, а антисептик, бетон, страх.

Она открыла глаза. Сначала — ничего не поняла. Белые стены, гладкие, без единой трещины, как в операционной. Под самым потолком тусклая лампа, дающая не свет, а иллюзию освещения. В углах — мерцание: четыре красные точки, ритмично пульсирующие, как сердца чужих существ, следящих за каждым её вдохом. Стальная решётка — из массивных прутьев в два сантиметра толщиной.  

И тогда — как лавина с горы — всё обрушилось. Не медленно, не постепенно, а сразу, одним ударом, как если бы в голову воткнули иглу и впрыснули память: микроавтобус… шокер… боль… кресло… язык сына на клиторе… член сына внутри… его сперма внутри… поза 69… его сперма на лице сына… укол в ягодицу… триммер… его глаза, когда он сбривал волосы…

Она резко села как будто ее ударило током, и повернулась к Тому.

Он лежал рядом — маленький, худой, во сне лицо его было совершенно безмятежным и спокойным. Дыхание было ровным и глубоким.

Но что-то было не так. 

Эмили перевела взгляд ниже — и её словно обожгло. 

Его член, казался неестественно крупным и напряжённый для его хрупкого телосложения. На нем проступала сеть синеватых вен под тонкой, натянутой кожей. Головка, полностью открытая и раздувшаяся, имела насыщенный багрово-лиловый оттенок, и на самом кончике медленно росла крупная, прозрачная капля. Она дрожала, отражая тусклый свет, готовая вот-вот скатиться по напряжённому стволу. И Эмили, с ледяным ужасом в груди, вспомнила — укол тестостерона и слова Виктора: «Чтобы его маленький дружок заработал в полную силу». И он уже был готов работать. На полную.

Раздалось шипение гидравлики — тихое, но неумолимое, как дыхание зверя, проснувшегося после короткого сна, — и массивная дверь бункера отворилась. Виктор вошёл, держа поднос: две миски с овсяной кашей — густой, с кусочками яблока и банана, посыпанной корицей, — и две чашки компота из сухофруктов, тёплого, с лёгкой кислинкой. Он поставил поднос на пол под решёткой.

Том проснулся от звука шагов — не резко, а с той тревожной, звериной настороженностью, которая теперь была в нём постоянно, как дыхание. Он сел, прижался к матери, впился пальцами в её бедро, будто она была его спасительным кругом в бушующем море.

Виктор усмехнулся — не злобно, а с той снисходительной иронией, с которой наблюдают за тщетной суетой, уже не имеющей смысла:  

— Доброе утро. Надеюсь, вы хорошо отдохнули.  

Эмили собрала всё, что осталось в ней после ночи, — не силы, нет, их не было, а волю, тонкую, как нить паутины, но ещё не порвавшуюся, — и, не отводя взгляда от Виктора, тихо, но чётко, с той интонацией, которую она использовала, договариваясь с директором школы, с банком, с врачом, когда дело касалось сына, сказала:  

— Отпустите нас. Мы никому не скажем. У меня есть деньги — я откладывала на колледж сыну, каждый месяц, с первого дня его рождения, у меня есть счёт, я отдам вам всё. Тому надо учиться… у него завтра школа…  

Виктор выслушал, не перебивая. На его губах появилась лёгкая, снисходительная улыбка  

— Мне не нужны твои деньги, разве ты еще не поняла? — Сказал он, голос стал тише и одновременно твёрже. — А школа… школа… ты сама научишь его всему, что ему надо знать в жизни. Ты сама станешь его единственным учителем. Первым и последним. 

Затем — без паузы, он подошёл к решётке, открыл замок, шагнул внутрь камеры и достал из-за пояса шокер — не тот, что использовал вчера, а другой: крупнее, с массивной резиновой рукоятью, с двумя медными электродами на расстоянии примерно трёх сантиметров друг от друга; он нажал на кнопку, и между электродами возникла дуга: яркая, синевато-фиолетовая, с чётким, пульсирующим треском, как миниатюрная молния, и в воздухе мгновенно запахло озоном — острым, металлическим, как после грозы.

— Для начала, — сказал он, не повышая голоса, но так, что каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь, — ты бы занялась сыном. Посмотри — у него проблема. И у этой проблемы есть два решения: либо его член через пятнадцать секунд оказывается в твоей пизде… либо я ему поджарю яйца шокером, и ты их потом съешь в качестве завтрака. Выбор за тобой.  

Он посмотрел на часы на запястье — цифровые, с чёткими цифрами:  

— Время пошло.  

Эмили почувствовала, что сейчас у неё начнётся истерика. Но вдруг внутри неё стало тихо. Все мысли, чувства куда-то исчезли, осталась только одна мысль — она мать, и она обязана защитить своего ребенка, и единственное, что она может сделать — это подчиниться. Каждая секунда промедления — это его боль. Каждое слово протеста — это удар током в его тело. И она поняла, что сделает это. Потому что иного выхода нет. 

Она глубоко вздохнула — ровно, спокойно, как перед прыжком в воду.

И, не отводя взгляда от Виктора, что бы он видел, что она все поняла и приняла, медленно, без дрожи в голосе, произнесла:

— Том, ляг на спину.

Он лёг сразу — без вопросов, без колебаний, только взглянул на неё, и в этом взгляде было всё: страх, доверие и готовность сделать что угодно, лишь бы её не трогали.

Эмили перешагнула через его бёдра, глядя только на Виктора, потому что стоило ей опустить глаза — и она бы сорвалась, а срываться было нельзя. Рука сама нашла член сына — твёрдый, горячий, пульсирующий, — и направила в себя, пока пальцы левой руки раздвигали половые губы, открывая влажный, уже готовый вход во влагалище.

Головка упёрлась в него, и она замерла всего на секунду, чувствуя, как смазка смачивает кончик, а потом начала опускаться — медленно, очень медленно, ощущая, как член входит в неё сначала головкой, потом глубже, раздвигая стенки, заполняя. Том под ней напрягся, но не шелохнулся, и она продолжала опускаться, пока не села на него полностью, до самого основания.

Глубокий, дрожащий выдох вырвался сам — она сделала это.

Когда она опустилась на него до конца, Тома будто ударило током. Её влагалище — горячее, влажное, тесное — приняло его целиком, обхватило так плотно, что у него перехватило дыхание. Он чувствовал каждое движение её стенок, каждое сокращение — они сжимались вокруг него в ритме её пульса, и от этого по всему телу разбегались мурашки.

Его бёдра дёрнулись сами — короткий, судорожный толчок вверх, глубже в неё. Он не хотел этого, не думал об этом, просто тело откликнулось само, повинуясь инстинкту, который был сильнее любого страха.

Внутри неё было мокро, жарко, и каждое движение, каждое сокращение её мышц посылало по его члену волны такого острого, почти невыносимого удовольствия, что у него темнело в глазах. Он чувствовал, как её малые губы распластались по его лобку, влажные и мягкие, как её внутренние стенки пульсируют вокруг него, сжимаясь и разжимаясь в такт дыханию.

Он не мог думать. Только чувствовать. Только тонуть в этом жгучем, сладком, запретном ощущении, которое разрывало его изнутри.

Виктор отсчитывал: «четыре, три, два…» — и в последний миг, когда её бёдра коснулись его лобка, он одобрительно кивнул:  

— Ну что ж, на этот раз вы успели.

Он смотрел на них несколько секунд — на мать, застывшую на члене сына, на Тома, прижатого к матрасу с закрытыми глазами, — и в его взгляде не было ни злобы, ни насмешки, только холодное, оценивающее удовлетворение.

— Запомните новые правила, — сказал он ровно. — Как только у Тома встаёт член, у вас есть пятнадцать секунд, чтобы он оказался в твоей пизде. Второе: член нельзя вынимать, пока он стоит. Только для смены позы.

Он перевёл взгляд на Эмили. Она сидела неподвижно, глядя куда-то сквозь него, и в её лице не было ничего — ни слёз, ни страха.

— Что сидишь? — спросил он тихо, почти ласково. — Двигайся.

Она начала двигаться, медленно, механически, как заводная кукла. Эмили приподнялась — так, что головка члена сына почти показалась из её влагалища, но не вышла до конца, — и снова опустилась, принимая его в себя до упора. Поднялась, опустилась, снова поднялась — теперь чуть быстрее, ровно настолько, чтобы не раздражать Виктора, не провоцировать, просто соответствовать ожиданиям.

Виктор наблюдал.

Какое-то время он молчал, давая им прочувствовать его взгляд. Потом заговорил — тихо, спокойно, отчего каждое слово врезалось особенно глубоко:

— Если я ещё раз услышу от тебя просьбу закрыть глаза или отвернуться — я засуну этот шокер твоему сыну в анус и нажму на кнопку. Ему будет больно, очень больно. Он будет орать и корчиться очень, очень долго, а ты будешь смотреть.

Он сделал паузу.  

— Вот тебе ещё одно правило: ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны ему. Доступны. Открыты. Поняла?  

У Эмили не было слёз. Внутри неё больше ничего не было — только холодная, мёртвая пустота, в которой билась одна мысль — он жив. Пока она двигается — он жив. Пока она открыта — он жив. Пока она молчит — он жив.

— Тебе все ясно? — Холодно спросил Виктор.

— Да. Всё.

Виктор стоял у решётки, опершись плечом о холодный металл. В правой руке он держал шокер и время от времени нажимал на кнопку — раздавался сухой щелчок, вспыхивала синяя дуга, и в воздухе разливался резкий запах озона, смешиваясь с тяжёлым, застоявшимся запахом пота и секса, которым уже пропиталась камера.

Он смотрел на них спокойно, без эмоций, как смотрят на работающий механизм.

Эмили двигалась на сыне — ритмично, без остановки. Её бёдра поднимались, обнажая влажную головку его члена, и опускались, принимая его обратно с тихим влажным звуком. Грудь подрагивала в такт движениям, соски затвердели. Лицо её превратилось в маску — глаза смотрели в пустоту, не видя ничего вокруг, губы были плотно сжаты, и ни одной слезинки не осталось на щеках, только застывшая, мёртвая пустота.

Между её ног, в месте, где они соединялись, было видно, как набухшие половые губы каждый раз растягиваются вокруг его члена, обнажая на миг влажную розовую глубину, и снова смыкаются.

Том лежал с закрытыми глазами, но веки дёргались, дыхание сбивалось. Каждый раз, когда мать опускалась на него, его бёдра сами двигались навстречу ей — коротко, резко, не спрашивая разрешения. Член внутри неё пульсировал, налитый до предела, и каждое движение её тела отзывалось в нём такой острой, почти невыносимой волной наслаждения, что мысли гасли, оставалось только одно — это жгучее, сладкое давление, эта теснота, этот жар, от которых невозможно было оторваться и которые хотелось продлевать снова и снова, даже сквозь ужас и стыд.

— А теперь, — сказал он, — повтори правила. Те, что я давал вам вчера. И те, что — сегодня.

Эмили не остановилась. Её бёдра продолжали мерно двигаться — вверх и вниз, и снова вверх. И в этом ритме, не сбиваясь, ровным, монотонным голосом, как автомат, она начала:

— Мне нельзя закрываться от сына. Моя пизда, мои соски должны быть всегда на виду. Всегда доступны для него. Я не имею права прикрываться ничем, ни руками, ни ногами. Ничем. Никогда.

Она поднялась чуть выше, опустилась ниже:

— Том обязан следить за моей пиздой, всегда вылизывать ее после секса. Что бы она всегда была чистой, мокрой. Всегда готовой.

