Бункер. Часть 5.

Глава 14. Утилизация.

Утром Эмили проснулась, но её сознание ещё витало в мутных, бесформенных обрывках сна. Она, не открывая глаз, лишь приподнялась на локте. Том лежал рядом на спине, его голова касалась её плеча. Она провела рукой по его плоскому животу, вниз, и её пальцы коснулись его члена, он был горячим, прямо каменным от утренней эрекции. Она перекинула ногу через его бёдра и опустилась на него.

Когда головка — багровая, набухшая, с прозрачной каплей на кончике — коснулась её раздвинутых малых половых губ, тёплая, приятная тяжесть распространилась по низу её живота. Её влагалище откликнулось мгновенно: стенки напряглись и тут же расслабились, принимая его, а из глубины хлынула обильная смазка. Она почувствовала, как клитор начинает отчаянно пульсировать, как её малые половые губы набухают, раздвигаясь ещё шире. И вот его член полностью вошел, заполнив ее.

Она начала двигаться сразу — ритмично, глубоко. Каждый раз член её сына исчезал в ней целиком, её малые половые губы обхватывали основание его члена. При подъёме на миг показывалась его влажная, блестящая головка, почти выскальзывая, прежде чем она с силой опускалась вниз, снова поглощая его до конца. Её тело не просто принимало его член — они снова становились одним целым, как были когда-то.

Это было так же естественно, как сделать первый, глубокий вдох после пробуждения. Только так, чувствуя полную, растягивающую заполненность внутри, ощущая родную, горячую плоть сына внутри себя, она могла по-настоящему проснуться и встретить новый день в этом бетонном мире. Она ощущала это давление, трение тел, живое тепло - член её сына, её мальчика внутри неё. И от этого осознания, чистого и ясного, по спине пробегала новая, сладкая дрожь, и её движения становились все увереннее, все требовательнее. Это все что было, ей было нужно. Это всё, что у неё осталось.

Том проснулся, он просто открыл глаза, потянулся — как делал всегда, когда просыпался дома, в своей комнате, — и, увидев, что мама уже на нём, а его член в ней, улыбнулся.

— Доброе утро, мам!

Эмили наклонилась, поцеловала его в губы — глубоко, будто возвращая его в единственно существующий теперь мир, — и прошептала, ее голос дрожал, от безграничной нежности и любви:

— Доброе утро, солнышко.

Он не стал ждать. Обхватив её бёдра руками, он начал двигаться навстречу, упираясь ступнями в матрас, — мощными, уверенными толчками снизу, стараясь войти в нее как можно глубже, чтобы чувствовать, как мамино влагалище обхватывает его член, как его стенки сжимаются вокруг него, как будто держат его внутри, как будто говорят: здесь твое место, здесь твой дом.

И они трахались — не в спешке, не из-за угрозы, а в том размеренном, ровном ритме, в котором бьётся одно сердце на двоих. В этом движении не было стыда или ужаса, был лишь ясный, чистый поток ощущений — тепло, трение, глубина, нарастающее наслаждение. Это и была их жизнь, их радость, их способ дышать.

Раздалось шипение гидравлики, и в бункер вошёл Виктор с подносом в руках. На нем — тёплый омлет с сыром и шпинатом, два стакана свежевыжатого апельсинового сока, ломтики фруктов, аккуратно нарезанные, как в ресторане. Аромат еды разлился по бункеру. Он поставил поднос на пол, остановился у решётки и наблюдал: Эмили насаживалась на член сына, её бёдра мерно ходили вверх-вниз, её влажные малые половые губы, набухшие, тёмно-розовые, с каждым движением вниз вжимались в лобок сына и заново обхватывали член при движении вверх.

— Как мило, — произнёс он ровным голосом, в котором угадывалась легкая ирония, — настоящая семейная идиллия, утреннее единение матери и сына.

Он открыл решётку, снял брюки, аккуратно сложив их, как всегда. Взял бутылочку со смазкой — ту самую, с прозрачным гелем, которую теперь держал здесь постоянно. Эмили, не прерывая движений, тут же выгнула спину, приподняв таз, подставив ему анус. Она продолжала скользить вверх-вниз по члену Тома, её влагалище плотно обхватывало его с каждым движением.

Виктор выдавил холодный гель на свой член, затем на её анальное отверстие и вошёл одним уверенным толчком — глубоко, до самого основания. Он начал двигаться сразу, в чётком, неспешном ритме, его бёдра с глухим шлепком бились о её ягодицы, мошонка хлестала по её промежности.

Теперь в ней работали два члена. Один — ее сына, ее мальчика, в глубине влагалища, горячий и пульсирующий. Другой — Виктора, толстый, с рельефными венами, растягивал ее сзади. Она принимала их оба — не просто терпела, а активно помогала, расслабляя одни мышцы и напрягая другие, находя тот угол и ритм, при котором оба проникновения становились глубже, ощутимее.

Виктор взглянул на Тома — тот, с закрытыми глазами и напряжённым лицом, старался войти в свою маму как можно глубже.

— Давай, порадуем твою мамочку как следует, — сказал Виктор одобрительно. — Она заслужила, чтобы её хорошенько выебали.

Затем он шлёпнул Эмили по ягодице, и его голос прозвучал насмешливо-ласково:

— Ну что, красотка? Нравится, когда тебя ебут в две дырки?

Она не замедлила ритм. Наоборот, её бёдра задвигались быстрее, влагалище сильнее сжало член Тома. Её голос, прерывался от движения, и в нем было только чистое, животное возбуждение.

— Да... — выдохнула она. — Очень... Спасибо... Спасибо тебе...

Они ускорились, найдя общий ритм, будто чувствуя друг друга через её податливое тело. Она насаживалась на них, принимая оба члена одновременно, её собственные движения сливались с их толчками, и всё внутри неё сжалось, а затем взорвалось диким, всепоглощающим оргазмом.

Виктор и Том кончили почти одновременно, их тела напряглись в последнем, синхронном рывке. Горячая, мощная пульсация, растягивающая её анус изнутри, слилась с частыми, мощными толчками, бьющими в самую глубь её влагалища. Сперма Виктора, густая и обильная, хлынула в прямую кишку, в то время как семя сына выбросилось струёй прямо в шейку матки, в которой он вырос. На миг всё замерло — лишь судорожные сокращения её внутренних мышц, бессознательно выжимающие последние капли из их членов, и прерывистое дыхание троих тел, сплетённых воедино.

Как только Виктор вытащил член из её ануса. Эмили сразу же развернулась, встала на колени по бокам от головы сына, так что его лицо оказалось между её бёдер. Она опустилась, прижав свою вульву к его лицу и стала похотливо двигать бёдрами вперёд-назад размазывая вытекающую смазку и сперму по его носу, подбородку, губам. Том тут же впился пальцами в её бёдра, притягивая её ещё ближе. Его язык немедленно нашёл вход во влагалище — ту самую дырочку, которая только что сжимала его член. Он поцеловал ее там, глубоко и влажно, высасывая собственную сперму, смешанную с её смазкой. Потом он двинулся ниже, провел языком по ее второй дырочке, собирая сперму Виктора, и снова поднялся вверх к ее малым половым губам, взял их в рот и принялся сосать, издавая при этом тихие, хлюпающие звуки.

В это же время Эмили, не теряя ни секунды, наклонилась вперёд и взяла в рот член Виктора. Она принялась сосать его с видимым, почти демонстративным удовольствием и полной самоотдачей, понимая, что от этого зависит их с Томом жизнь.

Виктор потрепал её по мокрым от пота волосам, и его голос прозвучал почти ласково:

— Моя хорошая девочка... Ты молодец. И сына воспитала правильно.

Он ещё некоторое время стоял, с довольным видом наблюдая, как Том, не отрываясь, вылизывает влагалище матери. А Эмили сосала его член с абсолютной, самоотверженной преданностью, каждое движение её губ и горла было немой мольбой о продолжении этой милости. Она сосала его как акт покаяния и демонстрации полной, безоговорочной покорности. Наконец, он ещё раз нежно потрепал её по голове и вытащил свой член из её рта.

Он аккуратно надел брюки, застегнул ширинку и, сделав шаг к выходу из камеры, вдруг остановился, как будто что-то вспомнил, и произнёс с лёгкой, бытовой непринуждённостью:

— Ах, да, совсем забыл. У меня снова новости о вас. Прямо с места событий.

Он взял с подноса тонкую пластиковую папку, в левом углу которой красовался скучный логотип: «Гринвуд-Бенд Мемориал» и протянул её Эмили.

— По счастливой случайности, я состою в наблюдательном совете кладбищенской ассоциации, — пояснил он тем же ровным, почти дружеским тоном. — Так что документы достать было... не так уж и сложно.

Эмили машинально взяла ее и открыла, все еще продолжая сидеть на лице сына, который уже усердно сосал ее клитор.

На первом листе — фото урны: коробка из прессованной стружки, окрашенная под дешёвую сосну, сбоку кривая надпись чёрным маркером: ROSS, E.&T. — 2024, и приклеенный штрих-код OCP-2024-11-22-887 — как на банке консервов.

Второй лист — выписка из реестра крематория:

Кремация №34875. Дата: 22 ноября 2024. Участок: Z-89. Имя: Эмили и Томас Росс. Оплата: Клэр Хендерсон. Памятник: отказано. Урна: помещена в секцию Утилизация (сектор Z-89). Срок хранения: 6 месяцев.

Лист третий: Фото секции утилизации (сектор Z-89).

Серое бетонное помещение, похожее на гараж или подвал. Вдоль стен — безликие стеллажи из необструганных досок. На одном из них, на нижней, запылённой полке, стоит та самая урна — коробка из прессованной стружки с надписью «ROSS, E.&T. — 2024». Рядом с ней — ещё десяток таких же с потертыми надписями. На полу перед стеллажом — грязь, следы ботинок и шланг, валяющийся в луже ржавой воды. На задней стене криво приклеен распечатанный лист А4 с заголовком: «СЕКЦИЯ Z-89. НЕВОСТРЕБОВАННЫЙ ПРАХ. ПОДЛЕЖИТ УТИЛИЗАЦИИ».

Лист четвёртый: Копия уведомление от страховой компании «Сентрал-Гарант».

«Уважаемая г-жа Хендерсон!

Настоящим подтверждаем получение полного пакета документов, включая:

1. Официальные свидетельства о смерти (№887–2024) на Эмили Росс и Томаса Росс, выданные Окружным управлением коронера на основании акта о несчастном случае.

2. Заключение судмедэксперта о причинах гибели.

3. Копию нотариально заверенного отказа от дальнейшей ДНК-экспертизы и закрытия дела со стороны ближайших родственников (ваша подпись и подпись г-на Марка Хендерсона).

На основании предоставленных документов и в соответствии с п. 4.7 договора страхования жизни №H-887-2022, страховая выплата по случаю смерти застрахованных лиц в размере $850, 000 (восемьсот пятьдесят тысяч долларов) признана обоснованной и в полном объёме переведена на указанный вами счёт (последние 4 цифры: 4978).

Дело № SR-887 закрыто.

С уважением,

Отдел урегулирования убытков,

«Сентрал-Гарант».

Копия: М. Хендерсон, эсквайр.

Дата: 24 ноября 2024

Лист пятый: Скан бланка коронера.

На основании заключения судмедэксперта и нотариально заверенного заявления ближайших родственников (К. Хендерсон, М. Хендерсон) об отказе от проведения ДНК-тестирования, расследование инцидента № 2024-11-20-887 (гибель Э. и Т. Росс) прекращено. Дело закрыто.