Голос был плоским и безжизненным:

— Он должен следить за моим телом. Если появляется хоть один волосок — на лобке, под мышками, вокруг ануса — он немедленно должен удалить его триммером. Я не имею права помогать ему. И не имею права брить себя сама.

Она сделала едва заметную паузу, подавив спазм в горле, и продолжила, чётко выговаривая каждое слово:

— Как только у Тома встаёт член — у нас есть пятнадцать секунд, чтобы он оказался внутри… — она поймала холодный, оценивающий взгляд Виктора и без промедления исправилась, — чтобы он оказался в моей пизде.

Эмили судорожно сглотнула комок:

— Пока его член стоит — его нельзя вынимать. Мы должны ебаться. Вынимать можно только для смены позы.

Она замолчала.

Виктор кивнул — медленно, почти задумчиво.

— Ты понятливая, — сказал он тихо. — И это хорошо. Для вас обоих. Скоро ты сама поймёшь, насколько.

Он сделал паузу, и продолжил всё тем же ровным, почти дружеским тоном:

— Но давай сразу проясним, чтобы потом не было неожиданностей. Ты его мать, значит, следить за его членом — твоя работа. Пятнадцать секунд — это предел. Если не успеете — я не буду слушать оправданий, я просто нажму вот эту кнопку. — Он чуть приподнял шокер, и синяя дуга снова проскочила между электродами. — И твой сын получит разряд прямо в яйца. Один за каждую пропущенную секунду. Он не умрёт, не бойся. Но кричать будет так, что ты пожалеешь, что вообще родилась на свет.

Он улыбнулся — спокойно, почти ласково.

— Я понятно объясняю?

Не дожидаясь ответа, он закрыл решётку, повернулся и неспешно направился к выходу.

Эмили продолжала двигаться. Вверх — пока головка члена сына почти не показывалась из её влагалища. Вниз — до упора, до самого основания. Вверх. Вниз. Снова и снова.  

Глава 6. Двери захлопываются.

Остановившись уже у двери, Виктор, как будто вспомнив что-то вернулся к решетке. Достал из заднего кармана брюк сложенный лист газеты, развернул его и протянул Эмили, все еще сидевшей на члене сына.  

— Кстати, вот. Похоже, что про вас.  

Эмили не остановилась. Её тело продолжало двигаться в том же ритме — вверх-вниз, вверх-вниз, мерно и неотвратимо, как маятник, отсчитывающий не время, а само существование. Левой рукой, не сбавляя темпа, она взяла газету, и её взгляд упал на крупный заголовок в центре страницы.

«УЖАС В ГРИНВУД-БЕНДЕ: ОГОНЬ И ПЛАМЯ — ЖЕНЩИНА И ЮНОША ПОГИБЛИ ПРИ ПАДЕНИИ С ОБРЫВА»  

Под заголовком — фотография: искорёженный каркас красной Toyota Camry, обугленный до скелета, с остатками стёкол, капот — оторван, колёса — сожжены дотла, дверь водителя сорвана. И среди этого искореженного куска металла — одна деталь, чудом сохранившаяся: номерной знак, покорёженный, но читаемый.  

GRC-3418.  

Она знала его наизусть. Выгравировала его в памяти с первого дня покупки машины — потому что цифры совпадали с днём и месяцем рождения Тома: 3 апреля.  

Сердце остановилось. Дыхание — тоже.  

Она не могла читать. Но глаза скользнули вниз, и слова врезались, как ножи:  

Жуткая автомобильная авария произошла вчера вечером на повороте к городу Гринвуд-Бенду — участке шоссе 73, известном как «Чёртов Локоть». По предварительным данным, водитель не справилась с управлением на крутом повороте, машина вылетела с полотна, сорвалась с 12-метрового обрыва и загорелась, части тел упали в русло реки Милл-Крик. В салоне находились женщина и её спутник, по всем признакам — несовершеннолетний. Оба погибли на месте. Тела обнаружены в сильно обгоревшем состоянии; при падении часть останков была разбросана по склону и унесена течением, что затрудняет идентификацию. Полиция округа Лейквуд и редакция «Гринвуд Трибьюн» просят всех, кто стал свидетелем аварии или располагает информацией, связаться по горячей линии: (555) 732–0194, или написать на info@gtnews.com.

На месте найдены обгоревшие фрагменты школьного рюкзака, школьный значок с инициалами «T.R.» и водительское удостоверение на имя Эмили Росс, 36 л., проживающей в Оуквуд-Пайнс. Предварительно установлено: уровень алкоголя в крови составил 1, 2 промилле. Вероятная причина — вождение в состоянии сильного опьянения.

В голове не было крика. Не было отчаяния. Был вакуум — тот, что остаётся после взрыва: сначала — удар, потом — тишина, в которой ещё висят осколки сознания, но связь с реальностью уже утеряна. Она смотрела на газету, на номер GRC-3418, на слова «оба погибли», «обгоревшие тела», «1, 2 промилле», — газета дрожала в её руке, она не чувствовала своих пальцев. Буквы расплывались, превращаясь в черные нечеткие линии. В ушах зазвенело — тонко и пронзительно, как сигнал тревоги. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, сбивчиво и неритмично. Лёгкие сжались, Эмили попыталась вдохнуть — и не смогла, воздух закончился. Перед глазами все поплыло.  

Руки задрожали. Газета выскользнула из руки, упала на матрас, скользнула на пол — и остановилась у решётки, как последнее письмо из мира, который перестал существовать.  

Эмили не кричала. Не плакала. Она сидела — насаженная на член сына, в позе, которая теперь была её единственной реальностью, — и не могла пошевелиться.  

Но тут, как искра, мысль — стоп мы живы, мы здесь. Вещи… одежда… номер… они не доказательство. Трупы обгорели, они же должны сделать ДНК экспертизу. Марк — он же не дурак. Он лучший адвокат штата. Кто, кто, а он то уж знает, что 1, 2 промилле — это слишком много для неё, она никогда не пила за рулём, никогда, даже бокал вина. Клэр — родная сестра… она почувствует её. Они, наверное, уже позвонили в полицию, потребовали ДНК тестов. Они должны…  

Но мысли путались — как нити в спутанном клубке: если тела упали в воду… если течением унесло… если тела сильно сгорели… если у них нет образцов… если они решат, что это «достаточно похоже» … если закроют дело «за отсутствием перспектив» … — и каждая новая ветвь рассуждения разветвлялась на десятки новых путей, и все они заканчивались тупиками. Но самым страшным, самым холодным и острым осколком в этом хаосе была иная, чудовищно простая мысль: а если они не будут искать? Что, если все, что им нужно, — они уже получили: удобная, аккуратная версия, объясняющая исчезновение, версия, в которую все готовы поверить, потому что она заканчивается, потому что ее можно закрыть? Пьяная мать, авария, река, огонь. Трагедия, но не тайна. Дело, в котором можно поставить точку.

И всё, что она смогла выдавить из пересохшего горла, дрожащим, ломаным, почти нечеловеческим шёпотом, было:  

— Кто… кто… кто… они…  

Виктор вздохнул — глубоко и скучающе, как человек, которому приходится раз за разом объяснять очевидное:

— Ах Эмили, Эмили, — голос его звучал мягко, с укоризной, словно ему надоело в очередной раз объяснять прописные истины. — Не трать силы попусту. Оставь это полиции. Твой единственный долг, твоя единственная реальность — это то, что сейчас у тебя между ног. И твоя единственная задача — следить, чтобы член твоего сыночка всегда находил дорогу в твою пизду. И чтобы вы оба не забывали, для чего вы теперь существуете.

Он сделал шаг к выходу, уже не глядя на них — они больше не требовали его внимания:  

— Так что поебитесь. Позавтракайте. И привыкайте к новым правилам — теперь это ваша единственная жизнь, другой уже не будет.  

Дверь зашипела. Закрылась. Осталась тишина. 

Эмили, всё ещё сидевшая на члене сына, медленно возобновила движение. Это было единственное, что у неё осталось. Пока она двигалась, пока её тело выполняло эту функцию — они были живы, и у них был шанс

Где-то в мире нашли их тела. Но они… они здесь, в этом бункере, под землёй. И они ещё живы. И это — единственная реальность, которую она могла хоть как-то контролировать.

Том спросил — не громко, а с той тихой тревогой, с какой дети спрашивают о том, чего боятся узнать, и когда ответ может разрушить последнюю надежду.

— Мам… что было в газете?

Эмили не ответила сразу. Она продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — потому что остановка означала бы немедленное наказание, наказание для Тома. И в её голове не было решения — сказать ему правду: «Том, нашу машину нашли. В ней — два обгоревших трупа. Все считают, что это мы». Она представила его лицо в тот момент, когда он услышит эти слова. Представила, как надежда — та самая, которая его еще хоть как-то поддерживает, — погаснет в его глазах. И тогда все, он сломается. Или пока ничего не говорить, ведь Марк и Клэр вряд ли поверят в эту аварию, поэтому статья в газете ничего не меняет. 

Она наклонилась, прижалась лбом к его лбу, её губы почти коснулись его виска.  

— Ничего, солнышко, — сказала она, голос был ровным, почти спокойным, если не считать лёгкой хрипотцы от сдерживаемых слёз. — Просто… объявление. О дорожных работах. На той дороге, по которой мы ехали.  

Она прижалась к сыну. В её голосе была ровная, спокойная уверенность, которой она укутывала его, как одеялом. 

— Солнышко, не волнуйся. Всё будет хорошо. Мы здесь. Мы вместе. Нас спасут, мы выберемся от сюда и забудем все, как ночной кошмар.  

Он обнял её. Крепко, по-детски, уткнувшись лицом в плечо. Пальцы впились в её спину — он будто боялся, что, если разожмёт, она исчезнет. И прошептал, почти беззвучно: 

— Мам… я тебя люблю.  

Эмили еще крепче прижала его к себе, как будто могла закрыть его своим телом.  

— И я тебя люблю, мой мальчик, мой сынок, моё солнышко. Всё будет хорошо.

Но Эмили уже не верила. Газета лежала у решетки, и она знала — Виктор не оставляет следов. Он продумал всё. Если он захотел, чтобы они исчезли, они исчезли. Навсегда.

Но Том не должен был этого знать. Она должна была дать ему надежду, чтобы он мог дышать, двигаться, жить.

Эмили приподнялась на локтях, потом выпрямилась, перенеся вес назад, и уперлась ладонями ему в плечи. Она посмотрела на него — он лежал под ней, сжавшись, с лицом, мокрым от слез. Его член был внутри неё, но он не двигался. Ждал. Смотрел на неё с вопросом.

— Всё хорошо, — сказала она.

Ее бёдра задвигались быстрее, резче. Она чувствовала, как он напрягся под ней. Его член дёрнулся внутри. Потом она сама взяла его руки и положила себе на талию. Его пальцы сжались на её коже, и он начал двигаться навстречу — сильно, глубоко, матрас хлопал под ними, его бёдра с глухим шлепком ударялись о её ягодицы при каждом входе. Она знала: он на грани.

Она наклонилась, прижалась губами к его уху, вдохнула его запах — пот, страх.

— Давай, малыш, — прошептала она. — Давай.

Он кончил с глухим стоном, выгнувшись под ней. Его сперма хлынула глубоко внутрь, и она чувствовала каждую каплю спермы своего сына глубоко внутри своего влагалища.

После оргазма он обмяк — и его член, выскользнул из неё, оставив за собой ощущение пустоты и тёплую, липкую струйку, медленно вытекающую на её лона.

Эмили закрыла глаза. Она чувствовала, как тошнотворный стыд поднимался и жег ее хуже раскалённых углей. Но она не могла остановиться. Не могла позволить себе сломаться. Ради него. Ради Тома. В ее голове снова и снова звучали его слова — «я тебя люблю», сказанные минуту назад, когда он был внутри неё. Эти слова жгли сильнее стыда. Они напоминали, зачем она здесь, зачем раздвигает ноги, зачем позволяет делать с собой это — чтобы он был жив, чтобы его не били током, чтобы он не корчился на полу с залитым слезами лицом, пока она будет смотреть и не сможет помочь. Ради этого она была готова на всё. У неё не было выбора. Никакого другого выбора, кроме как подчиняться и защищать его любой ценой.

Она медленно перекатилась на спину. Матрас был холодным и липким. Каждое движение давалось с трудом, как будто её конечности были отлиты из свинца. Она согнула колени, упёрлась ступнями в матрас и положив руки себе на бедра, с тихим, сдавленным звуком, похожим на стон, развела ноги в стороны. Из ее все еще открытой после секса дырочки тонкой струйкой вытекала сперма ее сына, текла по промежности и капала на матрас.

Губы её задрожали. Воздух, который она втянула в лёгкие, обжёг их. Она не могла поднять на него взгляд. Эмили зажмурилась на секунду, собрала остатки воли, и выдохнула:

— Том… прости… — голос сорвался, — Он приказал… ты должен, после каждого раза… ты должен… вылизать всё… дочиста… пожалуйста.  

Том не ответил. Он все понял. Медленно, он перевернулся на живот, подполз ближе и оказался между её ног — лицом к её лону, к той самой дырочке, из которой появился на свет, к той самой щелке, которая теперь стала его работой, его миром.  

Он посмотрел на неё.

Малые половые губы — распухшие, тёмно-розовые, влажно блестели от смеси её смазки и его спермы. Из щелки между ними вытекала тонкая, почти незаметная струйка. 

Том медленно наклонился.

Он коснулся губами — сначала просто прижался, сухо и робко, почувствовал тепло. Тогда он открыл рот. Язык скользнул по краю малых половых губок. Потом глубже, между ними. Её вкус — солоноватый, терпкий, женский — заполнил рот, и у него перехватило дыхание.

Он обхватил губами одну губку мамы, и он начал сосать — глубоко, ритмично, как когда-то сосал ее грудь, потом он перешел к другой губке. Наигравшись с ее губками Том аккуратно раздвинул малые половые губки мамы и провел языком между ними снизу вверх. Его язык работал сам, скользил вверх, к клитору, обводил его, быстро-быстро из стороны в сторону двигался по головке клитора, заставляя маму вздрагивать. Потом снова вниз, ко входу, проникал внутрь, насколько хватало длины.

Потом он приник губами к ее дырочке и стал высасывать из нее свою сперму, смешанную с её смазкой. В этом не было брезгливости, было что-то другое, глубокое и древнее — будто он возвращался в единственное место, где когда-то был в полной безопасности. Где был частью её. Где не существовало ни Виктора, ни этого бетонного ада, ни страха.

Дыхание сбилось, стало частым. Он уже с нескрываемым наслаждением лизал маму и не мог остановиться.

Из неё снова потекла влага — прозрачная, с перламутровым отливом. Том вылизывал и её, не пропуская ни капли, буквально пил ее. Только тогда, когда ее пизденка под его губами стала чистой, гладкой, блестящей — ровно так, как велел Виктор, он медленно отстранился и поднял на неё глаза. В них уже не было той потерянности, они горели каким-то новым, немного пугающим огнём.

Глава 7. Первое нарушение.

— Малыш, давай поедим, — сказала Эмили, голос был ровным, почти будничным, как если бы они сидели за кухонным столом в воскресное утро, — нам нужны силы.

Эмили взяла миски с овсянкой. Одну протянула Тому, вторую поставила перед собой на край матраса. Села, поджав ноги под себя. Поднесла ложку ко рту.

И вдруг замерла.

Голос Виктора прозвучал в голове так чётко, будто он стоял рядом: «Ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны сыну».

Перед глазами вспыхнула картинка: шокер в руке Виктора, синяя дуга между электродами, треск, запах озона. И Том. Его тело, выгибающееся на полу. Электроды, прижатые к яичкам.

Эмили отклонилась назад и раздвинула ноги одним резким движением. Бёдра распахнулись, колени опустились в стороны. Она сидела теперь с широко разведёнными ногами, полностью открытая.

Стыд пришёл не мыслью, а физическим ощущением — как будто с внутренней стороны бёдер содрали кожу. Она чувствовала каждую складку своего тела. Влажность между половых губ. Пульсацию клитора. И знала — он смотрит. И в ту же секунду, предательски, независимо от её воли, из глубины потекла смазка. Тёплая, скользкая влага выступила из влагалища, смочила малые губы, стекла вниз, по ее промежности. Её тело откликнулось на собственную наготу, на открытость, на взгляд сына.

Том краем глаза увидел движение. Медленно, невольно, его взгляд скользнул вниз — и остановился. Он увидел мамину пизду — открытую, зовущую его, и жар снова разлился внизу его живота.

Её малые половые губы, тёмно-розовые, чуть влажные, с лёгким блеском от его слюны и ее смазки, сильно выступали из больших, как два тёплых, живых лепестка, дрожащих при каждом её вдохе. Выше — клитор, пульсирующий, как ему показалось, в ритме её сердца. А ниже — вход — немного приоткрытый, с тёплыми, влажными краями, из которого сочилась тонкая прозрачная струйка.

Он не мог отвести глаз, просто не мог. Его рука, державшая ложку, замерла в воздухе. Дыхание участилось. Член мгновенно встал, плотный, напряжённый, с багровой от прилива крови головкой, с прозрачной каплей на самом кончике. Том продолжал есть — механически, ложка двигалась, каша попадала в рот, но вкуса он не чувствовал, глаза не отрывались от её лона, от малых губ, от открытой щелки, от той самой плоти, что только что принимала его, и которая теперь ждёт его снова.

Эмили ела. Механически. Как будто ложка была продолжением её кисти, а сознание отделилось и зависло где-то под потолком. Она чувствовала, как от неимоверного стыда её внутренности сжались в тугой, болезненный узел.

Эмили бросила мимолётный взгляд на Тома. Она сразу все поняла. Его лицо было бледным, рот приоткрыт, а его неподвижный, остекленевший взгляд был прикован к её лону. Она скользнула глазами вниз, по его животу, и увидела: его член стоял — твёрдый, с натянутой кожей, на которой чётко проступали синие венки. Головка была уже тёмно-багровой и влажной. Она отчетливо поняла — время вышло, они опоздали, пятнадцать секунд давно уже истекли, а они всё ещё сидят с ложками в руках.

Она резко отставила миску, каша расплескалась по матрасу, и крикнула, голос сорвался в фальцет:  

— Быстро! Оставь еду! Ложись на спину!  

Том моргнул и непонимающим взглядом уставился на маму. В его глазах был немой вопрос: «Что? Что случилось?»  

Эмили не ждала.  

Она сама вырвала миску из его рук, одной рукой надавила на плечи — и он упал на спину, и в тот же миг она рывком села на него и сразу опустилась на его член.

Она задвигалась — резко, всем телом. Наклонившись к его уху, она заговорила, и в её голосе была уже не просьба, а глухое раздражение матери, которая отчитывает сына за проступок, едва не стоивший им обоим жизни.  

— Слушай, Том. Я не могу каждую секунду смотреть на твой член. У нас — пятнадцать секунд. Пятнадцать! И если ты просто сидишь, жуёшь свою чёртову кашу, а он стоит — ты убиваешь нас! Ты это понимаешь?! Это нарушение, это наказание. Я не могу постоянно следить за твоим членом! Ты сам должен следить. Сам. С первой секунды. Как только почувствуешь — действуй. Не жди, пока я скажу. Не смотри на меня с идиотским вопросом. Не жди, сразу вставляй! Просто делай. Потому что, если мы опоздаем — он ударит тебя шокером по яйцам за каждую пропущенную секунду. И я не смогу тебя спасти. Понял?  

Она не кричала. Но в её голосе была паника, замаскированная под гнев — потому что она знала: они, скорее всего, уже проиграли. Уже нарушили. Уже должны были быть наказаны.  

Она надеялась только на то, что Виктор не смотрел в камеру в эти секунды и не будет потом просматривать запись.

Эмили бешено прыгала на члене сына — как человек, бегущий по льду и чувствующий, как он трескается под ногами: каждое движение — отчаянная попытка догнать, перехитрить время, стереть ошибку, хотя она знала — это невозможно. Наказание — вопрос времени, вопрос воли Виктора. И её прыжки — лишь отсрочка, лишь ритуал, лишь молитва без слов, и она наклонилась, прижала губы к уху сына и прошептала, голос дрожал от напряжения и злости на себя на него:  

— Том, да не лежи ты как бревно. Положи руки мне на бёдра. Ты должен ебать меня… он… он должен видеть. 

Он послушался мгновенно — и его руки легли на её бёдра, пальцы впились в плоть, и он начал яростно поднимать бедра навстречу ее движениям. Он ясно осознал, что может с ним произойти. Они слились в неистовом ритме. 

Эмили спросила коротко и резко:  

— Том, как долго у тебя стоял, прежде чем мы начали?  

— Я не помню… — выдавил он. Его лицо было напряжено, глаза закрыты, как будто он хотел выключить реальность, в детской надежде, что она просто пропадет, если он не будет смотреть.  

— Том, ну как это ты не помнишь?! — Её голос сорвался на крик, в котором не было злости к нему — только животный ужас перед наказанием, которое они уже не могут предотвратить. — Это же твой член! Сколько он уже стоял?! 

— Ну… ну… — он замялся, как ребёнок, пойманный на вранье, и тихо, почти виновато, прошептал: — …когда ты раздвинула ноги…  

Эмили остановилась. На долю секунды.  Бёдра замерли в самой верхней точке и резко пошли вниз до упора. В голове у неё взорвалась одна мысль — это минуты.  

Не секунды. Минуты.  

Сколько она сидела, медленно ела кашу, боролась со своим стыдом, не глядя, не проверяя, а он в это время сидел напротив, со стоящим членом, и смотрел на её пизду, и делал вид, что не знал, что должен сразу, мгновенно, без колебаний — бросить ложку, встать, взять, войти. Но тут же мысль: «Виктор же предупредил ее! Он сам ей сказал — ты мать, и ты должна следить». И она все провалила, из-за своего чертового стыда, своей трусости… это была всецело ее вина.  

Она представила: Виктор за монитором, с чашкой кофе, с безупречной улыбкой, смотрит эту запись — она сидит с раздвинутыми ногами и спокойно ест свою кашу. Время идет — пятнадцать секунд, двадцать, тридцать, сорок пять… И Виктор уже в бункере, в их камере — он жмёт кнопку — Том кричит, корчась на полу, с шокером у яичек. Дым идет от горящей плоти. И всё это — её вина, потому что она стыдилась, потому что она прятала взгляд, потому что она думала о себе, хотя единственная её задача — спасти сына, и теперь…  

— И ты всё это время просто сидел и жрал кашу? — вырвался у неё хриплый, надрывный стон — не обвинение, а горькое признание собственного бессилия. И тут же, без паузы, она возобновила движение, ещё яростнее, ещё отчаяннее, как будто физической яростью могла стереть минуты их преступного бездействия. 

— Ты просто сидел, Том, просто сидел… — эти слова прозвучали тихо, обречённо, как последний выдох перед падением.