Дата: 23 ноября 2024. Подпись: Коронер.

Виктор стоял, скрестив руки на груди, и с лёгкой, самодовольной улыбкой наблюдал, как дрожащие пальцы Эмили скользят по бумагам, будто пытаясь найти в них хоть какой-то намек, что это не правда, хоть какой-то намек на ошибку.

— Сложнее всего, знаешь ли, было достать вот это, — он кивнул в сторону предпоследнего листа, — уведомление от «Сентрал-Гарант». Страховщики — народ щепетильный, конфиденциальность, понимаешь ли. Но, как видишь, ничего невозможного нет.

Эмили не заплакала, потому что она уже была готова к этому после некролога, напечатанного в газете, после фальшивых слов Клэр о том, что они будут помнить их всегда, после лицемерных слов Марка об уроке, тем кто садится пьяным за руль, после всего, что она успела понять о предательстве. Но то, что сделали Клэр и Марк, не укладывалось в сознании. Клэр была её младшей сестрой, с которой она делила комнату в детстве, спала под одним одеялом во время грозы, которая в десять лет, держа её за руку, шептала, что они сегодня пойдут к Дэну Миллеру и скажут, что хотят быть его подружками, в двенадцать лет воровала её духи, надевала её туфли на шпильках и танцевала перед зеркалом, повторяя, что они будут знаменитыми, как Стюарт, только они — Росс. И именно эта Клэр подписала отказ от генетической экспертизы, именно эта Клэр даже не захотела заплатить за участок на кладбище, именно эта Клэр получила выплату по страховку за их с Томом смерть.

Эмили закрыла папку, протянула её Виктору — твёрдо, без дрожи, как подают документы в суд, — и сказала, голос был тихим, без срывов, как приговор, вынесенный самой себе:

— Пожалуйста... прошу... забери это.

Виктор взял папку, и снова потрепал её по голове.

— Знаешь, твои родственнички — они просто... класс, я, как бы это сказать, восхищаюсь ими. Мало того, что за тебя и твоего сыночка они получили восемьсот пятьдесят тысяч по страховке, так ведь дом твой, я слышал, уже выставили на продажу. Скоро и его с молотка пустят. Прекрасная инвестиция, ничего не скажешь.

Виктор присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, она продолжала сидеть на лице Тома. Его голос стал почти заговорщическим, доверительным.

— Но вот что самое ироничное, милая. Твоя сестренка получит больше ляма на вашей смерти, а потратить пару тысяч на хотя бы самое захудалое захоронение — не захотела. Экономия, понимаешь ли. Так что ваш прах — ну, то, что выдали за него, — просто зароют в общей яме с другими невостребованными. И от вас не останется даже и следа. А сверху, для красоты... посадят цветочки. Петуньи какие-нибудь.

Он запер решётку, кивнул на поднос и добавил, не повышая голоса:

— Поешьте, а то тосты и какао остынут... и вам есть чем заняться сегодня.

Виктор вышел, тяжеленная дверь бункера заняла свое место, отрезая мать и сына от мира, так подло и низко предавшего их.

Эмили медленно, с трудом поднялась с лица сына. Её тело было тяжёлым, будто налитым свинцом.

— Давай поедим, — сказала она, её голос был пустым, как эхо в колодце.

Они ели механически, не глядя друг на друга. Омлет был идеально приготовлен, но он казался безвкусным, как бумага. Они запихивали в себя еду не из голода, а потому, что это был приказ.

Когда поднос опустел, Эмили отодвинула его и притянула Тома к себе, обняла его, прижала к своей обнажённой груди, где ещё отдавалась боль от пальцев Виктора. Его тело было тёплым, живым, единственной реальной вещью во всём этом кошмаре.

— Войди в меня, — прошептала она ему. — Ты мне нужен. Сейчас. Прямо сейчас.

Том повалил её на спину на матрас. Он вошёл в неё сразу на всю длину, и они начали двигаться. Это не было любовью или даже сексом в прежнем понимании. Это был ритуал. Единственный известный им способ заявить — мы ещё здесь, мы ещё чувствуем, мы существуем.

Ритм установился, тяжёлый и монотонный. И тогда Том спросил, уткнувшись лицом в её шею:

— Мам... они нас похоронили?

Эмили закрыла глаза. Она видела перед собой не лицо сына, а ту коробку из прессованной стружки в грязном секторе Z-89.

— Да, малыш, — выдохнула она, и в её голосе не было ничего, кроме усталой, беспросветной грусти. — Кремировали чужие трупы и отправили... наш прах, то есть то, что сочли за нас, на утилизацию. В общую яму. Просто как мусор. А тётя Клэр... твоя тётя... получила выплату по страховке... за нас. Очень большие деньги. И продаёт наш дом. Наш дом, Том.

Он на мгновение замер внутри неё, его дыхание стало прерывистым. Тому захотелось расплакаться, но он сдержался и снова начал двигаться, еще сильнее, отчаяннее, будто пытаясь стереть эту правду, забыть.

— И что... что нам теперь делать? — его голос сорвался на шёпот, полный детского недоумения перед непостижимой жестокостью мира.

Эмили открыла глаза. Она смотрела на потолок, на тусклую лампу за решёткой. Потом опустила взгляд вниз - их матрас весь в пятнах от смазки, спермы и пота. Она больше не видела выхода от сюда.

— Просто ебаться, — ответила она тихо. — Это всё, что нам теперь осталось.

И они продолжали. Не для удовольствия. Не из-за нормы. А потому, что в этом животном акте было хоть какое-то подобие цели, хоть какое-то доказательство того, что они все ещё могут хоть что-то делать сами. Хоть что-то.

И тут пришло осознание. Вроде бы Эмили уже всё и так знала. Да, признали мёртвыми. Да, похоронят. Она даже смирилась с этим. Смирилась, как смиряются с диагнозом неизлечимой болезни.

Но то, что Клэр не просто согласилась с этой смертью, а утилизировала её и Тома — добило её окончательно. Просто сдала их на утилизацию, как отработанную батарейку, как мусор. Получалось, что они с Томом не просто умерли. Они оказались грязью, от которой надо было поскорее избавиться.

И тогда до неё дошла простая, банальная и от этого ещё более чудовищная правда. Клэр просто не хотела ждать. Не хотела расследований, лишней мороки, неопределённости. Всё, чего она хотела — получить страховую выплату за погибших родственников и продать их дом. И сделать это как можно быстрее. А чтобы всё прошло гладко, нужно было поскорее закрыть дело, кремировать останки и забыть. Выбросить их из памяти. Сделать вид, будто их и не было.

Эмили погрузилась в оцепенение, ее сознание как будто отделилось от тела, уплыло куда-то в ледяную пустоту. Тело двигалось на автомате, выполняя план — пятнадцать раз до вечера. Оно садилось, ложилось, раздвигало ноги, Том входил в него, они двигались, он кончал, вылизывал. Цикл повторялся. Всё происходило где-то далеко и не с ней. Её сознание было там, в том заброшенном ангаре с табличкой «Утилизация», среди таких же коробок с людьми, которых мир с облегчением вычеркнул.

Том тоже ощущал какую-то внутреннюю пустоту, как будто из него высосали всю жизнь и осталась лишь одна оболочка, которая функционировала по одним лишь ей известным правилам.

Глава 15. Бойся своих желаний.

Но их тела жили своей жизнью: смазка выделялась, клитор набухал, член наполнялся кровью, влагалище принимало его. С каждым движением члена Тома в ее влагалище, с каждым прикосновением языка Тома к её клитору, в них — помимо их воли, начинало пробуждаться желание. Сначала едва заметное — легкая дрожь в основании живота, учащение пульса, прилив крови, знакомое набухание, предательская влага, облегчающая движение. Их тела помнили удовольствие. Им было не до праха в коробке, не до слов в некрологе, им было нужно это.

И вот, когда Том, закусив губу, ритмично входил в неё, его взгляд, обычно устремлённый в сторону или в пол, вдруг задержался на её лице. На этих резких, выдающихся скулах, которые придавали ей всегда такой гордый вид. На длинных чёрных волосах, растрёпанных и прилипших к вискам. На тонкой шее, где пульсировала венка. На аккуратных, хрупких плечиках и тонких красивых руках, беспомощно лежавших по бокам. Его взгляд скользнул ниже — на небольшую, но упругую грудь, качающуюся в такт его толчкам, на плоский животик. И это была его мама, его член прямо сейчас находился в ней.

И эта мысль, накрыла его волной, смывшей всё — ступор, оцепенение, отрешённость. Всё, что осталось — это она и дикое, всепоглощающее желание обладать ей. Он наклонился к её уху прошептал, задыхаясь, от нахлынувшего чувства:

— Мам... ты... ты такая красивая... Я тебя... я тебя так люблю... я безумно хочу тебя...

Слова, как удар током, пронзили её. Её сердце, казалось, остановилось, а потом рвануло в бешеном галопе. Пустота внутри заполнилась жгучим вихрем чувств — материнской нежностью и безумным всепоглощающим желанием.

— Том... — вырвалось у неё, она обхватила его руками, впиваясь пальцами в спину, прижимая к себе так сильно, как будто хотела вдавить его обратно в своё лоно, спрятать от всего мира. — Мой мальчик... Я тебя тоже люблю... Хочу... Как же сильно я тебя хочу...

Они смотрели друг другу прямо в глаза, и в этих взглядах была только чистая животная страсть. Она обхватила его ягодицы, впиваясь ногтями в кожу, и мощными толчками помогала ему, насаживаясь на его член с каждым движением.

— Да... да... вот так! — её голос сорвался на хриплый, надрывный шёпот, а затем на крик. — Ещё! Ещё! Сильнее! Жёстче, Том, жёстче! Еби меня! Еби свою маму!

Эмили выгнулась дугой, её ноги обхватили его талию, пятки впились ему в ягодицы, заставляя входить ещё глубже.

— Да... Да! — кричала она. — Ещё! Сильнее! Еби эту пизду! Еби пизду, которая тебя родила! Жёстче!

Её тело выгибалось в немой мольбе, влагалище судорожно сжималось вокруг его пульсирующего члена, смазка буквально выливалась из нее.

— Кончи в меня! — закричала она, её глаза блестели безумием и всепоглощающим желанием. — Кончи в свою маму! Кончи мне в матку! Я хочу тебя!

Его тело вздрогнуло в финальном, неудержимом спазме. Том с хриплым криком вогнал себя в неё, и она почувствовала, как горячая струя спермы бьёт прямо в шейку матки, наполняя её пульсирующим жаром. Её собственный оргазм накрыл её следом, как лавина, вырвав из горла долгий, сдавленный стон. Её влагалище судорожно сжималось вокруг его пульсирующего члена, выжимая последние капли, а её тело билось в конвульсиях, прижимаясь к нему в немом отчаянном единении.

Они лежали ещё некоторое время, слипшиеся, тяжело дыша, и медленно, лениво целовались — в губы, щёки, шею. Это были не поцелуи страсти, а тихие, уставшие касания, которыми два измученных тела подтверждали своё существование. Потом Том сполз вниз и, без приказа, просто по велению собственного желания, с явным наслаждением приник ртом к её пизденке. Он вылизывал её медленно, тщательно, словно изучая вкус, который стал для него одновременно и запретным, и самым желанным. Эмили закрыла глаза, погружаясь в это единственное доступное ощущение, позволяя ему отвлечь её от ледяной пустоты, намертво сковавшей её изнутри.