Она больше не говорила. Только двигалась. Это все, что она могла сделать. И пока она прыгает, пока её пизда принимает его член, пока он внутри — он жив.

Но его тело, напряжённое до предела страхом, её движениями и её криком, уже достигло точки невозврата. Он не мог больше контролировать это — даже под страхом неминуемого наказания. Нервный, резкий толчок его бёдер вверх, его пальцы, впившиеся в её плоть, и внезапная, судорожная тишина, на мгновение остановившая его дыхание. Потом глухой, сдавленный стон, и горячая струя спермы хлынула глубоко в ее влагалище.

Эмили, не говоря ни слова, с тихим стоном соскользнула с него, перевернулась на спину, и широко раздвинула ноги в этом страшном, унизительном жесте. И уставилась в бетонный потолок, ожидала неизбежного.

Том опустился на колени между её бёдер и прижался лицом к её лону. Его движения были сосредоточенными, методичными, как будто он пытался загладить свою вину, доказать ей и самому себе, что он теперь будет делать все правильно, что он больше не подведет. Его язык работал тщательно, без пропусков, вылизывая каждую ее складочку. Каждое движение его языка было отчаянной попыткой загладить их ошибку — он вылизывал её так тщательно, будто надеялся, что его усердие поможет им избежать грозящей кары.

Эмили лежала, она не чувствовала даже стыда, только полное опустошение. Все мысли о побеге, о связи с внешним миром, о Клэр, о Марке, о школе Тома, о завтрашнем дне — исчезли, стёртые, вытесненные одной-единственной, пульсирующей в мозгу с неумолимостью метронома: они не успели.

И это была не его ошибка. Опоздали они, но виновата в этом была только она. Она, его мать. Из-за её проклятого, неуместного, смертельно опасного стыда. Человек, похитивший их, оказался внимательнее к её сыну, чем она сама, — Виктор сказал ей прямо: «Ты его мать, поэтому ты обязана сама следить за его эрекцией». Он ее предупредил заранее. А она, мать, чья единственная задача защищать сына любой ценой, просто наплевала на свои обязанности. 

Эмили смотрела в потолок, на равнодушно мигающую красную точку камеры, и думала не о свободе. Она думала о том, выдержит ли Том первый удар шокером по яичкам. А потом — второй, третий, каждый из которых она заслужила своей слабостью. 

И в этом ожидании неминуемой расплаты, она заключила с собой сделку — самую отчаянную в своей жизни. Если вдруг, каким-то чудом, всё обойдётся, если Виктор сегодня вдруг сжалится над ними, она обещает — нет, клянётся, она будет следить сама. Всегда. При малейшем намёке, при первом признаке того, что член Тома начинает твердеть, она будет садиться на него сама, не дожидаясь, пока он поймёт, не дожидаясь, пока пройдёт хоть одно лишнее мгновение. Она обещала себе даже больше: она сама будет возбуждать его, касаться, ласкать, делать всё, чтобы его член был в ней как можно чаще. Лишь бы случилось это чудо. Лишь бы он не пострадал из-за её ошибки. Она обещала себе это, зажмурившись, сжимаясь в комок от страха и стыда, но обещала твёрдо, как клятву: если чудо случится, она сделает всё, чтобы быть достойной этого чуда.

Вылизав мамину пизду до блеска — не оставив ни капли спермы, ни следа смазки, ни малейшего намёка на то, что в ней только что был член, — Том отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и лег рядом с ней на матрас, не прикасаясь, но и не отдаляясь, как будто между ними уже установилась невидимая связь, которую не разорвать даже в тишине. Они лежали так несколько минут — без движения, без слов, только дыхание, сбившееся у неё, поверхностное у него, и запах — пота, спермы, смазки, их завтрака — смешанный в один тяжёлый, липкий слой, висящий в воздухе ниши.

Потом Том повернул голову, посмотрел на неё — не в глаза, а чуть ниже, на её губы, как будто боялся, что в глазах увидит то, что не сможет вынести, и тихо, почти шёпотом, с той непосредственной детской прямолинейностью, которая ещё жила в нем, спросил:  

— Мам… а нас точно нас спасут?  

Эмили не ответила сразу. Она не врала и не утешала — она просто молчала, чувствуя тяжесть этого вопроса физически, как груз, который он положил ей на грудь, как последнюю надежду. Раньше, даже после той газеты с описанием их якобы смерти, она находила в себе силы говорить ему «да» — уверенно и твёрдо, не позволяя сомнениям просочиться в голос. Но теперь, после того как они опоздали, после этих бесконечных минут, когда Том сидел с эрекцией, а она, ослеплённая собственным стыдом, не смотрела, не следила, не уложилась в проклятые пятнадцать секунд, — что-то в ней надломилось окончательно. Она больше не могла обещать ему спасение. Не потому, что разлюбила или сдалась, а потому что ложь перестала быть спасением — она стала бы ещё одной пыткой, ещё одним кругом ада, в котором он будет ждать, а каждая минута ожидания без результата будет разъедать его изнутри быстрее, чем шокер Виктора. 

Она перевела дыхание, всё ещё несмотря на него, и заговорила — ровно, устало, как человек, который уже давно не верит в чудо, но продолжает работать, потому что работа — это единственное, что осталось.

— Мы делаем всё, что можем, — сказала она тихо. — Каждую минуту. Каждую секунду. И пока мы делаем то, что должны, — мы живы. А пока мы живы — есть шанс.

Она сама уже не верила в этот шанс. Но она говорила это потому, что он ещё верил. А пока он верит — она обязана говорить. Даже если слова пусты. Даже если надежда — это всего лишь инструмент, чтобы дотянуть до следующего раза, до следующего вдоха.

Но Том не успокоился. Он посмотрел на неё с той странной, пугающей серьёзностью, с какой дети спрашивают о смерти, когда уже чувствуют ответ, но всё ещё надеются, что взрослые скажут что-то, что отменит неизбежное.

— Мам… а если нас не спасут? — спросил он.

Эмили замерла. Внешне ничего не изменилось — она продолжала дышать, лежать, смотреть на него. Но внутри будто остановились все часы сразу. Она вспомнила газету. GRC-3418. Женщина и мальчик погибли. 1, 2 промилле. И впервые с того момента она не задавила это воспоминание, не спрятала его в самый дальний угол сознания, где хранятся вещи, которые нельзя трогать, если хочешь выжить.

Она медленно села, подтянула колени, но бёдра остались расставлены — как того требовало правило. Она взяла его за руку, сжала его пальцы в своих и посмотрела ему в глаза — впервые за долгое время не отводя взгляда. В ее действиях была твёрдая решимость человека, который больше не имеет права лгать.

— Том, — сказала она, и голос её звучал низко и чётко, без дрожи и без слёз, — я тебе кое-чего не сказала про ту газетную страницу, что принёс Виктор.

Он сразу напрягся, зелёные глаза стали чуть шире, но он молчал, ожидая продолжения.

— Там была статья. Про аварию.

Она не стала смягчать удар, не пыталась подбирать слова.

— Они нашли машину. Нашу машину. На дне обрыва. Обгоревшую. И в газете написали, что в ней были женщина и подросток, что женщина была пьяна, и что они погибли.

Он побледнел.  

— Это… это про нас?

— Нет. Потому что наши тела там не лежат. Ты дышишь. Я говорю. Он подстроил это. Подкинул тела. Сбросил нашу машину с обрыва. Но мы — не там. Мы — здесь.

Она сделала паузу. Посмотрела ему в глаза и сжала его руку сильнее.  

— Дядя Марк не поверит в эту пьяную аварию, слышишь? Он лучший адвокат штата, он знает, что я за рулём никогда не пью — ни капли, ни бокала вина. Он потребует ДНК-экспертизу, он спросит, откуда взялись эти полтора промилле в крови женщины, которая принципиально не садится за руль после алкоголя. Он найдёт несоответствия, он начнёт копать, и тогда… 

Она не сказала «нас освободят». Она сказала:  

— тогда они начнут искать по-настоящему. А до тех пор — мы должны выжить. Мы должны дождаться. Мы не мёртвые. Мы — живые. А живые — сопротивляются.  

Она не обещала спасения. Она дала ему цель.  

В его глазах — страх не исчез, но появилось нечто новое — решимость. И молчаливое «я с тобой».  

Но тело жило своей жизнью. Его взгляд сам непроизвольно скользнул ниже — от её губ — к шее, к ключицам, к груди — небольшой, но упругой, с розовыми сосками, слегка потемневшими от холода и бесконечного возбуждения последних часов, набухшими, как спелые ягоды. К плоскому животику с едва заметным загаром и тонкой дорожкой пота, стекающей от пупка вниз, к тому самому месту, которое Виктор приказал держать всегда открытым.

Её пизда была открыта — полностью, беззащитно, как и требовал Виктор. Малые губы, тёмно-розовые, набухшие после недавнего проникновения, заметно выступали из больших, подрагивая при каждом её вдохе, как два тёплых, живых лепестками. Между ними темнела щель — глубокая, манящая, с влажной, блестящей слизистой, чуть приоткрытая, будто ждущая его возвращения.  

И в тот же миг тело Тома отреагировало — член встал мгновенно, взрывом, как сжатая пружина, внезапно освобождённая от креплений. Плотный, напряжённый, с головкой, налившейся кровью до багрового оттенка, он пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу.

И в этот раз, Том не стал ждать.

— Мам… у меня… опять…  

Ее тело отреагировало быстрее, чем она успела подумать. Эмили резко откинулась на спину, потянула его за плечи — и в тот же миг её рука нашла его член — тёплый, пульсирующий, направила его себе во влагалище, к той самой плоти, что родила его. Он вошёл в неё сразу до упора, одним движением, без подготовки, без трения — она уже была влажной, готовой, словно всё это время только и ждала, и её тело сомкнулось вокруг него с такой силой, будто узнало, будто обрадовалось, будто без слов говорило: ты здесь, ты жив, ты мой.

Они двигались в едином ритме, но это было просто совокуплением, это было нечто иное — почти исступлённая, отчаянная попытка искупить свою вину. Эмили обхватила его поясницу ногами, лодыжки сомкнулись у него за спиной, и каждым движением бёдер она вдавливала его в себя глубже, плотнее, будто хотела вобрать целиком, не оставить ни миллиметра пространства между ними. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в мокрые от пота волосы на затылке, и она прижала его лицо к своей шее, жадно, судорожно вдыхая его запах — смесь пота, спермы и её собственной смазки на его губах.

Она заговорила, не сбавляя ритма, голос её звучал низко и чётко:  

— Молодец, что сразу сказал, — выдохнула она. — Том, слушай меня. Всегда, умоляю, всегда, как только почувствуешь, что член начинает вставать, сразу говори мне. Или сам действуй. Без промедления. Без вопросов. Не жди, пока я замечу, не жди, пока я скажу. Разворачивай меня, как тебе надо, хочешь на спину, хочешь раком, хочешь сверху. Хватай, ставь, задирай мне ноги, делай со мной что хочешь, но только вставлял член мне в пизду. Не предупреждай, не спрашивай разрешения. Просто еби меня. У нас только пятнадцать секунд, слышишь? Ни одной больше. Каждая секунда промедления — это его шокер на твоих яйцах. Я не вынесу этого, Том.

Эмили обняла его за шею и мягко, но настойчиво притянула к себе, так что его лицо оказалось совсем близко.

— Том, — прошептала она, и голос её был ровным, почти спокойным, — мы должны выжить. Должны дождаться, пока нас найдут. Пока вытащат отсюда. Поэтому мы должны делать всё, что он говорит. Всё, слышишь?