Наконец он закончил, поднялся и снова лёг на неё, прижимаясь всем телом. Он поцеловал её в губы, потом опустился к её груди и принялся неторопливо сосать сосок, как делал это в детстве, и это действие, такое простое и такое чудовищно извращённое, вызвало у неё комок в горле. Вдруг он поднял голову, и в его голосе прозвучала обыденная, бытовая озабоченность:

— Мам, а сколько раз мы уже?

Вопрос, прозвучавший так не вовремя, с такой детской серьёзностью, на мгновение оглушил её. Эмили вдруг поняла, что сбилась со счёта. Всё её внимание, вся её воля были направлены на выживание, на реакцию тела, на Тома — но не на этот проклятый счёт.

— Вроде... десять или двенадцать, — неуверенно выдохнула она, ощущая, как по спине пробегает холодок. — Не помню. А ты сколько помнишь?

Она посмотрела на него с внезапной, острой надеждой.

— Мам, я не считал, — чистосердечно признался Том, и в его тоне не было ни капли тревоги.

— Почему? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.

— Ну... я думал, что ты считаешь, — ответил он наивно, по-детски, как мог бы сказать о домашних делах, за которое отвечает мама.

Ужас, тихий и беззвучный, начал заполнять её изнутри, вытесняя остатки тепла. Они принялись лихорадочно вспоминать, перебирая в памяти обрывки: утро, завтрак, потом... Потом началась прострация, автоматизм. Они смогли с уверенностью вспомнить только восемь.

Эмили едва заметно пошевелила бёдрами, и её половые губы, чувствительные и набухшие, коснулись тёплой плоти его члена. От этого лёгкого, скользящего прикосновения тело Тома отозвалось мгновенно — член начал оживать и наполняться кровью.

— Том, — тихо, но чётко сказала она, — давай.

Том, понимая без слов, приподнялся на локтях и начал тереться членом о её скользкие, приоткрытые губы. Лёгкие, ритмичные движения, знакомое трение — и его член снова был готов, как будто ему не требовался отдых. Без лишних слов, плавным, уверенным движением он вошёл в неё — туда, где было уже привычно, тепло и влажно, где его ждали.

Том вошёл в неё и, сделав несколько медленных, глубоких движений, наклонился к её уху:

— Мам, нам надо как-то отмечать, сколько раз мы уже поебались. А то опять забудем.

Эмили, не прерывая ритма, скользнула взглядом по их камере. Матрас. У стенки, противоположной решётке, в углу — стакан с двумя зубными щётками, тюбик зубной пасты, триммер. Рядом — бутылочка со смазкой, которую Виктор использовал при анальном сексе. Маленькая, уже ветхая тряпочка, которую он оставил ей для протирания матраса и пола. И на верхней перекладине решётки — две сложенные впитывающие пелёнки, которые она использовала во время месячных. Вот и все их пожитки.

Первая, пришедшая в голову мысль, была сразу отринута — чиркать на стенах было равносильно самоубийству — Виктор бы сразу прибил их.

Но тут в голове у неё что-то щёлкнуло. Тряпочка. Она была уже совсем ветхой, истончённой от частых стирок. Эмили протянула руку, схватила её и, помогая себе зубами, оторвала три тонкие, длинные полоски от края и связала их в одну веревочку.

— Вот, Том, смотри, — прошептала она, поднимая импровизированную веревочку перед его лицом. — Будем как индейцы. Узелковое письмо. Как только сделали — завязываем узелок.

Она положила самодельный счётчик на край матраса, чтобы он не мешал, и тут же крепко обняла сына, подстраиваясь под его ритм.

Лицо Тома просияло внезапным, безудержным восторгом. В его глазах отразилось не только облегчение, но и неподдельное восхищение.

— Мам, ты гений! — выдохнул он и, переполненный новой энергией, снова начал двигаться в ней — теперь быстрее, глубже.

Эмили вновь взяла веревочку и ловкими движениями пальцев стала завязывать узелки. Раз. Два. Три. Каждый маленький узелок был отметкой на пути от пытки к относительной безопасности. Четыре. Пять. Шесть. Учитывая два узелка, которыми были связаны полоски между собой, как раз получилось 8 узелков.

— Готово, — отрывисто сказала она, снова откладывая верёвочку в изголовье. Она обхватила Тома руками, прижала к себе, ощущая, как его потное тело сливается с её. — Теперь, малыш, нам надо ещё минимум семь раз. До конца дня. Моя пизденка готова. Работаем.

Том, задыхаясь, прижал лоб к её плечу, его движения стали ещё более целеустремлёнными, яростными.

— Мам, — прошептал он в такт толчкам, и в его голосе, срывающемся от напряжения, снова прозвучала та самая детская, безудержная восторженность, — у тебя самая красивая пизденка на свете.

Эмили улыбнулась, и её голос неожиданно для неё самой стал низким и в нём появилась хриплая нотка, выдавшая внезапную волну возбуждения:

— А откуда ты знаешь, что она самая красивая? Ты что, другие видел?

Том вжался в неё сильнее, его толчки стали глубже, словно он хотел физически доказать свою правоту.

— Да, мам.

— А где? — выдохнула она, её пальцы впились в его спину.

— Ну... в интернете. Я смотрел. Но такую, как у тебя, не видел.

Слова повисли в воздухе на секунду, не сразу долетев до её сознания. Она поцеловала его, глубоко и жадно, а потом оторвалась, чтобы взглянуть ему в глаза.

— Как это, ты смотрел в интернете и... сравнивал с моей? Ты что, видел мою... ну... до всего этого?

— Да, мам, — прошептал он, и его лицо залила краска смущения, смешанного с тем же диким возбуждением, что начало разгораться и в ней.

Внутри Эмили что-то перевернулось — клубок стыда, материнского ужаса и внезапного, обжигающего возбуждения:

— И как это ты умудрился?

— Помнишь, — начал Том, — год назад, ты пришла со дня рождения подруги. Сказала, что тебе надо освежиться, я пошёл к себе. А когда зашёл в гостиную... ты лежала на диване на боку, поджав ноги, как всегда, и смотрела телевизор. На тебе был... тот коротенький халатик, купальный. Он задрался, и... попа была видна, и... пизденка.

Эмили вспомнила тот вечер во всех деталях. Пару бокалов вина после долгого перерыва, лёгкое, приятное головокружение. Она пошла в душ и только там обнаружила, что её привычный, плотный халат лежит в корзине для стирки. Недолго думая, накинула старый, короткий пляжный, из тонкой, почти прозрачной ткани. Вернувшись в гостиную, она решила прилечь, пока голова немного не прояснится, и почти сразу погрузилась в полудрёму. Смутный скрип двери, ощущение прохладного воздуха на коже... Она лишь смутно осознала, что подол задрался, и резко села, натягивая ткань. Том что-то буркнул себе под нос и тут же скрылся на кухне. Она надеялась, что он ничего не разглядел.

Теперь же эта надежда рухнула, и на её место пришла волна сумасшедшего, запретного возбуждения.

— И что... — её голос оборвался, она прикусила губу, — что ты увидел?

Том, смущаясь и дрожа от нахлынувших воспоминаний, выпалил:

— Твои малые половые губки... они так сильно выпирали из-под больших. Длинные, тёмно-розовые, влажные, и между ними была глубокая, тёмная, мокрая щелка. Я видел, как они блестели в свете телевизора.

Эмили была уже на грани, её внутренние мышцы судорожно сжимали его член в серии коротких, непроизвольных спазмов.

— И... что... что ты почувствовал тогда? — выдавила она.

— Я... я сначала испугался, что ты поняла, что я увидел. Сразу пошёл на кухню, типа воды попить. А потом, в своей комнате... они у меня перед глазами стояли. Эти... губки. И я... я стал дрочить. Впервые так. Представляя их.

Эти слова стали последней каплей. С криком, в котором смешались стыд, дикое возбуждение и всепоглощающая похоть, Эмили кончила. Том, подхваченный её волной, с глухим стоном вогнал себя в неё в последний раз, и они застыли, соединенные воедино оргазмом, который был рождён не только их телами, но и этой шокирующей, сблизившей их до предела исповедью.

Том медленно сполз с неё, его дыхание было ещё неровным, но он, не делая паузы, тут же приник ртом к её губкам. Эмили, все еще тяжело дыша, потянулась к веревочке и завязала седьмой узелок — ещё один шаг к безопасности.

И тут в её голове снова вспыхнул тот образ, яркий и постыдный: она лежит на диване, чувствует, как прохладный воздух ласкает её влажную, неприкрытую щёлку, и вдруг — шаги, скрип двери, и взгляд сына, направленный прямо туда, между её бёдер. Не мимолётный, а пристальный, задержавшийся. Волна возбуждения, острая и нестерпимая, снова нахлынула на неё, заставив сжаться внутри. Она запустила пальцы в его волосы, взяла его голову в обе руки и начала приподнимать свои бёдра навстречу его лицу, направляя его, насаживаясь на его язык, требуя больше, глубже.

— И ты... — её голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, — когда дрочил... что ты себе представлял? Что именно?

Том оторвался на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза. Лицо мамы пылало — ее щеки были залиты алым румянцем стыда, но глаза горели тёмным, диким огнём возбуждения. И он видел это:

— Ну, я представлял, типа... я сажусь рядом. Глажу тебя по попе, а ты... ты типа не замечаешь или делаешь вид. Потом... трогаю твои губки. Потом целую их. Лижу.

Сказав это, он тут же воплотил слова в действие. Наклонившись, он прильнул губами к её малым половым губам — мягко, почти благоговейно втянул их в рот и начал нежно, с наслаждением сосать их, заставив всё её тело вздрогнуть от неожиданной остроты ощущения. Затем он провёл языком по всей длине её щелки — снизу вверх, от влажного, чуть приоткрывшегося входа, между её губок прямо к пульсирующему, невероятно чувствительному клитору. Там он и задержался, водя твёрдым кончиком языка по его головке. Эмили вскрикнула, выгнув спину. Острота этого удовольствия пронзила её насквозь — именно так, как ей было нужно, именно то, чего её тело жаждало сейчас больше всего на свете.

Она взяла его за голову, и потянула к себе.

— Войди в меня, — её голос сорвался, хриплый и влажный от возбуждения, — прямо сейчас.

Том и сам был на пределе, всплывающие образы ещё больше распаляли его. Он сдвинулся вверх, и Эмили тут же протянула руку, обхватив его член. Она провела твёрдой головкой по своим набухшим половым губам, смазывая его собственной влагой, и направила внутрь себя.

— Ты меня... только один раз видел? — спросила она, почти уже зная ответ.

Том покачал головой, не отрывая взгляда от её губ.

— Нет... я потом стал подглядывать. Видел несколько раз... когда ты переодевалась. Смотрел сквозь щёлку в двери.

В памяти Эмили всплыли те моменты: лёгкий скрип половиц за дверью, который она списывала на старый дом. Смутное, ощущаемое кожей чувство, что кто-то пристально смотрит, которое она отгоняла как паранойю. Одной рукой она крепко обняла сына за плечи, прижимая его к себе, а другую опустила между своих ног. Указательным и средним пальцем она зажала пульсирующий клитор и начала быстро-быстро водить ими из стороны в сторону, создавая вибрацию, которая немедленно отдалась эхом во всём теле.

— И что ты ещё делал? — её голос стал тише, но в нём зазвучала уже не скрываемая похоть. Она яростно прыгала на его члене, пальцы на клиторе работали в том же неистовом ритме.