Она не ждала ответа. Только крепче прижала его к себе и продолжила двигаться в том же неумолимом ритме, который теперь стал единственно возможным способом существования.

Они двигались без пауз, без остановок — с той устойчивой, почти автоматической слаженностью, с которой работают хорошо притёртые механизмы. Эмили обхватила его поясницу ногами, скрестив лодыжки у него за спиной, и каждым движением вдавливала его в себя глубже. Она чувствовала, как напряжённый, пульсирующий член сына заполняет её целиком, раздвигая влажные, послушные стенки ее влагалища.

И вдруг Том спросил, его голос сорвался, но не от страха, а от того, что мысль, не дававшая ему покоя всё это время, наконец прорвалась наружу:  

— Мам… ты сказала, что в нашей машине нашли трупы женщины и мальчика… а кто они?  

Внутри у Эмили все похолодело. Она не хотела думать об этом. С того самого момента, когда прочитала ту статью, она отгоняла эти мысли, говоря себе, это не важно, это не про нас. Она, конечно, понимала, это были те, кого Виктор похитил до них. Его предыдущие жертвы. Дальше она не могла, не хотела думать, ее мозг просто отключался. Она не знала, что ответить сыну. Эмили просто прижалась губами к его уху и прошептала, не отвечая прямо на его вопрос:  

— Главное то, что мы — другие. Мы — живые. И мы выживем и выйдем от сюда.  

Они двигались с той отчаянной, почти исступлённой энергией, с какой искупают вину, заглаживают ошибку, стоящую жизни. Каждый толчок Тома был резче, глубже, яростнее предыдущего — он вгонял себя в мать с силой, о которой ещё несколько часов назад не подозревал, будто хотел самим ритмом, самой частотой проникновений стереть те проклятые минуты, когда он сидел ел и ничего не делал. Эмили принимала его, её бёдра двигались навстречу с той же неистовой отдачей, пальцы впивались в его спину, оставляя красные полосы, а с губ срывались только сдавленные стоны.

Наконец Том кончил — коротко, судорожно, выгнувшись всем телом. Его член, вышел из неё, оставив за собой тёплую, липкую струйку белёсой жидкости, медленно вытекающую из ее раскрытого влагалища. И не теряя ни секунды, он сразу сполз вниз. Эмили, не задумываясь, еще шире раздвинула ноги, и он тотчас приник лицом к её лону. Он вылизывал её медленно, основательно, проходя языком по набухшим малым половым губам, проникая вглубь ее щелки, всасывая остатки собственной спермы, смешанные с её смазкой. 

Шипение гидравлики прозвучало неожиданно, грубым, маслянистым звуком, от которого воздух, казалось, завибрировал. Массивная сейфовая дверь бесшумно отъехала в сторону. Эмили, замерев в своей позе, услышала шаги. Они были совсем не такими, как обычно. Не было той размеренной, почти расслабленной поступи, с которой Виктор приносил еду. Эти шаги были медленными, тяжелыми, полными решимости — шаги человека, идущего вершить приговор.

Она запрокинула голову, вглядываясь в полумрак за решеткой, и увидела его. Виктор приближался к их камере не спеша. В правой руке он сжимал монструозный шокер — не тот, что использовал раньше. Этот был крупнее, с двумя парами длинных медных электродов, напоминающих когти хищника. Он ритмично нажимал на кнопку, и между контактами с громким, сухим треском проскакивала яркая, сине-белая дуга. Воздух вновь наполнился резким, металлическим запахом озона — запахом грозы, запертой в бетонном склепе.

И Эмили всё поняла — он видел. Всё это время, с того самого момента, как они сели завтракать, он наблюдал за ними через невидимые глаза камер. Он видел, как она, повинуясь давней привычке, поджала под себя ноги. Видел, как она, спохватившись, резко раздвинула их, обнажившись перед сыном. И он видел главное: Том сидел со стоящим членом не секунды — минуты. А она, ослепленная собственным стыдом, не смотрела на него, не следила, не выполнила единственное правило, которое должно было защитить её ребёнка.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Она положила руки на голову сына, и отчаянно прижала его лицо к своей пизде, словно надеясь спрятать его там, в самом сокровенном месте, защитить от неминуемой расправы своим телом. Её слова, сбивчивые, полные животного страха, хлынули потоком, пока Виктор неспешно отпирал решетку.

— Пожалуйста… не надо… умоляю… это я виновата, — голос её срывался, дрожал, слова натыкались друг на друга. — Мы сели есть, и я… я по привычке поджала ноги, как дома… но я сразу поняла, сразу! Я раздвинула их, чтобы он… чтобы Том видел… что бы он видел… мою пизду… но я не посмотрела на него… я отвернулась… мне было стыдно…

Виктор остановился прямо у открытой решетки, даже не переступив порога. Он стоял, возвышаясь над ними, как палач на эшафоте, и смотрел на неё. В его взгляде не было ни гнева, ни похоти — лишь холодное, всесокрушающее презрение, с каким учитель вычёркивает из списка безнадёжного ученика.

— Стыдно? — переспросил он, и голос его, тихий и вкрадчивый, был острее любой бритвы. — Показать сыну дырку, из которой он вышел на свет? Это тебе стыдно?

— Но я… я же раздвинула ноги… — лепетала она, не в силах остановиться. — У него встал, и как только я увидела… я сразу села на него…

— Твой щенок просидел со стояком шесть минут, — оборвал её Виктор, и цифра прозвучала как приговор. Шесть. — Какого хера ты делала? Я тебе ясно сказал: следи сама.

Эмили закрыла глаза. Это был не страх за себя — это был жгучий, уничтожающий стыд за свою ошибку, за то, что не уберегла, не досмотрела, подставила сына под удар.

— Прости… — выдохнула она, и в этом слове была мольба, обращённая не к нему, а к судьбе. — Ты прав… он ещё… не понимает… но я теперь буду следить… клянусь тебе, я буду смотреть каждую секунду… мы уже несколько раз сегодня… и всё успевали… это первый раз… единственный… Не наказывай его… накажи меня… только не его… Клянусь… я клянусь… больше этого не повторится… никогда. 

Виктор молчал всего секунду, но в тишине бункера эта пауза растянулась до бесконечности.

— Ложись на него в позу шестьдесят девять, — сказал он наконец.

Эмили не раздумывала ни секунды. Она стремительно, будто от этого зависела их жизнь — а так оно и было, по сути, в одно движение она развернулась и оказалась над сыном ногами к его лицу, лицом к его бёдрам и без малейшей паузы опустила свою раскрытую, влажную пизду ему на рот. Она прижалась плотно, сразу, и начала тереться — настойчиво, ритмично, не оставляя ему выбора. И в тот же миг, не позволяя сознанию включиться, она взяла его член в рот. Глубоко. Сразу, до упора, насколько хватило дыхания. Она сосала с отчаянным, почти остервенелым усердием — губы плотно обхватывали ствол, язык настойчиво давил на уздечку, на пульсирующую уретру, скользил по головке, вбирал, ласкал, не пропуская ни миллиметра. В этом не было ни страсти, ни удовольствия — только исступлённая, животная попытка доказать. Доказать, что она поняла. Что она всё осознала. Что их утренняя ошибка, та самая минута промедления, когда он сидел с эрекцией, а она не смотрела, — больше никогда не повторится. Она будет делать всё. Всё, что он скажет. Всё, что нужно. Она будет послушной. Она будет идеальной. Только бы он не тронул сына.

Виктор открыл решётку, шагнул внутрь их камеры и, не торопясь, снял брюки и аккуратно сложил их и положил на край матраса. Подойдя к Эмили сзади, он взял её за бёдра, раздвинул их шире, оценивающе осмотрел и одним резким, уверенным движением вошёл в неё — глубоко, до самого основания. 

Эмили громко застонала и в тот же миг, не выпуская член сына из рта, прогнулась в спине, подалась бёдрами назад, насаживаясь на его член еще глубже, будто хотела принять его целиком, до самой матки, показывая всем своим видом, что это именно то, чего она хочет, что она благодарна, послушна, покорна. Каждым движением бёдер, встречающим его толчки, каждым сжатием влагалища вокруг его члена, она показывала, что усвоила урок. Что теперь она будет делать всё правильно. Что он может делать с ней что угодно — и она готовностью примет это.

Виктор двигался в ней с неторопливым, почти ленивым наслаждением, растягивая удовольствие, смакуя каждое мгновение. Он чувствовал, как она старается — как ритмично, послушно сжимается её влагалище вокруг его члена, как она подаётся назад при каждом его толчке, насаживаясь глубже, как напряжённо выгнута её спина в этой отчаянной, собачьей покорности.

— Продолжай лизать клитор, — бросил Виктор Тому.

Тому не нужно было напоминать. Он и его мать продолжали этот спектакль покорности — он всё это время не отрывался от её клитора, языком водил кругами по набухшей головке, всасывал, ласкал, и делал это с такой сосредоточенностью, будто от качества его усилий впрямь зависела их жизнь.

И вдруг Эмили почувствовала: член во рту затвердел, набух, запульсировал — он был готов. Паника ударила мгновенно — пятнадцать секунд. Она на мгновение выпустила член сына изо рта и, собрав остатки сил, выдавила из себя — голос прозвучал придушенно, но отчётливо:

— У него… у Тома… встал…

Виктор даже не замедлился. Он продолжал двигаться в ней с той же неумолимой размеренностью, и в его голосе, когда он заговорил, впервые за всё время прозвучало нечто похожее на одобрение.

— Вот так, — сказал он, и в этих двух словах слышалось удовлетворение мастера, наблюдающего, как ученица наконец усвоила трудный урок. — Молодец, что сказала. Продолжай сосать. Как закончу — у тебя будет пятнадцать секунд, чтобы сесть на него. И смотри, что бы он не кончил тебе в рот.

Он перевёл дыхание и добавил.

— Теперь главное, запомни, он должен кончать только в твою пизду. Только туда, откуда вышел. Уяснила?

— Да, — выдохнула она, не прерывая движений.

— Вот и умница, — Виктор усилил толчки, приближаясь к финалу. — Соси дальше.

Он кончил спустя несколько минут — глубоко, мощно, и Эмили почувствовала, как его горячая сперма толчками изливается в неё, заполняя её пульсирующими волнами. В следующее мгновение Виктор вышел, оставив после себя лишь ощущение пустоты и расползающееся внутри тепло. И почти сразу же его семя хлынуло наружу — густая, тягучая струя потекла из её раскрытого влагалища, смешиваясь с её соками, скользнула по раздвинутым малым половым губам, по набухшему клитору, который Том всё ещё продолжал ласкать, и закапала прямо вниз, на лицо Тома. Тёплая, липкая влага растеклась по его губам, щекам, подбородку, затекла в уголки рта. Том жадно приник ртом к её лону. Он высасывал, вылизывал чужую сперму, потому что это то немногое, что он мог сделать для них.

Эмили не стала ждать ни секунды. Виктор не наказал их — он проявил снисхождение, и она должна была доказать, что достойна этого, что поняла урок, что отныне будет делать всё, чтобы никогда больше не подвергать сына риску. Она развернулась и в одно движение опустилась на член сына, чувствуя, как её переполненное, истекающее чужим семенем влагалище принимает его плоть. И в тот же миг перед её лицом оказался член Виктора — всё ещё твёрдый, блестящий от её смазки и его собственной спермы.