Пауза затянулась. Том закусил губу, пытаясь совладать со стыдом, но волна возбуждения уже захлестнула его. Сопротивляться было бесполезно.

— Я... брал твои трусики... — выдохнул он, сжимая её бёдра так, что на коже остались белые отпечатки пальцев. — Из корзины для грязного белья. И нюхал их.

Эмили замерла на мгновение. И от его слов её накрыла волна такого острого возбуждения, что её влагалище резко сжало его член в непроизвольном, мощном спазме.

— И тебе... нравился запах? — спросила она, и в собственном голосе услышала похотливую, ненасытную жажду подробностей.

— Да, — прошептал он, его лицо было искажено смесью наслаждения и всепоглощающего стыда. — Я представлял... что нюхаю у тебя между ножек. Прямо там. И потом... я лизал. Полоску ткани на трусиках... которая между ног.

Его последние слова, вызвали столь мощные живые образы в ее сознании, в которых сплелось воедино все - их прошлое и настоящее, его фантазии — и ощущения от пульсирующего члена глубоко во влагалище, что её тело отреагировало мгновенно.

Глухой, сдавленный стон вырвался из горла, и её влагалище судорожно, с силой сжала его член. Оргазм накатил на неё как цунами, сметающее все на своем пути. Она кончала от осознания, что его тайные фантазии вели их сюда, в этот бункер, к этому соитию.

Её конвульсии и сдавленный стон стали для Тома последним сигналом. Он с рёвом вогнал себя в неё и застыл, его тело затряслось в финальных толчках — он кончал, видя, как бушует её оргазм.

Немедля ни секунды, Эмили развернулась — её движения были плавными, уверенными, отточенными до автоматизма, — и опустилась своей ещё пульсирующей пиздой прямо на лицо сына. Сама же наклонилась вперёд, поймала губами мягкую, чувствительную головку его члена и нежно обхватила её, ощущая на языке солоноватую смесь его спермы и своей смазки.

Том, без малейшего колебания, приник к ней. Его язык, тёплый и настойчивый, скользнул между её длинных, влажных губ, собирая их общие выделения. Эмили, захваченная волной новых, сложных эмоций, не удержалась и начала слегка тереться о его лицо, двигая бёдрами, ощущая каждое движение его языка на своей сверхчувствительной, возбуждённой пизденке.

— И ты тогда... представлял вот это? — выдохнула она, её голос был хриплым, полным странной, почти болезненной нежности. — Скажи... скажи... как ты еще себе это представлял.

Том на секунду оторвался, чтобы ответить, его губы блестели.

— Я представлял, что утром ты ещё спишь... а я пробираюсь в твою спальню. Под одеяло. Ты лежишь на спине, спишь. Я аккуратно, чтобы не разбудить, приспускаю твои трусики... и потом полностью снимаю их. И раздвигаю тебе ножки. А там... твоя пизденка. Тёплая, пахнущая сном... и мокрая, даже во сне. И я... я начинаю её лизать. Сначала просто вожу языком по губкам... потом глубже. И ты во сне начинаешь постанывать, шевелиться... но не просыпаешься сразу. А я лижу до тех пор, пока ты не проснёшься....

Его слова, пронзили её насквозь. Волна, горячая и тягучая, прокатилась от копчика до затылка, заставив всё её тело сладко сжаться. Образы, которые он описывал, были настолько живыми, что она почти чувствовала призрачное прикосновение одеяла, утреннюю прохладу воздуха и его горячий, настойчивый язык там, внизу. И осознание что его самые тёмные, тайные мечты с пугающей точностью воплотились в реальность — вызвало в ней взрыв дикого, всепоглощающего возбуждения. Новая, густая волна смазки хлынула из неё, заливая его подбородок и губы, а её тело бессознательно прижалось к его лицу, требуя больше.

— А других ты представлял? — выдохнула она, её голос был хриплым от этого нового, порочного восторга. Её губы снова коснулись его члена, а язык жадно провёл по чувствительной уздечке, заставляя всё его тело вздрогнуть. — Девочек из твоего класса? Или... может, учительниц?

Том углубился в неё языком, высасывая её смазку прямо из влагалища. Наконец он оторвался от нее, чтобы ответить:

— Нет, мам. Никогда. Только тебя.

— Почему? — настаивала она, уже зная ответ, но жажда услышать это от него была непреодолимой.

— Не знаю... — он замялся. — Меня... возбуждало то, что... ну, ты моя мама. Что я... родился... ну, в тебе. Что это... твоё тело... оно самое родное. И самое запретное.

Его слова, наивные и в то же время невероятно глубокие, стали последней каплей. Ей нужен был его член. Сейчас. Сию секунду.

Она моментально развернулась, нашла его взгляд и медленно, не отрывая глаз, опустилась на него до самого основания. Потом наклонилась, поймала его губы жадным, влажным поцелуем.

— Чувствуешь? — прошептала она ему, её голос дрожал от этого признания и от нового приступа дикого возбуждения. — Какая я мокрая? Моя пизденка... она всегда... всегда ждёт своего мальчика.

— Да, мам... — выдохнул он, его руки обхватили её ягодицы, помогая движению, пальцы впились в упругую плоть.

— И ты представлял... что будешь трахать меня?

— Да. Каждую ночь, — признался он, и в его глазах, смотревших на неё снизу вверх, не было лжи, только горячее, по-детски искреннее, ненасытное желание.

Эмили ускорила движения, её пизда с мокрым шлепком принимала его удары, клитор упирался в его лобок.

— И как... как ты это представлял? — её дыхание сбивалось, она жаждала ответа, нуждалась в нём. Эмили скакала на сыне всё яростнее, её влагалище, будто обладая собственной волей, ритмично и мощно сжимало его член при каждом движении вниз. Она не отводила взгляда, её зелёные глаза, горящие диким, неистовым возбуждением и ненасытной похотью, не отпускали его.

— Как, малыш? Расскажи. Как именно ты представлял, что трахаешь меня, свою маму?

В его сознании смешивались картинки прошлых фантазий с осязаемой, жаркой реальностью её тела.

— Я... я представлял, что ты приходишь ко мне в комнату... как всегда, чтобы поцеловать на ночь. В одной ночнушке. Тонкой, почти прозрачной и короткой. И садишься на край моей кровати. Ты целуешь меня в лоб, гладишь по голове, что-то говоришь. А я... я кладу руку тебе на бедро... Ты как будто не замечаешь, гладишь меня дальше, а я... я двигаю рукой всё выше... — его голос прервался, когда она сжала его член внутри себя. — И... и касаюсь твоей пизденки. Ты как будто... не замечаешь. Но... но раздвигаешь ножки. И я трогаю твои губки... они тёплые и влажные... и вставляю в тебя пальцы.

— А дальше... дальше...? — Её пальцы, сжимавшие его плечи, впились в кожу

— Я трахаю тебя пальцами... а ты... ты тихонько постанываешь. Потом ты ложишься рядом... я встаю на коленки между твоих ножек... задираю твою ночнушку. А ты... ты не сопротивляешься. Наоборот... ты помогаешь мне её снять. Тянешь через голову. И ты... ты вся голая. В моей комнате. И я... я просто ложусь на тебя сверху. И вхожу в тебя. Сразу.

— А я? Что я делаю, когда ты внутри? — её голос сорвался на хриплый крик, движения стали резкими, беспорядочными, и она яростно скакала на члене сына.

— Ты... ты обнимаешь меня. Крепко. Целуешь в губы. Гладишь по спине, по голове. И шепчешь... что любишь меня. Что я... твой самый лучший, самый родной мальчик. И что... ты хочешь меня.

— И ты... — её дыхание стало прерывистым, сдавленным, — ты кончал, представляя это? В своей кровати? Дрочил, думая о том, как входишь в свою мать?

Том кивнул, его лицо пылало от стыда и неконтролируемого возбуждения.

— Да... я... я брал свои трусы... или футболку... чтобы не запачкать простыню. А потом... боялся. Что ты зайдёшь утром и заметишь пятна... или почувствуешь запах. Боялся, но... но не мог остановиться.

От его последних слов у неё внутри всё взорвалось. Долгий, хриплый, животный стон вырвался из её груди, и в тот же миг её влагалище сжалось вокруг его члена с такой силой, что он вскрикнул от смеси боли и невероятного наслаждения.

Она наклонилась вперёд, их потные лбы соприкоснулись, и она прошептала:

— А теперь... теперь ты кончаешь в меня. Прямо внутрь. Каждый день. По пятнадцать раз и больше. И я чувствую, как твоя сперма попадает прямо мне в матку, где ты вырос. Говори... тебе это нравится? Правда нравится? Скажи!

— Даааа... — вырвалось у Тома, и это стало сигналом. Его тело вздрогнуло в финальном, неудержимом спазме. Горячая струя спермы ударила прямо в шейку матки, наполняя её пульсирующим жаром. И Эмили буквально взорвалась. Её собственный оргазм накрыл её мгновенно и сокрушительно, вырывая из горла долгий, сдавленный стон. Её влагалище судорожно сжалось вокруг его пульсирующего члена, выжимая последние капли, а её тело билось в конвульсиях, прижимаясь к нему в немом, отчаянном единении. Они кончили вместе, сплетённые воедино.

Эмили лежала на нём, не двигаясь, ощущая, как его пульс постепенно замедляется. Его член медленно выскользнул из неё, оставив внутри ощущение пустоты и прохлады. Она не отпускала его, лишь крепче обняла, и они застыли, как два потерпевших кораблекрушение, цепляющихся за обломки.

Она поцеловала его в лоб, в нос — жесты из прошлой жизни, которые теперь казались частью какого-то странного, извращённого ритуала.

— Солнышко... вылижешь мамину пиздёночку? — прошептала она обыденно, как будто просила воды.

Том кивнул, поцеловав её в ответ.

— Да, мам. Я люблю её.

Эмили перевернулась на спину, разведя ноги. Том без промедления занял своё место между ними. Его язык заскользил по её губам, исследуя, лаская. Он раздвинул их пальцами, обнажив влажный, блестящий вход, и мягко поцеловал его.

— Мам, — сказал он, глядя снизу вверх, — я именно так я и представлял. Что целую тебя здесь.

Его слова, сказанные в этот момент, вызвали в ней новую, жгучую волну возбуждения. Она запустила пальцы в его волосы и мягко, но властно прижала его лицо к себе, приподнимая таз навстречу.

— Тогда делай, — выдохнула она. — Делай так, как мечтал все эти ночи. Теперь эта пизденка навсегда твоя.

Эмили отпустила всё. Мысли, страх, стыд — всё это сгорело в пламени, которое теперь пылало у неё между ног. Единственной реальностью стало ее тело и его бездонная, ненасытная жажда. Она не просто выполняла норму — она гналась за каждым спазмом, выжимала из каждого касания последнюю каплю наслаждения, как утопающий хватает воздух.

Они погрузились в бесконечный, порочный цикл, где не осталось ничего, кроме всепоглощающего желания.

Они ебались — и это все, что имело значение. Эмили кончала, когда член сына входил в неё, сотрясаясь в яростных, неудержимых конвульсиях. Она кончала снова, когда он, заполнив ее спермой, приникал к ней ртом, и его язык доводил её до нового, острого пика.

Её тело, разбуженное и развращённое до предела, требовало продолжения. И едва она завязывала узелок, едва Том поднимал голову, её руки уже тянулись к нему, её бёдра уже искали его, её пизда, пульсирующая и мокрая, уже требовала его снова. Они ебались не для Виктора, не для нормы — они ебались потому, что не могли остановиться, и каждый оргазм рождал жажду следующего.

Они буквально утонули в этом и весь мир сузился до ощущений. В этом самозабвенном, отчаянном сладострастии была настоящая свобода — свобода от мыслей, от прошлого, от будущего. Было только бесконечно длящееся сейчас, влажное, жаркое, пульсирующее сейчас, в котором имело значение только одно - его член внутри нее, где ему и положено быть.

Глава 16. Расплата.

Именно в этот момент, когда Том, раздвинув её малые половые губы пальцами, нежно целовал её раскрытый, влажный вход, снаружи раздалось знакомое шипение гидравлики. Виктор вошёл с подносом, на котором стояли миски с ужином.

Он замер у решётки, наблюдая сцену: Эмили, лежащая в расслабленной позе, с блаженной улыбкой на губах, её рука ласково гладила сына по голове, который приник к ее дырочке и с наслаждением целовал источник своей жизни.

На лице Виктора играла едва уловимая улыбка удовлетворения, как у мастера, чьи творения не просто функционируют, но и обрели свою собственную, пусть чудовищную, гармонию. Он молча поставил поднос на пол и ждал, явно наслаждаясь этим извращенным единением матери и сына.

Виктор открыл решётку, вошёл и спросил тем же ровным, деловым тоном:

— Ну, как успехи?

Эмили подняла на него глаза, в которых ещё отражалась эйфория от только что пережитой близости, и, сияя почти детской гордостью, протянула ему верёвочку с шестнадцатью узелками.

— Шестнадцать раз, — сказала она, и в её голосе прозвучала надежда на одобрение.

Движения Виктора были мгновенными и беззвучными. Он выхватил висевший у пояса шокер, и прежде, чем Эмили успела моргнуть, синяя дуга с сухим треском впилась ей в живот. Её тело согнулось пополам, из горла вырвался хриплый, беззвучный выдох — дыхание ушло, оставив лишь жгучую, парализующую боль, которая свела все мышцы в тугой, невыносимый узел. В следующее мгновение Том получил удар под лопатку, сгибаясь и падая на бок с глухим, подавленным стоном. Виктор нанёс им ещё несколько коротких, жгучих ударов — Эмили в бок, Тому по спине и бедру. Каждый разряд вырывал из них сдавленный крик или хриплый выдох, тело сводило судорогой, а в глазах на мгновение темнело от боли.

Он стоял над ними, держа в руке роковую верёвочку. Его голос был холодным, как сталь.

— Объясни. Что это и откуда оно у тебя взялось.

Эмили, давясь нахлынувшей тошнотой и задыхаясь от спазмов в животе, попыталась встать на колени, но её тело не слушалось. Она рухнула на локоть, с трудом поднялась снова, сложив перед собой руки в жалком, молитвенном жесте. По её щекам, влажным от пота, бессильно катились слёзы.

— Прости... прости... — её голос был хриплым, разбитым, полным животного страха и самоуничижения. — Это я... только я... мы сбились со счёта... я испугалась, что не выполним... что ты... что ты... что нас накажут... и я... я оторвала полоски от тряпки... чтобы считать... чтобы не ошибиться... Прости... я больше так не сделаю... прости...

Виктор смотрел на них с холодным, безразличным презрением, но где-то в самой глубине, в уголках его глаз, таилось нечто иное — удовлетворение.

— Твоя задача здесь — ебаться с сыном, — сказал он, его голос был спокойным и ровным. — Делать то, для чего вы здесь. Надеюсь, понятно? Я терплю это твое... творчество в первый и последний раз. Ясно?

Эмили кивала, не в силах поднять глаз. Её слова вырывались прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями.

— Я всё... всё поняла... — всхлипывала она. — Прости... прости нас... меня. Мы... я буду делать только то, что ты говоришь. Всё, что скажешь. Такого... такого больше не повторится. Никогда. Клянусь.

— Ладно, — отрезал Виктор, — Надеюсь, урок усвоен. Это последний раз.

Он повернулся и направился к стальному шкафу. Эмили же рванулась к Тому, всё ещё лежавшему на боку.

— Быстро! На спину! — её шёпот был сдавленным, но не терпящим возражений.

Том перекатился на спину. Эмили тут же навалилась на него сверху, нащупала его член — ослабевший от шока и боли, но ещё тёплый и сохранивший остатки былой твёрдости. Она яростно дрочила его одной рукой, одновременно скользя мягкой головкой по своим набухшим, уже влажным от страха и адреналина половым губам. Член Тома отозвался на прикосновение её влажной, разгорячённой плоти мгновенным напряжением. Не дожидаясь полной эрекции, она направила его в себя.

Эмили положила его руки себе на грудь, прижала его пальцы к своим соскам и прошипела ему в лицо, в голосе её была и злость, и отчаяние: «Том, ну хватит лежать. Двигайся. Сейчас же».

Когда Виктор вернулся, они уже трахались с демонстративной, почти театральной страстью. Это была показная, жалкая и отчаянная попытка искупить вину. Эмили скакала на сыне с преувеличенным рвением, её тело изгибалось в изображаемых спазмах наслаждения, но в её глазах читалась только животная потребность угодить любой ценой. Том лежал под ней, его руки сжимали её грудь, пальцы грубо щипали и выкручивали соски, будто стремясь доказать, как безумно он хочет её, как одержим её телом. Его бёдра встречали её толчки мощными, глубокими ответными движениями. Они ебались, демонстрируя эту потребность, разыгрывая спектакль покорности и похоти, где каждое движение бёдер, каждый стон, каждый изгиб тела был немой, отчаянной мольбой: «Смотри! Мы будем делать всё, что прикажешь. Мы послушные. Мы больше не ошибёмся. Мы нужны тебе. Просто дай нам ещё один шанс».

Виктор бросил на матрас, рядом с их сплетёнными телами, чёрный витой паракордовый шнурок и небольшой холщовый мешочек, который упал металлическим звоном.

— В мешочке гайки, — сказал он, его голос вновь стал ровным, методичным, как у инструктора. — Нанизывайте на шнурок каждый раз, как поебётесь, — одну гайку. Можешь, кстати, как бусы носить, на шее, для красоты.

Он сделал паузу, наблюдая, как они продолжают своё отчаянное соитие. Их лица блестели от пота и непросохших слёз.

— И больше никакой самодеятельности. Никаких умных идей. Вы делаете только то, что вам приказано. Когда приказано. И так, как приказано. Ясно?

— Ясно, — выдохнула Эмили, не сбиваясь с ритма.

— Ясно, — глухо отозвался Том.

Виктор кивнул, вышел из камеры, захлопнул решётку и пододвинул поднос с ужином.

— Поешьте. Завтра вам понадобятся силы.

Он уже сделал шаг, чтобы уйти, но замер, обернувшись для последней, изощрённой детали.

— И, кстати, я тут вот подумал... Вы ебётесь по пятнадцать и больше раз в день. Твой сынок просыпается от того, что ты прыгаешь на его члене. Так пусть теперь и засыпает, уткнувшись лицом в ту же самую дырочку. Это будет... так символично — сынок возвращается в материнское лоно на ночь, засыпая и вдыхая аромат пизденки, из которой он когда-то вылез. По-моему, это так поэтично, так естественно и... просто очень, очень мило. И это навсегда.

Сказав это, Виктор развернулся и вышел. Шипение гидравлики, щелчок тяжёлой двери — и в бункере снова остались только они, звук их отчаянного соития да шум системы вентиляции.

Эмили наклонилась, обняла Тома и вдруг страстно, глубоко поцеловала его в губы. Её бёдра при этом не прекращали движение — она высоко поднималась, почти до полностью освобождая его член, и с силой, с мокрым шлепком опускалась обратно, принимая его в себя до самого основания.

— Мы выжили, — прошептала она между поцелуями. — Всё хорошо. Я тебя люблю. Мы вместе. Мы справились.

Том обнял её в ответ, прижался лицом к её шее. Его голос прозвучал сбивчиво, полный детского недоумения и обиды:

— Мам.... — Зачем? Зачем он так? Мы же... мы ничего плохого не сделали. Мы же так старались...

Она погладила его по голове, провела большим пальцем по его мокрой щеке, стирая следы слёз. Её бёдра при этом продолжали своё размеренное, глубокое движение, и её горячее и влажное влагалище плотно обнимало его член.

— Малыш, его взбесило не то, что мы сделали. Его взбесило то, что мы решили сами. Проявили самостоятельность. А для него это — угроза. Потому что мы для него не люди, мы — дырки для ебли, а если дырки начнут сами думать, сами решать, что, как и когда, — это потеря контроля. Если дырка начинает думать — она становится непредсказуемой. А от непредсказуемых дырок... избавляются. И мы с тобой видели как.

Том обнял её крепче, уткнулся лицом в её шею. Его голос прозвучал приглушённо

— Я понял, мам.

— Но он увидел главное, — продолжила она, её слова сливались с ритмом их тел. — Он понял, что мы не пытались его обмануть. Не пытались схитрить. Мы просто хотели выполнить то, что он приказал, но перешли черту и взяли на себя слишком много. Поэтому он не стал жечь нас шокером до полусмерти или... — она резко оборвала себя, вспомнив фотографию с секатором, которую успела убрать. И он нас наказал ровно настолько, чтобы мы осознали свои ошибки и запомнили.

— Она выпрямилась, смотря куда-то поверх его головы, и в её голосе прозвучала странная, фанатичная убеждённость.

— И нам повезло, Том. Нам очень повезло, что он нас так наказал! Нам было необходимо... это наказание, что бы мы знали свое место. Ведь это единственный способ выжить. Другого нет.

Они ебались, и постепенно их тела вновь нашли свой собственный ритм. Тёплые волны покатились от места их соединения, разливаясь по их напряжённым телам, смывая боль, ужас, страх. Эмили опустилась ниже, её твёрдые, чувствительные соски упёрлись в его грудь, и они снова начали целоваться — медленно, глубоко, с той нежностью, которая теперь была их высшей формой близости и защиты. И в этом нежном, бесконечно чувственном соитии их настиг очередной оргазм — не яростный, а глубокий, умиротворяющий, уносивший последние остатки паники. Они так и застыли, сплетённые вместе, слушая, как их сердца бьются в унисон.

Через несколько минут Эмили приподняла голову и посмотрела сыну прямо в глаза. На её губах играла лёгкая, игривая улыбка.

— Солнышко... — прошептала она заговорщицким, интимным тоном. — Поцелуешь мамину пизденку? Как ты мечтал тогда, в своей комнате?

Том посмотрел на неё, и его лицо вдруг осветила самая что ни на есть искренняя, детская улыбка. В ней будто не было ни боли от ударов шокера, ни страха, ни стыда. Была лишь чистая, безудержная радость от того, что мечта наконец сбылась.

— Мам, дааа, — выдохнул он, и в его голосе звенело настоящее счастье. — Я всегда об этом мечтал.

Эмили тут же перевернулась на спину и томно развела ноги, подтянув колени к груди. Том в одно движение оказался между её бёдер.

Он не просто начал — он набросился. Его губы приникли к её пизденке с такой жадностью, будто он умирал от жажды, а её дырочка была единственным источником воды. Он сосал её длинные, сильно выпирающие малые половые губы, забирая их целиком в рот, облизывал и посасывал набухший, твёрдый клитор, заставляя всё её тело содрогаться от наслаждения. Его пальцы раздвинули её ещё шире, раскрывая тёмно-розовый, блестящий от влаги и спермы вход. Он приник к нему губами и начал высасывать, глотая смесь их выделений с тихими, хлюпающими звуками, с жадностью одержимого, наконец получившего доступ к запретному сокровищу.