Эмили взяла его в рот не раздумывая, она хотела показать, что приняла свою участь, что будет покорной, что сделает всё для его удовольствия. Её губы плотно обхватили головку, язык нашёл уздечку и медленно провёл по ней снизу вверх, дразняще, чувствуя, как член дёргается в ответ. Она описала языком круг по самому чувствительному месту под головкой. Одна её рука легла на основание его члена, массируя и поглаживая в такт движениям губ, другая — нежно сжала мошонку, перебирая пальцами, лаская. Она сосала с усердием, которого от неё никто не требовал. Она хотела, чтобы он чувствовал — она его. Они его. И их не надо заменять.

Виктор потрепал её по голове.

— Молодец, — сказал он с расстановкой, смакуя каждое слово. — Ты хорошая шлюшка. Я не буду сегодня наказывать вас шокером. На первый раз.

Он сделал паузу, и в наступившей тишине его голос приобрёл металлические нотки, холодные и не терпящие возражений:

— Но смотри, не повтори судьбу тех, о ком ты меня спрашивала.

Он кончил во второй раз, и его сперма, густая, горьковатая, тёплая хлынула, заполняя ее рот солоноватой горечью.

Она не проглотила сразу. Как только Виктор вышел из её рта, она, повинуясь какому-то внутреннему чувству — то ли инстинкту, то ли отчаянной попытке доказать свою покорность, — тут же наклонилась к сыну, взяла его голову двумя руками, приподняла, заставляя посмотреть прямо в глаза, и поцеловала его в губы — глубоко, влажно, настойчиво. Тёплая, липкая, немного горьковатая, солёная сперма Виктора перетекла из её рта в его, и в этом поцелуе, в этом разделении чужого семени, был заключён безмолвный, но отчётливый смысл: они — его, их тела, их губы — всё теперь было помечено, всё носило на себе его след.

На лице Виктора мелькнула удовлетворённая улыбка — именно этого он и ждал, именно так должна была выглядеть покорность, которую он взращивал в них.

Он стоял, облокотившись о решётку, и с ленивым интересом наблюдал за происходящим в камере. Взгляд его скользил по ним спокойно и изучающе, как у скульптора, оценивающего готовую работу: мать, ритмично двигающаяся на члене сына; Том, распластанный на матрасе, с лицом, уже покрытым липкой смесью его спермы, её смазки и слюны; их слившиеся тела, их учащённое дыхание, их полное, безоговорочное подчинение.

— Всё же вы меня сегодня сильно расстроили, — произнёс он наконец. Голос его звучал ровно, почти буднично, но в этом спокойствии крылось нечто более страшное, чем любой крик. — Я, как и обещал, не буду наказывать вас шокером. На первый раз. Но кое-что мы всё-таки изменим.

— Эмили, — голос его звучал почти участливо, и от этой фальшивой заботы по спине побежали мурашки, — я предлагаю тебе самой назвать минимальное количество половых актов в день, которое вы обязуетесь выполнять. Ежедневно.

Он улыбнулся — той своей лёгкой, изучающей улыбкой, от которой у Эмили каждый раз холодело внутри.

— Но советую хорошо подумать, прежде чем назвать число. Учти, вы здесь не на курорте.

Эмили продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, потому что остановка сейчас была бы воспринята как неповиновение, как вызов, а вызова она не могла себе позволить. Её бёдра работали автоматически, тело существовало отдельно от сознания.

Эмили лихорадочно просчитывала варианты, чувствуя, как от страха пересыхает в горле. Минимум должен быть выполнимым — пусть на пределе, пусть на грани их физических возможностей, но выполнимым. Слишком мало — и Виктор воспримет это как насмешку, как нежелание подчиняться, и тогда наказание обрушится на Тома, на нее с той безжалостностью, которую она уже успела узнать. Слишком много — и они просто не выдержат, сорвутся, а следом придёт расплата. Она видела перед собой их единственный путь: балансировать на острие ножа, доказывая свою покорность, но не ломаясь под непосильной ношей. Потому что, если они сломаются — он заменит их. Как тех, о ком она спрашивала, чьи обгоревшие тела нашли в их машине на дне обрыва.

Она зажмурилась — резко, судорожно. Страх ударил под дых липкой, тошнотворной волной — от её следующих слов зависело всё. Их жизнь. Их завтра. То, будет ли у Тома ещё хотя бы один день в этом бетонном гробу. Она должна была сказать правильно. Должна была угадать ту единственную цифру, которая не спровоцирует его на гнев, но и не станет для них непосильной ношей. Когда она открыла глаза, в них горела та холодная, непоколебимая решимость, какая бывает только у матери, готовой бороться за жизнь своего детёныша до самого конца, чего бы ей это ни стоило.

И, продолжая двигаться в том же неумолимом ритме, голосом, лишённым всякой интонации, но предельно чётким, она произнесла:

— Мы будем совершать минимум десять половых актов в день.

На губах Виктора появилась лёгкая, почти задумчивая улыбка — улыбка человека, который смотрит на двух насмерть перепуганных людей, замерших в ожидании его приговора, и от одного его слова сейчас зависит, будут ли они жить или корчиться в агонии. Он смаковал этот момент, эту абсолютную, ничем не ограниченную власть над ними.

— Я думаю, вы способны на большее, — сказал он наконец. Голос его оставался ровным, без тени угрозы, но с той неумолимой окончательностью, которая не оставляла места для иллюзий. — Но для начала… достаточно.

Он посмотрел на Эмили, и в его глазах не было злобы. 

— Надеюсь, ты понимаешь: это навсегда. Теперь каждый день вы будете трахаться не меньше десяти раз. Если сделаете меньше — я вставлю этот шокер в анус Тома и буду держать его там, пока его кишки не сварятся заживо. А потом — ты. В анус. И в пизду. По очереди.

Он не шутил, не угрожал. Он просто ставил их в известность о последствиях. 

— И да, — добавил он, словно вспомнив какую-то незначительную деталь, — счёт начинаем с сегодняшнего дня. Прямо сейчас. До вечера вам нужно поебаться ещё минимум десять раз. Времени у вас более чем достаточно.

Он перевёл взгляд с Эмили на Тома и обратно, снова смакуя их расширенные от ужаса глаза, их прерывистое дыхание, их полную беспомощность перед лицом цифры, которая только что стала главным ориентиром их нового существования.

— Ну что ж, — произнёс он с лёгкой, почти доброжелательной интонацией. — До вечера у вас план уже есть.

Он развернулся, вышел из камеры, с лязгом задвинул за собой решётку и неторопливой походкой направился к выходу из бункера. Шипение гидравлики, глухой удар закрывшейся сейфовой двери — и они снова остались вдвоём в стерильной, давящей тишине, лицом к лицу с десятью.

Эмили продолжала двигаться на члене сына. Её бёдра работали как заведённые, и этот ритм — вверх-вниз, вверх-вниз — был сейчас важнее любых слов.

Том поднял глаза к потолку, посмотрел на красную точку камеры, неотрывно следящую за каждым их движением, потом перевёл взгляд на мать и тихо спросил:

— Мам… он ушёл?

— Да, солнышко, ушёл, — ответила она. Голос её звучал ровно, но в нём уже не было той силы, что держала их всё это время, была только глубокая, выматывающая усталость, какая бывает после долгого бега, когда уже не чувствуешь ног, но продолжаешь двигаться по инерции.

Он смотрел на неё, пытаясь разглядеть в её лице ответ на вопрос, который боялся задать, и наконец прошептал:

— Мам… десять раз… это… это каждый день?

Она кивнула, не переставая двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, член входил в неё до самого основания, выходил почти полностью, снова входил, матрас хлопал под ними покрытый пятнами от её смазки и остатков спермы.  

— Да, каждый день. Пока нас не вытащат отсюда.  

— А нас освободят? — спросил он, и в этом вопросе не было надежды — только проверка, словно он всё ещё пытался понять, есть ли вообще конец этому.  

Эмили замедлила ритм, но не остановилась. Её руки легли на его плечи, пальцы впились в плоть.  

— Я не знаю, Том. Но пока мы живы — есть шанс. Дядя Марк и тетя Клэр, они не поверят в эту аварию, все вскроется, нас начнут искать. И тогда… 

Она не договорила. Не потому, что забыла — потому что где-то в самой глубине души, там, куда она боялась заглядывать, уже поселилось холодное, липкое понимание: Виктор слишком хорош. Слишком подготовлен. Слишком спокоен. Такие люди не оставляют следов и не совершают ошибок. Но она не сказала этого вслух. Потому что пока он спрашивает, пока в его голосе теплится надежда, он ещё не сломлен. А значит, она должна эту надежду поддерживать — любой ценой. 

Том помолчал, переваривая услышанное. И похоже, ответ про дядю Марка его если и не убедил, то хотя бы временно удовлетворил, настолько, чтобы переключиться на другие вопросы, касающиеся их каждодневной жизни.

— Мам, а почему ты сказала именно «десять»? — спросил он, и в этом вопросе не было упрёка, только растерянность ребёнка, который вдруг понял, что мир устроен совсем не так, как ему казалось.

— Потому что меньше он бы не принял, — ответила она, продолжая двигаться в том же размеренном ритме. Её тело работало на автомате, но взгляд был прикован к нему, только к нему. — Если бы я сказала пять — он бы ударил тебя шокером и спросил, не издеваемся ли мы. А если бы назвала двадцать — мы бы просто не выдержали. Выдохлись. А если выдохнешься — не сможешь выполнить норму. А если не выполнишь — будет наказание. Десять — это тот минимум, который мы можем осилить. И я буду следить, чтобы ты успевал. Чтобы мы выжили.

Его взгляд задержался на её груди — небольшой, упругой, с розовыми сосками, набухшими от постоянного напряжения и прохладного воздуха бункера. Он видел, как они подрагивают при каждом её движении, как кожа вокруг ореолов покрывается мелкими мурашками, и от низа живота пошла уже знакомая волна жара, смывая стыд, страх, всё, что ещё минуту назад казалось важным. Он хотел её. Безумно, нестерпимо хотел свою мать — здесь и сейчас, грубо, жадно, до конца. Его руки сами собой поднялись и легли ей на бёдра, пальцы впились в плоть, притягивая ближе, заставляя её двигаться быстрее, глубже, сильнее.

— Мам… мне кажется… я скоро… — прошептал он, и она сразу поняла, он на пределе.

— Давай, мой мальчик, — выдохнула она, ускоряя ритм, опускаясь на него глубже, сильнее, принимая его в себя до самого основания. — Давай, я с тобой.

Через несколько секунд его тело выгнулось дугой, пальцы судорожно впились в её бёдра, и член запульсировал внутри неё, изливаясь густой, тёплой струёй глубоко в её лоно.

Эмили сразу перевернулась на спину и раздвинула ноги — широко, как того требовали правила их существования. Том опустился между её бёдер и сразу поцеловал её губки. Сначала робко, потом смелее, провёл языком между ними, собирая остатки своего семени, снова поцеловал, а потом принялся их сосать, слегка оттягивая нежную плоть

Эмили положила руку ему на голову и медленно, машинально, как делала тысячи раз, когда он был маленьким и засыпал у неё на коленях, принялась гладить его по волосам — от лба к затылку, от затылка обратно. Пальцы скользили по чёрным прядям, влажным от пота и её смазки, и в этом жесте было что-то до ужаса привычное, до боли родное.

И вдруг — как удар током, как нож под рёбра — в голову ворвалась мысль: что я делаю? Мой сын лижет мне пизду, а я глажу его по голове, как будто это нормально. Как будто, так и должно быть.