Затем, он перешел к ее клитору, сначала нежно поцеловал его, потом аккуратно обхватил губами и стал сосать как конфетку одновременно дотрагиваясь кончиком языка до его головки. Продолжая сосать ее клитор, он поднёс руку к ее влагалищу. Сначала один палец, смазанный её же смазкой, медленно, но уверенно вошёл в него. Эмили выгнулась с тихим стоном. Почти сразу за ним последовал второй, растягивая её еще немного сильнее. Он двигал ими внутри, имитируя движения члена, ища ту точку, от которой она закричит. Потом — третий. Её влагалище обхватило его пальцы плотным, горячим кольцом, принимая их всё глубже.

Внезапно он оторвался, поднял голову. Его губы и подбородок блестели. Он посмотрел маме прямо в глаза, и в его взгляде горела неистовая похоть и жгучее, нетерпеливое желание, которое уже не могло ждать.

— Мам... — сказал он, и его голос был хриплым от возбуждения. — Ты помнишь... когда мы смотрели те первые фотографии? Ты сказала, что научишь меня. Как делать тебе... этот... фистинг. Я хочу прямо сейчас.

Эмили приподнялась на локтях, медленно облизнула губы. Она видела, как в глазах сына пляшет безумный, голодный огонь. И в ответ в её собственном взгляде вспыхнуло дикое безумное возбуждение.

Опустив руку между своих широко разведённых ног, она собрала пальцами обильную, густую смазку, стекавшую из её растянутого входа. Не отрывая взгляда от сына, она взяла его руку — и не вынимая его пальцев из себя, обильно смазала его кисть своей смазкой.

— Сложи пальцы... вот так, — прошептала она хрипло, сама прижимая его большой палец к ладони, формируя из его кисти узкую, обтекаемую «лодочку». — И вводи... медленно... с лёгким поворотом. Не проталкивай. Почувствуй, как она... как пизда сама... возьмёт тебя.

Крепко схватив его за запястье, она сама направляла его руку.

— Теперь двигай... вперёд-назад... медленно... не спеши, — выдохнула она.

Потом она сама надавила сильнее, и его пальцы скользнули глубже, и её влагалище обхватило их уже до костяшек. Эмили закусила губу.

— Теперь... немного поверни... как будто ввинчиваешь, — прошептала она, направляя его руку круговым движением своего запястья. Его рука, ведомая её волей, совершила это осторожное, ввинчивающее движение — и вдруг сопротивление исчезло. Вся его кисть, до запястья, проскользнула внутрь, погрузившись в невероятную, обжигающую тесноту и влагу. Том застонал, поражённый, чувствуя, как её стенки маминого влагалища плотно, пульсируя, облегают его руку.

Эмили издала долгий, сдавленный стон, её глаза закатились.

— Да... вот так... Теперь... двигай. Вперёд-назад. Всей... кистью. — Он начал двигать рукой, сначала неуверенно, потом смелее, и её бёдра затряслись в такт. — Сильнее... Теперь... медленно сожми в кулак... внутри... и поверни... вот так... а теперь... трахай... трахай меня!

Его пальцы сжались в кулак внутри неё, и он начал двигать им — мощными, глубокими толчками, вынимая кулак почти полностью и с силой вгоняя обратно. Смазка буквально текла из неё рекой, и вся камера наполнилась громкими, хлюпающими звуками

Тело Эмили выгнулось в неестественной, тугой дуге. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, раздирающий животный рёв, в котором сплелись боль, запредельное наслаждение и полная капитуляция. Её влагалище в финальном, бешеном спазме сжало его кулак, а затем из неё прямо в лицо Тома хлынула мощная струя сквирта, заливая его подбородок, щёки, губы. Она кончала, билась в конвульсиях, сознание отключилось, а рука её сына, плоть от её плоти, продолжала методично, яростно работать внутри, превращая самую тёмную его фантазию в единственную осязаемую реальность.

Когда всё стихло и Том, медленно, с глухим хлюпающим звуком, вытащил свою руку из её пульсирующего влагалища, Эмили всё ещё лежала на спине. Всё её тело мелко и часто дрожало, а из широко открытой дырочки обильно сочилась смесь её сквирта и смазки.

— Класс! — выдохнул Том, его глаза горели восторгом первооткрывателя. Он смотрел на свою мокрую руку, затем на её распростёртое, безвольное тело.

Эмили с трудом приподняла голову, её взгляд был мутным, но она нашла его глаза.

— Тебе... — её голос сорвался на хрип, — тебе понравилось?

Ответом стало действие. Том, ещё не остывший от только что пережитого, буквально прыгнул на неё. Его член, казалось, и не думал отдыхать — он был твёрдым, как сталь. Он одним точным движением направил его в её широко открытое, всё ещё судорожно сжимающееся влагалище и вошёл до самого основания, заполнив ту пустоту, что только что занимала его рука. И сразу начал трахать её с новой, дикой, захлёстывающей яростью.

Он наклонился к её лицу, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Да, мам, — прохрипел он, яростно двигая бедрами. — Очень.

И они снова закружились в водовороте безумного животного соития.

Они кончили с таким неистовством, что, казалось, выжали себя до капли. Буквально рухнув рядом друг с другом, они лежали, тяжело дыша, покрытые слоем пота, спермы и её сквирта. Мыться уже не было ни сил, ни желания — только эта влажная, солёная близость.

Том сполз вниз и, уже на автомате, привычными движениями вылизал мамину пизденку, очищая её от остатков спермы и смешанных выделений. Потом устало повалился рядом, положив руку ей на живот.

Через несколько минут Эмили перевернулась на бок, поцеловала Тома в потный висок и прошептала хрипло:

— Малыш, нам надо...

Она согнула нижнюю ногу в колене, а верхнюю медленно подняла и отвела в сторону, открывая ему пространство между своих бёдер. Том всё понял без слов. Он развернулся, устроился поудобнее и положил голову на её бедро, уткнувшись лицом прямо в её разгорячённую, влажную промежность.

Он вдыхал её густой, сладковато-кислый аромат, ощущал на губах липкую смазку. Терпеть было невозможно. Он провёл языком между её длинных малых половых губок, собрал с них влагу, потом взял одну в рот и пососал, заставив её вздрогнуть. Потом его язык нашёл твёрдый, выступающий клитор, и он начал сосать его, водя кончиком по головке, в то время как кончик его носа уткнулся прямо в щелку между её малыми половыми губами, полностью погружаясь в её запах и тепло.

Эмили застонала, глубоко и томно. Она положила руку ему на голову, пальцы вплелись в волосы, и мягко, но крепко прижала его лицо к себе, поощряя его ласки.

Сама же, наклонилась и губами коснулась головки его члена. Её тёплое дыхание, а затем прикосновение языка к уздечке заставило его тело вздрогнуть. Член, казалось бы, выжатый до капли, отозвался мгновенно — наполнился кровью, затвердел и встал с такой силой, будто и не было этого дня бесконечного изнурительного секса.

Эмили, не теряя ни секунды сразу перевернула Тома на спину и опустилась на него сверху, приняв его в себя до самого основания.

Они несколько раз пытались улечься, чтобы заснуть, но каждый раз Том, едва его лицо касалось ее пизденки, не выдерживал. Его дыхание становилось неровным, он начинал водить носом между ее губок, потом целовал, лизал — и его член неумолимо наполнялся кровью. И они снова начинали трахаться — уже не яростно, а медленно, устало, почти во сне, пока не кончали и не замирали в очередной попытке забыться.

После очередного такого раза Эмили взмолилась, её голос был хриплым от усталости:

— Малыш, мы так до утра не уснём...

Том же, целуя её распухшие половые губы, прошептал в ответ с детской, обезоруживающей искренностью:

— Мам, я просто не могу... ты такая красивая... и пахнешь так... я не просто могу остановиться.

Но в конце концов изнеможение взяло верх. В очередной раз, когда Том устроил голову у неё на бедре, прижавшись лицом к её влажной промежности, он лишь успел глубоко, с наслаждением вдохнуть её густой, возбуждающий запах. Его губы в полузабытьи обхватили её пульсирующий клитор в последнем, нежном поцелуе. И он заснул почти мгновенно, продолжая во сне слабо, рефлекторно посасывать его точно так же, как когда-то засыпал младенцем, не выпуская материнский сосок изо рта.

Эмили ещё долго лежала без сна. Мысли, тяжёлые и острые, роились в её голове, не давая покоя. Предательство Клэр. Спокойное, циничное избавление от них, как от мусора. Вечер похищения, фургон, ужас. И теперь — эта новая, извращённая реальность, где её материнский долг превратился в необходимость развращать собственного сына, растлевать его, чтобы спасти от пыток. Она думала о том, что приготовил им Виктор дальше. О том, что случилось с его предыдущими жертвами. О фотографиях в папке. И только под самое утро беспокойный, тревожный сон наконец сжалился над ней и унёс в забытье, ненадолго скрыв от неё и настоящее, и прошлое, и будущее.

Глава 17. Последняя дырочка.

Том проснулся первым. Тусклый свет от ламп на потолке бункера падал через решётку, окрашивая всё в серый, металлический цвет. Он лежал на боку и видел маму. Она спала рядом, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Эта поза, такая детская и беззащитная, открывала всё самое сокровенное.

Между её бёдер, в полумраке, виднелась её киска. Длинные, тёмно-розовые малые половые губы довольно сильно выпирали из-под больших. Они были чуть приоткрыты, обнажая влажную, тёмную щелку, ведущую вглубь. Оттуда исходил слабый, знакомый, сводящий с ума запах — запах его мамы.

Он наклонился ближе, одной рукой аккуратно раздвинул её ягодицы. Потом приник лицом прямо к её промежности и вдохнул полной грудью, вбирая в себя этот густой, тёплый аромат. Не удержавшись, он поцеловал её влажные, мягкие губки — сначала одну, потом другую, едва касаясь их губами. Потом, движимый пробудившимся с новой силой желанием, он встал позади неё на коленки и, всё ещё глядя на эту завораживающую картину, направил свой уже твёрдый член к её влажному, зовущему входу.

Головка его члена коснулся её плоти, и её тело во сне чуть вздрогнуло. Это была его мама. Та самая, о которой он тайно мечтал, засыпая в своей кровати, за которой подглядывал, спрятавшись за дверью, чей запах сводил его с ума, чьё тело было запретным плодом в его самых потаенных фантазиях. И теперь она его, всегда рядом, всегда раскрытая, всегда голая.

Том надавил сильнее, и его член, начал медленно погружаться в неё, в маму. И её влагалище, тёплое и влажное, расслабленное сном, мягко обняло его, приняло внутрь себя. Том уже был готов взорваться от этой сомкнувшейся вокруг его члена плоти. Он зажмурился, сдерживая рычащий стон, который рвался из его груди. За все время это было первый раз, когда он проснулся раньше мамы и он вошел в нее, начиная новый день. Это было высшим наслаждением, которое он только мог вообразить, войти утром во все еще спящую маму. Это было пределом всех его желаний, которые непостижимым образом воплотились в реальность. Абсолютное, животное обладание самым запретным, самым родным телом на свете. Возвращение в ту самую тёплую, тёмную, безопасную глубину, откуда он когда-то вышел.