Стыд обрушился на неё не волной — ледяным, сокрушительным ударом, от которого перехватило дыхание. Ей захотелось закричать. Захотелось закрыться руками, спрятаться, исчезнуть, перестать дышать, только бы не видеть этого, не чувствовать, не быть частью этого кошмара.

Но она не шелохнулась. Не сдвинула ноги. Потому что в ушах всё ещё звучали слова Виктора: «Не повтори судьбу тех, о ком ты спрашивала».

Она не знала, кем они были. Не знала их имён, их лиц, их историй. Но она знала каким был их конец — в обгоревшей машине на дне обрыва. И она поняла — они не справились. Не стали теми, кого он хотел в них видеть. И он их заменил.

Теперь её очередь — справиться.

Вместо того чтобы убрать руку с головы сына, Эмили прижала его лицо к себе сильнее, с отчаянной, почти животной решимостью, словно это прикосновение могло защитить её сына от всего, что ждало впереди.

— Да, малыш… — прошептала она, и голос её дрожал, но в этой дрожи звучала стальная нотка решимости человека, который будет идти по краю пропасти столько, сколько потребуется. — Мы выживем. Мы обязаны.

Вылизав ее, не оставив ни капли спермы, Том медленно отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и лёг рядом с ней на матрас, прижался боком и опустил голову ей на плечо — точно так же, как делал дома, когда они смотрели фильмы в воскресный вечер. Его тело, всё ещё дрожащее от напряжения и усталости, инстинктивно искало тепло, искало защиту, искало ту, что всегда была для него самым надёжным убежищем в этом мире. Эмили прижала сына к себе, почувствовала, как учащённо бьётся его сердце, и в этом прикосновении не было стыда — только искренняя забота матери, которая уже не может защитить, но всё ещё может быть рядом.

Они долго лежали молча, прижавшись друг к другу, пока их дыхание постепенно выравнивалось, а бешено колотившиеся сердца начинали сбавлять свой сумасшедший бег. Тишина в камере стояла такая плотная, что казалось, её можно резать ножом — только гул вентиляции где-то в стенах да редкие всхлипы Тома нарушали это тягостное безмолвие.

— Мам… — прошептал он наконец, уткнувшись лицом в её плечо так, будто боялся поднять глаза. — Тебе… противно?

Голос его прозвучал настолько тихо и разбито, что у Эмили сжалось сердце. В этом шёпоте слышалась не просто детская обида — в нём звучала глубокая, въевшаяся боль существа, которое боится, что его присутствие причиняет страдание самому дорогому человеку.

— Нет, солнышко. Нет, конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Ну… я же внутри тебя… — он судорожно сглотнул, подбирая слова. — И чувствую… как ты напрягаешься. Плачешь. Мне кажется, тебе плохо. Гадко.

Эмили замерла. Внутри неё словно захлопнулась какая-то дверца — та, за которой оставались эмоции, сомнения, право на слабость. Она мгновенно, с холодной ясностью отчаяния, осознала: если он поверит, что причиняет ей боль, если в нём укоренится чувство вины — он сломается. Зажмётся. Перестанет быть способным на то, что требовал Виктор. А без этого — наказание, шокер, боль, возможно, смерть. Он должен хотеть её. Должен желать этого соития с той же неотвратимостью, с какой его тело откликалось на уколы тестостерона. Любая его неуверенность, любое сомнение могли стать катастрофой.

Она мягко, но настойчиво взяла его за подбородок и приподняла его лицо, заставляя посмотреть себе в глаза. В её взгляде не было слёз — только та стальная, непоколебимая решимость, которая рождается на самом дне отчаяния, когда отступать уже некуда.

— Я плачу не от отвращения, Том, — сказала она твёрдо, чеканя каждое слово. — Я плачу от страха. За тебя. Потому что боюсь, что мы сделаем что-то не так, и он причинит тебе боль. А когда ты во мне…

Она сделала паузу, подбирая слова, которые должны были не просто успокоить, а стать для него новой правдой, новой нормой их искажённого существования.

— …мне приятно. Правда. Чувствовать тебя внутри. Это тепло. Это значит, что мы живы. Что мы ещё можем чувствовать друг друга. Что он не отнял у нас этого.

Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах, полных смятения и боли, постепенно загоралась искра чего-то иного — робкой надежды на то, что, возможно, всё не так чудовищно, как ему казалось. Что мама не презирает его. Что он не монстр.

— А… а когда я кончаю… — щёки его вспыхнули румянцем, он опустил глаза, но не отстранился. — Тебе тоже… не противно?

— Нет, конечно, нет, — ответила она быстро, без тени колебаний, и в её голосе появились те мягкие, убаюкивающие нотки, какими она когда-то успокаивала его после ночных кошмаров. Её пальцы снова зарылись в его волосы, гладя, успокаивая, возвращая ощущение защищённости. — Совсем наоборот. Это значит, что тебе хорошо. И мне тогда тоже хорошо. Это часть тебя во мне, Том. Самая тёплая, самая живая. Это даёт нам силы. Ты даёшь мне силы. Понимаешь?

Она притянула его ближе, обвивая руками так крепко, будто пыталась защитить от всего мира, от всего ада, который их окружал.

— Нам нельзя стесняться друг друга, — прошептала она ему в макушку. — Нельзя бояться. Нельзя чувствовать вину. Нам надо привыкнуть. Принять это как часть нашей жизни здесь. Чтобы выжить. Чтобы он не смог нас сломать. Ты помнишь, что будет, если мы не будем успевать?

Он вздрогнул, но кивнул, прижимаясь к ней ещё сильнее, ища спасения в ее объятиях.

Прошло несколько минут — или, может быть, час, в этом бетонном склепе время текло иначе, и они давно перестали его чувствовать. Том лежал, уткнувшись лицом ей в шею, и Эмили уже начала думать, что он уснул, когда вдруг услышала его голос — тихий, но с той особой, усталой тревогой, с какой спрашивают о времени, когда уже знают, что его почти не осталось.

— Мам… а мы успеем?

Эмили замерла. Вопрос сына повис в стерильном воздухе бункера, и вслед за ним пришла пустота, заполненная ужасающей арифметикой. «Десять раз. Я сама сказала десять». Мысли заметались в голове, обжигая холодной ясностью: два раза они уже сделали, но Виктор чётко сказал — считать с нового приказа, с того момента, как прозвучало распоряжение. Значит, эти два не в счёт. Значит, десять — с нуля. Сейчас. С этой минуты.

Она инстинктивно подняла глаза к потолку, словно надеялась увидеть там циферблат, отсчитывающий время. Но часов не было. Только бесконечная, безжалостная белизна бетона и красные точки камер — безмолвные свидетели, фиксирующие каждое их движение. Сколько прошло с ухода Виктора? Полчаса? Час? До вечера, до его возвращения, оставалось, может, шесть, может, восемь часов — она не знала точно, но понимала одно: времени в обрез, а они ещё даже не начали.

Она посмотрела на Тома. Он лежал, прижавшись к ней, худой, бледный, с запавшими глазами на осунувшемся лице. Его член был мягким, безжизненно покоился между ног. Так он не сможет. Они не смогут. А она должна — любой ценой.

Где-то в глубине шевельнулся стыд — липкий, тошнотворный, готовый поднять голову и заполнить собой всё существо. Но Эмили подавила его безжалостно, как давят гадюку, выползшую на тропу. Стыд стал непозволительной роскошью. Эмоции — слабостью, которую они не могли себе позволить. Сейчас требовалось другое.

— Мы успеем, — сказала она твёрдо, без тени сомнения в голосе. — Но нам нельзя терять время. Ложись на спину.

Он послушно лёг, и его тело на протертом матрасе выглядело таким хрупким, таким беззащитным, что у неё сжалось сердце. Эмили перевела дыхание, внутренне собираясь, как перед прыжком в ледяную воду, и опустилась рядом с ним на колени. Она поцеловала его в живот — чуть выше пупка, потом ниже. Том вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— Расслабься, — прошептала она, хотя сама была напряжена до предела, как струна перед разрывом. — Просто почувствуй.

Её рука скользнула ниже, и пальцы лёгким, почти невесомым движением коснулись основания его члена. Кожа там была тёплой, мягкой, живой. Под подушечками пальцев она ощутила слабую, едва уловимую пульсацию — кровь ещё текла лениво, тело ещё отдыхало. Медленно, осторожно, она обхватила член сына — не сжимая, просто передавая ему своё тепло. Он был мягким и податливым. И она начала двигать рукой — плавно, ритмично, снизу вверх, скользя по нежной коже. Её большой палец нашёл уздечку под головкой и принялся выписывать крошечные круги, то усиливая, то ослабляя нажим, дразня, пробуждая.

Том закрыл глаза, дыхание его стало глубже, ровнее. Эмили следила за каждым микродвижением его тела, ловя малейшие признаки отклика. И под её ладонью начали происходить перемены: плоть оживала, тяжелела, наливалась кровью, росла в её руке. Она ускорила ритм, движения стали увереннее, целенаправленнее. Пальцами другой руки она осторожно сдвинула крайнюю плоть, полностью обнажая головку — тёплую, гладкую, с каждым мгновением наливающуюся густым багрянцем.

Эмили наклонилась ниже. Том почувствовал её дыхание — горячее, влажное — и его член дёрнулся в ответ, качнувшись навстречу. Не давая себе времени на раздумья, она коснулась головки губами — сначала лёгким, почти невесомым поцелуем. Потом провела кончиком языка по щели уретры, ощутив солоноватый, чуть металлический вкус. Том резко вдохнул, и его бёдра непроизвольно приподнялись, толкаясь в её рот.

Это был сигнал. Тело откликалось. Она должна была продолжать.

Она взяла его член в рот — сначала неглубоко, охватывая лишь головку. Губы плотно сомкнулись вокруг неё, язык прижался к чувствительной нижней стороне, и она начала сосать — медленно, ритмично, создавая лёгкий вакуум, втягивающий кровь в набухающие ткани. Одновременно её рука продолжала работать у основания, скользя в такт движениям головы. Она вводила его глубже, пока головка не коснулась нёба, потом отпускала, облизывая и снова засасывая. Свободная рука опустилась ниже, ладонь обхватила мошонку, и пальцы принялись нежно перебирать, массировать яички, ощущая, как они натягиваются, подтягиваясь к телу в предвкушении разрядки.

Звуки в камере становились громче: её приглушённое, влажное дыхание, мягкие чмокающие звуки, сдерживаемые всхлипы Тома, который уже не мог контролировать реакцию собственного тела. Его руки вцепились в матрас, пальцы побелели от напряжения. Эмили подняла глаза и увидела его лицо — запрокинутое назад, с закрытыми глазами, с выражением не боли и не ужаса, а полной, абсолютной концентрации на том нарастающем, неумолимом физическом ощущении, которое затопляло всё его существо. Его член стал полностью твёрдым, горячим, пульсирующим у неё во рту.

Пятнадцать секунд.

Она мгновенно перекинула ногу через его бёдра и, не теряя ни мгновения, направила его пульсирующий член в себя. Опустилась одним плавным, но решительным движением, принимая его до самого основания. Глубокий, дрожащий вздох вырвался из них обоих — единый, слитный, как будто они снова стали одним целым.

Она начала двигаться — сначала медленно, поднимаясь почти до того момента, когда головка готова была выскользнуть, и затем снова опускаясь всем весом, чтобы принять его целиком. Каждое погружение сопровождалось тихим, влажным звуком и коротким выдохом из её груди. Мышцы живота напрягались и расслаблялись в ритме, который становился всё более отточенным, грудь мерно колыхалась в такт движению. Она смотрела на его лицо — глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание неровное, прерывистое. Ей нельзя было расслабляться, нельзя было позволить себе ни секунды покоя. Она должна. Должна.

Наклонившись вперёд, она приблизила губы к его уху и зашептала — горячо, проникновенно, вкладывая в каждое слово всю силу убеждения, на которую была способна:

— Спасибо, солнышко… мне так хорошо… — её губы коснулись мочки его уха, язык скользнул по нежной коже. — Чувствовать тебя внутри… вот так… так близко…

Она взяла его руки в свои, подняла их и положила себе на талию.

— Держи меня, — попросила она мягко, но настойчиво. — Помоги мне. Я хочу чувствовать твои руки. Хочу, чтобы ты был во мне… глубже… сильнее…

Её слова подействовали. Может быть, потому что он отчаянно нуждался в них, в этом подтверждении, что всё, что они делают, правильно, что он не причиняет ей боли, что она хочет его так же сильно, как его тело хочет её. Пальцы Тома сомкнулись на её талии — сначала неуверенно, робко, словно он всё ещё боялся сделать что-то не так, но потом крепче, смелее. Она почувствовала, как его бёдра начали приподниматься навстречу каждому её движению, входя в её ритм, сливаясь с ним в едином пульсе.

Она чувствовала, как под её ладонями, лежащими на его груди, бешено колотилось сердце. Его дыхание стало прерывистым. Его пальцы впились ей в бока, а член внутри неё будто увеличился еще больше. Он был на грани. 

Эмили наклонилась к нему ещё ниже, её губы почти касались его. В её широко раскрытых глазах отражался только он — её мальчик, её сын, её единственная причина продолжать дышать в этом аду.

— Да… да… мой мальчик… — зашептала она, ускоряя движения до предела, вкладывая в каждое слово всю ту странную, искажённую нежность, на которую была еще способна. — Сейчас… давай… кончи в меня…

Эти слова стали тем самым спусковым крючком, которого ждало его тело, его глаза широко раскрылись, в них на миг мелькнула паника, и тут же утонула в накатившей всепоглощающей волне наслаждения. Глухой, сдавленный крик вырвался из его горла. Его тело выгнулось дугой, отрывая лопатки от матраса. Его руки, державшие её за талию, прижали её к себе с силой, которой она от него не ожидала. И его член буквально взорвался в ней — выплескивая тёплую, густую струю глубоко в её лоно. Конвульсии оргазма пробегали по его телу волна за волной.

Эмили замерла, чувствуя, как последние спазмы стихают, как член внутри неё начинает постепенно терять свою жесткость, и как тёплая влага вытекает из неё. Она сделала это. Один из десяти. И Эмили мысленно поставила галочку.

Они лежали так некоторое время — он внутри неё, она на нём, их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в едином ритме. Тела их были влажными от пота, воздух в бункере был тёплым, почти жаркий, и сперма медленно вытекала из её влагалища, капая ему на живот.  

— Спасибо, солнышко, — прошептала она, наклоняясь и целуя его в лоб — точно так же, как целовала когда-то на ночь, в другой жизни. — Ты молодец.

Они полежали ещё немного, и Эмили, собрав остатки сил, тихо сказала:

— Давай попробуем в позе шестьдесят девять.

Том почувствовал, как от этих слов внутри него разлился горячий, тягучий жар. Возбуждение ударило внезапно, остро, затмевая всё остальное — страх, усталость, стыд. Он хотел этого. Хотел увидеть мамину пизду прямо перед собой, чувствовать её запах, её вкус. Хотел, чтобы она взяла его в рот его член, пока он будет лизать её пизду. Это желание было сильнее его, сильнее всего, что он когда-либо испытывал в жизни, и он только кивнул в ответ, не в силах вымолвить ни слова.

Эмили развернулась, опустилась и в то же мгновение приникла губами к его члену. Том ответил мгновенно — схватил её за бёдра, пальцы жадно впились в плоть, и он начал лизать. Не нежно, не осторожно — жадно, почти остервенело, как будто от этого зависела его жизнь. Его язык врывался между её малых половых губ, собирая остатки спермы, проникал в ещё пульсирующее отверстие, которое только что покинул, облизывал клитор, всасывая нежную плоть, и уже через минуту его член снова был готов — твёрдый, горячий, пульсирующий в предвкушении.

Эмили не стала терять времени — сразу развернулась и опустилась на него, принимая в себя до самого основания. Тотчас его руки сомкнулись на её талии, и он начал двигаться — яростно, глубоко, с той первобытной настойчивостью, которая уже не подчинялась никаким запретам. Она оперлась руками о его плечи, пальцы впились в кожу, и они задвигались в унисон — вверх-вниз, вверх-вниз, подстроившись друг под друга с идеальной точностью.  

Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась — впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему, не для камер, не для Виктора, а для него.

— Вот видишь, мы уже второй раз.

Том притянул её к себе, обхватил руками так крепко, будто боялся потерять, и прошептал:

— Мам, я тебя люблю.

Эмили не остановилась. Не замедлила движений. Потому что остановка — это риск, это секунды, которые могли стать роковыми. Она наклонилась ещё ниже, так что её груди коснулись его груди, смотря прямо в его зелёные глаза, такие же, как у неё самой, прошептала в ответ:

— Я тебя тоже люблю, мой мальчик, мой сыночек, мой единственный.

Они двигались в ритме, который с каждым разом становился всё более отточенным, всё более естественным — как у механизма, притёртого долгими часами совместной работы. Цикл установился сам собой, неумолимый и простой: после каждого оргазма она ложилась на спину, раздвигала ноги, и он без промедления опускался между её бёдер, чтобы вылизать её дочиста — не оставляя ни капли спермы, ни следа смазки, ни малейшего намёка на то, что только что произошло. Иногда они переходили в позу шестьдесят девять: она опускалась ему на лицо, а сама брала его член в рот и сосала медленно, методично, обхватывая губами головку, скользя языком по чувствительной уздечке, пока ладонь ритмично двигалась по стволу, сжимая и поглаживая, пока он снова не набухал, не становился твёрдым и горячим. И тогда всё повторялось сначала.

Иногда они лежали рядом — без движений, без слов, только дышали, прижавшись друг к другу, и в эти минуты тишины Эмили протягивала руку, касалась его бедра, и пальцы сами, начинали путь выше — к мошонке, к основанию члена, проверяя — мягкий ли ещё или уже начинает твердеть, наливаться кровью. Если чувствовала, что приближается время, не ждала, не спрашивала — просто начинала ласкать, нежно, кончиками пальцев, выписывая круги на головке, спускаясь к основанию, пока плоть не становилась твёрдой, не начинала пульсировать под её прикосновениями. И тогда она без промедления садилась на него сверху, одной рукой раздвигая свои половые губы, обнажая влажный, готовый принять его вход, а другой направляла член сына в себя — точно, уверенно, пока он не исчезал в ней до самого основания.

Они почти не говорили. Только короткие фразы — «готов?», «давай», «ты молодец» — и больше ничего. Слова стали лишними, когда тела научились понимать друг друга без них.

Но с каждым разом Том вёл себя всё увереннее. Когда она садилась на него сверху, он уже не ждал — сразу хватал её за бёдра, впивался пальцами в плоть, помогал опускаться, направлял член в её лоно. Когда она лежала на спине, он сам раздвигал её половые губки, вставлял член до упора и начинал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, глубже, сильнее, пока волна не накрывала их обоих.

Чувства его к её телу оставались двойственными, разрывая его изнутри. С одной стороны — стыд, страх, ощущение, что он нарушает нечто священное, нечто запретное. С другой — неодолимая, почти животная тяга к её наготе, к её запаху, к тому, как её малые половые губы блестят от смазки, как клитор набухает под его языком, как её бёдра вздрагивают в момент оргазма. И чем сильнее было чувство запретности, чем глубже въедался стыд, тем ярче, тем неистовее становилось его желание. Сам грех, сама чудовищность того, что они делали, подхлёстывала его похоть, и каждое их соединение становилось запредельным, даря ему наслаждение, от которого темнело в глазах и перехватывало дыхание. Он хотел свою маму — хотел до безумия, до дрожи в коленях, до сладкой, тянущей боли внизу живота. Хотел вдыхать её запах, чувствовать её кожу под пальцами, входить в неё снова и снова, слышать её стоны, чувствовать, как она сжимается вокруг него в момент оргазма. 

Наконец настал десятый раз.

Эмили лежала на спине, Том был в ней и двигался ритмично, размеренно, с той естественной уверенностью, которую они выработали за эти часы бесконечных повторений. От напряжения по его спине струился пот, мышцы ходили ходуном под бледной кожей. Она обхватила его поясницу ногами, ступни сомкнулись за его спиной, и каждым движением бёдер она подавалась навстречу его толчкам, помогая входить ещё глубже, ещё сильнее, ещё плотнее.

И вдруг он наклонился ниже — так, что его губы оказались прямо у её груди. На мгновение Том замер, словно прислушиваясь к чему-то древнему, что пробуждалось в самой глубине его существа. А потом, повинуясь этому зову, поцеловал её сосок — розовый, набухший, слегка потемневший от постоянного трения и непрекращающегося возбуждения.

Его губы плотно обхватили ареолу, язык прижался к чувствительной вершине, и он начал сосать — глубоко, ритмично, с той безошибочной, врождённой техникой, с какой делал это в младенчестве, когда она кормила его молоком. Язык его кружил по твердеющему кончику, то надавливая, то лаская. Том то сильно втягивал сосок плотно обхватывая его губами, то нежно прикусывал, заставляя её непроизвольно выгибаться и тихо стонать в такт его движениям. И от каждого прикосновения его рта к сверхчувствительной плоти по телу Эмили пробегали судороги удовольствия. Ощущения становились еще острее от того, что одновременно она чувствовала, как его член ритмично входит в неё, заполняя собой всё её изнутри. Стыд жег её, и этот жар только усиливал наслаждение, сплетая боль и сладость в тугой, неразрывный узел, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах. Она не могла — не хотела — останавливаться. 

Он сосал жадно, почти отчаянно, будто эта грудь была единственным источником его жизни, единственной силой, позволявшей продолжать двигаться внутри неё. И с каждым движением его губ, с каждым влажным звуком его таз дёргался сильнее, вгоняя член в неё с новой, первобытной, почти звериной мощью.

Тело Эмили узнало это прикосновение раньше, чем сознание успело ужаснуться. Память плоти оказалась сильнее любого стыда. Её рука сама потянулась к его голове, пальцы скользнули по влажным от пота волосам и мягко, но настойчиво прижали его лицо к груди — точно так же, как она делала бесчисленное количество раз, когда он, младенцем, искал её сосок в полутьме детской.

— Да… да, мой мальчик, — выдохнула она, чувствуя, как его рот жадно втягивает её плоть, как язык кружит по набухшему соску, как член внутри неё пульсирует в такт каждому движению его губ. Голос её сорвался в хриплый, почти звериный стон, в котором уже не осталось ничего, кроме чистой, обжигающей похоти, когда она, запрокинув голову и впиваясь пальцами в его волосы, прошептала, задыхаясь от накатывающей волны:

— Да, да… соси… сильнее… вот так… как тогда, когда ты был маленьким… только сейчас твой член во мне… да… ты наконец вернулся домой… вернулся туда, откуда вышел… я хочу чувствовать твои губы на своей груди… хочу, чтобы ты сосал меня, пока трахаешь…

Продолжение следует: Глава 8. На грани.