Эмили проснулась не сразу. Сначала в её сон вплелось ощущение приятной, глубокой наполненности внизу живота. Потом — ритмичное, знакомое движение внутри. Тепло. Давление. Мокрый звук трения при каждом входе и выходе. Её сознание, плывущее в бессознательном, сначала приняло это за продолжение сна, одону из тех бесконечных эротических грез, в которые она погружалась дома, лежа у себя в кровати в предутренние часы. Но ощущения становились ярче, реальнее. Её собственная пизда, разбуженная фрикциями, начала отвечать: стенки влагалища, ещё полусонные, начали сокращаться, выделяя новую порцию смазки, облегчая скольжение. Она почувствовала, как её малые губы, эти длинные, чувствительные лепестки, зажатые между их телами, с каждым толчком обхватывают член, посылая по нервным окончаниям волны того особого, терпкого удовольствия, от которого по всему телу распространялись волны наслаждения. От этого смешения сна и этой нарастающей пульсации внизу живота, по её телу пробежала судорога. Она глубже вдохнула, и её веки дрогнули.

Эмили открыла глаза. Первое, что она увидела, был взгляд сына — его глаза, тёмные и сосредоточенные, смотрели на неё из-за её плеча. Его тяжёлое дыхание горячим облачком касалось её шеи. Она лишь слегка повернула голову, встретив его взгляд, и прогнула спину, подставляясь под него, позволяя войти ещё глубже.

— Доброе утро, малыш, — выдохнула она, и её голос был хриплым от нарастающего возбуждения.

Том наклонился ещё ниже, продолжая трахать её. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Эмили почувствовала на своём языке его вкус, смешанный с её собственным, — солёный, тёплый, родной. Он входил в неё ритмично, уверенно, и каждый толчок отдавался эхом в этом поцелуе, сливая два действия в одно: влажное трение внизу и такой же влажный танец их языков.

— Доброе утро, мам, — прошептал он, прежде чем снова слиться с ней в чувственном поцелуе.

Они продолжили ебаться в той же позе. Движения Тома стали глубже, резче, и он почувствовал, что подходит к пику. Эмили, уткнувшись лицом в матрас, глухо застонала, когда его член начал пульсировать внутри неё. Горячая сперма ударила в шейку матки, и её собственное тело, предательски отзывчивое, взорвалось серией судорожной сокращений. Том с тихим стоном высвободился из неё, и она тотчас перевернулась на спину, разведя ноги, с нетерпением ожидая его язык на своей вульве.

Том не заставил себя ждать. Он тут же опустился между её ног, его взгляд жадно скользнул по её влажной щелке, которая все еще пульсировала после оргазма. Сначала он просто провёл языком снизу вверх, от ануса до клитора, собирая смесь её смазки и своей спермы, вытекающей из её приоткрытой дырочки. Потом сосредоточился на её длинных, малых половых губах. Он взял одну между губ, нежно пососал её, почувствовав, как упругая ткань набухает ещё больше у него во рту. Потом провёл кончиком языка по её внутреннему, краю, от основания до самого кончика, и повторил то же с другой. Он играл с ними, то оттягивая их в стороны, обнажая тёмно-розовый, блестящий вход во влагалище, то сосал их вместе, то целовал ее клитор.

Затем его язык углубился в раскрытую дырочку. Он не просто коснулся её, а вошёл кончиком языка внутрь, чувствуя, как эластичные, горячие стенки влагалища сжимаются вокруг него. Он поводил языком внутри, наслаждаясь её вкусом - терпким и немного солоноватым. После этого он поднялся выше, к капюшону клитора. Он отодвинул его пальцем, обнажив ее твёрдый, невероятно чувствительный клитор. И принялся лизать его, сначала легкими, быстрыми круговыми движениями, потом зажал губами и начал его сосать, продолжая водить кончиком языка по его головке в ритме, который, как он знал, сводил её с ума. Эмили закинула голову назад и глухо застонала, её бёдра непроизвольно подёргивались.

И в этот момент, когда его лицо было максимально близко, а её плоть была полностью раскрыта, Том заметил у самого основании её малых половых губ, и чуть дальше, в складочке между ягодицей и входом в анус, пробивалось несколько тёмных, коротких волосков. Всего несколько штук, но они были заметны на фоне идеально гладкой, кожи, чистоту, которую он так тщательно поддерживал.

Когда он закончил, вылизав всё дочиста, он отстранился. Не вставая с колен, он потянулся к стенке, где всегда лежал триммер. Он взял его, щёлкнул выключателем. Аппарат тихо завибрировал в его руке.

— Мам. Тут надо пару волосиков убрать, — сказал он деловым тоном.

Эмили в ответ ещё шире развела ноги и приподняла таз, предоставив ему полный доступ.

Том снова наклонился. Он закусил губу и аккуратно поднёс вибрирующую головку триммера к основанию её малой губы. Легкий жжжж — и первый тёмный волосок исчез. Потом второй, третий. Он проверил вторую губу, затем осторожно раздвинул её ягодицы одной рукой и обработал складочку у ануса. Завершив, он отключил триммер, отложил его и еще раз внимательно осмотрел все ее складочки, проверяя, не пропустил ли он волосок где-нибудь ещё. Но все было идеально гладким, как шёлк, как и должно было быть. И том снова впился губами в мамину пизденку.

Вскоре в бункере раздалось знакомое, низкое шипение гидравлики. Массивная сейфовая дверь отъехала в сторону. Тяжёлые, размеренные шаги прозвучали по бетонной лестнице. В проёме показался Виктор, держа в руках поднос с двумя мисками, кружками и тарелкой с нарезанными фруктами. Он остановился, и его взгляд скользнул по сцене: Эмили, лежащая на спине с широко разведёнными ногами, и Том, стоящий на коленях между ними, нежно целующий маму между ножек. Уголки губ Виктора дрогнули в едва уловимой, одобрительной улыбке.

Виктор отпер решётку и, войдя, произнёс ровным, деловым тоном:

— У нас с вами есть одно маленькое дело. Выходите сюда.

Эти слова упали, как ледяная глыба. Животный, первобытный страх, холодный и тошнотворный, сковал Эмили изнутри. Инстинктивно, бессознательно она прижала голову Тома к своей промежности, обхватив её руками, как будто могла втянуть его обратно внутрь себя, спрятать от опасности. Её голос, когда она заговорила, был сдавленным, надтреснутым, полным надрыва и мольбы:

— Пожалуйста... умоляю... прости... прости... мы послушные... мы ничего плохого не хотели... не это... не надо...

Она рыдала, не в силах сдержать слёз, её тело сотрясали спазмы. Перед глазами вставали картинки из папки — шокер, секатор, пальцы. Конец. Том замер, прижавшись к ней, по его спине пробежала холодная испарина.

Виктор мягко, почти отечески улыбнулся и покачал головой.

— Да успокойтесь. Всё хорошо. Вы — молодцы. Видите? — он кивнул на поднос с едой. — Вот ваш завтрак, я не задержу вас более чем минут на десять. Я ничего плохого вам не сделаю. Просто вы уже давно у меня в гостях. И мне надо бы проверить ваше здоровье. Убедиться, что вами все в порядке. Просто небольшая, плановая проверка. Не более того.

Эмили с трудом поднялась. Том тоже встал, его лицо было бледным от страха. Инстинктивно, не сговариваясь, они вцепились друг в друга — её пальцы мертвой хваткой сжали его руку. Дрожа, как в лихорадке, они сделали несколько неуверенных шагов вперёд и пересекли границу их камеры, впервые за долгое время покинув пределы своей ниши. Холодный, голый бетон основного помещения бункера жег им подошвы непривычным холодом. Они стояли, прижавшись друг к другу, абсолютно голые и беззащитные.

Виктор кивнул в сторону массивного железного кресла с подпорками, того самого, к которому он привязывал её в первый день.

— Эмили, ты первая. Садись. Не бойся, пристёгивать не буду. Просто другого стула у нас нет.

Его голос был ровным и спокойным. Эмили, вся, сжавшись от внутренней дрожи, подошла и опустилась на холодный металл. Она сидела, сгорбившись, её спина была напряжена, руки нервно лежали на бёдрах, пальцы судорожно сжимались.

— Положи руку на подлокотник, — так же спокойно сказал Виктор. — Возьму немного крови на анализ. Надо проверить, может, витаминов каких не хватает. Ну и надо общую картину посмотреть.

Он подкатил к ней металлический столик на колёсиках. На белоснежной, стерильной салфетке лежали в идеальном порядке инструменты: одноразовые иглы-бабочки с тончайшими канюлями и длинными прозрачными трубками, вакуумные пробирки с разноцветными крышками — сиреневыми, голубыми, красными, — спиртовые салфетки, резиновый жгут, лейкопластырь. Всё выглядело новым, чистым, безупречным, как в самой дорогой клинике.

Виктор натянул на руки тонкие латексные перчатки с едва слышным щелчком. Его движения были плавными, точными, лишёнными суеты. Он взял жгут.

— Сожми кулак, — сказал он, и Эмили, замирая внутренне, послушно сжала пальцы. У неё всегда были очень тонкие, глубоко лежащие вены, которые даже опытным медсёстрам в больнице, где она работала, редко удавалось найти с первого раза. Каждый забор крови для неё был маленькой пыткой — несколько болезненных уколов, потом синяки. Она уже внутренне сжалась, ожидая знакомой боли.

Он наложил жгут на её плечо. Большим пальцем своей левой руки он провёл по внутренней стороне её локтевого сгиба. Его прикосновения были на удивление нежными и осторожными, как будто он читал её кожу, как карту. Палец замер в одной точке, почувствовав ту самую, едва уловимую пульсацию, которую часто не могли найти другие.

— Сейчас будет небольшой укол. Не двигайся, — предупредил он.

Он взял спиртовую салфетку, тщательно протёр обширную область вокруг вены широкими, уверенными кругами, давая спирту высохнуть. Затем взял иглу-бабочку. Одной рукой слегка натянул кожу ниже места прокола, фиксируя вену. Движение его правой руки было стремительным и невероятно точным. Игла вошла под кожу — лишь лёгкий, едва ощутимый укол, и сразу же в прозрачной канюле появилась тёмно-вишнёвая кровь, побежавшая по трубке. Он попал. С первого раза. И совсем без боли. Эмили невольно выдохнула, её взгляд с удивлением метнулся к его лицу, но он был сосредоточен на работе.

Он ослабил жгут одной рукой, не выпуская иглы.

— Разожми кулак. Дыши спокойно.

Эмили послушалась. Виктор присоединил к концу трубки первую пробирку — сиреневую. Кровь быстро начала заполнять её. Когда пробирка наполнилась до калибровочной метки, он отсоединил её и так же плавно присоединил следующую — голубую. Потом красную. Всего он наполнил шесть пробирок, методично и без суеты.

Когда последняя пробирка была наполнена, он быстрым, аккуратным движением извлёк иглу и тут же прижал к месту укола сложенную стерильную марлевую салфетку, сразу зафиксировав её пластырем.

— Вот и все, — сказал он. Потом он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Наверное, ты немало намучилась, сдавая анализы. Вены у тебя тонкие и глубоко расположены, сейчас медсестер у вас уже нормально не учат.

— Да... — тихо, всё ещё поражённо, сказала Эмили. — Даже в больнице... не всегда с первого раза получалось.

Виктор грустно усмехнулся.

— Да, я знаю, — со вздохом сказал он, и в его голосе на секунду прозвучала странная, почти сочувственная нота. Он внимательно посмотрел на Эмили, затем перевёл взгляд на Тома. — Том, твоя очередь.

Эмили поднялась с холодного металла кресла. Её место молча занял Том, его худощавое тело выглядело ещё более хрупким на фоне массивной конструкции. Пока Том усаживался, Виктор с привычной лёгкостью сбросил старые перчатки в небольшой медицинский контейнер и натянул новые с тем же щелчком.

Процедура с Томом прошла ещё быстрее. Хотя вены у мальчика были ещё тоньше и так же глубоко расположены, как и у его мамы, для Виктора это не составило ни малейшей труда. Его пальцы мгновенно и безошибочно нашли нужную венку. Движение иглы было таким же стремительным и точным — лёгкий укол, и тёмная кровь уже бежала в пробирку. С первого раза. Ещё шесть пробирок, одна за другой, наполнились и заняли своё место в пластиковом штативе рядом с пробирками Эмили, образуя аккуратный ряд из двенадцати образцов.

— Молодцы, — констатировал он, вытирая руки стерильной салфеткой. — Теперь можете идти и хорошо поешьте.

Эмили и Том буквально побежали обратно в свою нишу. Это было инстинктивное, животное бегство к единственному месту, которое хоть как-то ассоциировалось с безопасностью, пусть и иллюзорной, к их запаху, к их теплу, к их пятнам от смазки и спермы на матрасе. Они втиснулись внутрь и тут же прижались друг к другу, как два перепуганных зверька, замкнувшись в своём крошечном мире.

Виктор, не спеша, подошёл, захлопнул решётку, щёлкнул замком. Затем пододвинул поднос с уже остывающим завтраком поближе к прутьям.

Затем Виктор, уже направившись к выходу, вдруг остановился, словно что-то вспомнив. Он развернулся, подошёл к стальному шкафу, открыл его и вынул несколько предметов. Вернувшись к решётке, он бросил их на матрас рядом с Эмили и Томом.

Это был набор — несколько анальных пробок разного размера, от небольшой до довольно внушительной, и реалистичный дилдо — крупный, с детализированными венами, формой и цветом до жути напоминавший его собственный член.

Виктор посмотрел на Эмили, и на его лице промелькнула едва заметная улыбка.

— Давай, подготовь оставшуюся дырочку сыночка. А то она простаивает без дела. — Он сделал небольшую паузу. — Я знаю, ты сделаешь всё осторожно и правильно. Бутылочка со смазкой у тебя есть. Не жалей её. Вечером принесу новую.

Сказав это, он вышел. Шипение гидравлики, щелчок тяжёлой двери — и они снова остались одни в компании силиконовых игрушек, лежавших рядом на матрасе.

Том сидел, прижавшись к матери, его рука всё ещё сжимала её руку. Свежая марлевая салфетка на сгибе его локтя была белым пятном на бледной коже. Его глаза, широкие и полные страха, были устремлены на неё.

— Мам... зачем? Он взял кровь. Для чего?

Эмили обняла его, прижала к себе, её пальцы автоматически начали гладить его чёрные волосы. Она и сама искала ответ.

— Для анализа, малыш. «Плановая проверка здоровья», — повторила она слова Виктора. — Чтобы убедиться, что с его имуществом всё в порядке.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Он проверит, нет ли анемии. Посмотрит, как работают почки, печень. Хватает ли витаминов... гормоны... всё, что может повлиять на... на нашу функциональность, выносливость. — Её голос был спокоен, но под этим спокойствием, как под тонким льдом, чувствовалась нарастающая тревога. — Ему нужны рабочие, а не сломанные игрушки... секс-игрушки.

Она говорила это сыну, а в голове роились обрывки мыслей, острые и холодные, как осколки стекла. Это был первый раз в жизни, когда у неё взяли кровь из вены так быстро и совершенно безболезненно. Тонкие вены, которые всегда были проблемой, — для Виктора не составили труда. Такой навык не берётся из ниоткуда — Виктор явно имел к медицине самое прямое отношение. И этот факт пугал сильнее, чем его шокер.

Он не был тем маньяком, о которых пишут в газетах. Он не причинял боль просто так, для развлечения. Он кормил их сбалансированной, изысканной едой. Заботился об их гигиене. Следил за здоровьем. Делал Тому инъекции тестостерона, точно зная дозировку. И перед её внутренним взором, как вспышка, вставали фотографии пыток — те, которые она не осмелилась просмотреть до конца и не дала увидеть сыну. Всё, что он делал — от удара шокером до этого безболезненного забора крови — всё это имело свою жестокую, бесчеловечную, но безупречно выверенную логику. Каждый шаг был просчитан, каждое действие — часть плана.

И главный, невыносимый вопрос, на который у неё не было ответа — что ему от них нужно? Перед ними был не буйный сумасшедший, а расчётливый, педантичный человек, движимый целями, которые она не могла себе даже представить. Ответа не было, и эта неизвестность была самой страшной пыткой.

Эмили собралась с силами, выдохнула и, погладив Тома по голове, сказала с усилием, пытаясь вернуть своему голосу хоть каплю твёрдости:

— Солнышко. Нам надо поесть. Нам нужны силы. Силы для... всего.

Они молча потянулись к подносу. Завтрак, как всегда, был безупречным. Две миски с густой, сытной овсянки, сваренной на молоке, с кусочками банана, орехами и ложечкой мёда. Два ломтика цельнозернового хлеба с тонким слоем сливочного масла. Две кружки какао и большая тарелка с нарезанными яблоками, грушами и виноградом.

Они ели молча, механически, но даже в этом подавленном состоянии не могли не оценить, насколько вкусно было все приготовлено. Взгляд Тома постоянно возвращался к предметам, лежащим рядом с ними на матрасе — к силиконовым анальным пробкам и к тому громадному, неестественно реалистичному дилдо, чья форма и цвет до жути напоминали член Виктора.

Когда они закончили, Эмили собрала миски, сполоснула их под струёй холодной воды из-под крана, вытерла тряпкой и аккуратно поставила на поднос. Поднос она подвинула поближе к решётке, чтобы Виктору потом было удобнее забрать.

Затем она повернулась к сыну. Её лицо было серьёзным и собранным. Она опустилась на корточки рядом с ним, инстинктивно широко разведя ноги, как того требовало правило, и положила руку ему на колено.

— Малыш, нам надо потренироваться, — сказала она твёрдо, почти без интонации.

Том сидел, обхватив колени руками, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше, сжаться в комок и исчезнуть. Его взгляд, полный немого ужаса, был прикован к дилдо, лежащему на матрасе рядом с пробками. Его лицо стало пепельно-бледным, губы заметно дрожали.

Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только ровным гулом вентиляции. Потом его голос сорвался с губ. Он был надломленным, хриплым от еле сдерживаемых эмоций, но в нём прозвучала неожиданная, отчаянная твёрдость — как у человека, решившегося на последний шаг, за которым уже ничего нет:

— Мам... я не могу. Прости. Но я не буду.

Эмили протянула руку, чтобы погладить его по голове, успокоить.

— Малыш, нам нельзя сдаваться...

Но Том резко схватил её руку и оттолкнул от себя.

— Мам, я знаю, что ты дальше скажешь. Что мы должны бороться, и нам нельзя сдаваться, как тем, кто были до нас, и чьи обгоревшие трупы кремировали вместо нас. — Его голос дрожал от горького отчаяния и сломленной, беспомощной ярости. — Но сдались не они, а мы. Он делает с нами всё, что хочет. Ебёт тебя. И меня. — Голос его сорвался на рыдающий шёпот. — Ты говоришь, что мы выживаем. Мне нахуй не нужна такая жизнь! Пусть лучше он убьёт меня, чем будет ебать в жопу, как пидора!

Эмили медленно отстранилась. По её лицу промелькнула гримаса горького разочарования и мучительного боли — боли от того, что ей сейчас придется сказать сыну. Когда она заговорила, её голос стал резким, как удар хлыста

— Послушай меня, Томас Росс. Ты до сих пор жил в сказке, вкусная еда, голая мама, которой запрещено сдвигать ноги и которую ты можешь трогать, когда и как захочешь, можешь ебать столько сколько хочешь. Но реальность она другая. Думаешь, у тебя есть выбор? Между жизнью, как ты сказал, пидора и красивой смертью?

Она с силой ткнула пальцем в сторону железного шкафа, где лежали страшные инструменты Виктора.

— Выбора нет! Ты выбираешь между тем, чтобы мы с тобой подготовились, и он вошёл в тебя осторожно, со смазкой... как он входит в меня — она сделала короткую, язвительную паузу, — и тем, что он всё равно выебет тебя в жопу. Но уже без смазки. Привяжет к той скамейке и просто порвёт тебя. А потом... потом он возьмёт шокер. И вставит тебе в порванную жопу. И будет включать. Снова и снова. Пока у тебя не сварятся кишки изнутри. И ты будешь умолять его убить тебя. Вот твой выбор, Том. Красивый, да?

Том задрожал, его рыдания стали тише, но в них появился новый, животный страх перед той картиной, которую она нарисовала.

— Мам... — простонал он, голос его срывался на детский всхлип.

— Мам?!— её голос стал ледяным и резким. — Ты уже плачешь от одной мысли. А что будет, когда он начнёт действовать по-настоящему? Если ты думаешь, что выбираешь между этой жизнью и смертью, то ты жестоко ошибаешься. Он не позволит нам так просто умереть. Ты сказал, что тебе нахуй не нужна эта жизнь? Так послушай про другую. Ту, которую ты выбираешь своим "я не буду".

Она наклонилась к нему, её зелёные глаза горели холодным, неумолимым огнём, отражая ужас, который она сейчас описывала.

— Выживут здесь только те, кто делают то, что должны! И мы должны — подготовить тебя. И я, Томас Росс, это сделаю. Потому что альтернатива — не смерть. Альтернатива — это когда он принесёт тот секатор. Ты видел только две фотографии, где шокером поджаривают яйца и влагалище. Так там были ещё. Которые я тебе побоялась показать, и видимо, напрасно! — Она резко подняла перед его лицом свою руку, растопырив пальцы. — Там он секатором отрезал фаланги пальцев. По одной. И он заставит тебя смотреть, как будет делать это со мной. Потом заставит меня смотреть, как будет резать тебя. И это будет только началом.

Она говорила быстро, яростно, её слова сыпались, как удары, не оставляя места для возражений, для иллюзий.

— Ты видел, как он сегодня утром брал у нас кровь. Никто и никогда не брал кровь у меня лучше, чем он. Он, не знаю, может быть хирург, или ещё кто. Он не даст нам быстро умереть. И мы будем не ебаться по пятнадцать раз в день как сейчас. А мы будем орать от боли и умолять убить нас. И это будет длиться не день, не два, не неделю и не месяц. Ты хочешь этой жизни, Томас Росс? Ты хочешь, чтобы он резал меня на части у тебя на глазах?

Том сжался, словно от удара. Он не выдержал её взгляда, уронил голову на колени и разрыдался — тихо, безнадёжно, по-детски. Вся его короткая, отчаянная твёрдость испарилась, оставив лишь голого, дрожащего от страха мальчика.

Эмили тут же притянула его к себе. Она обняла его, прижимая его голову к своей груди. Её пальцы впились в его спину, в его тонкие плечи. Она обнимала своё дитя, своё солнышко, самое дорогое, что у неё когда-либо было и что она любой ценой должна была уберечь от той страшной судьбы, которая ожидала их в случае малейшего неповиновения.

— Том, умоляю. Прошу тебя. То, что есть у нас сейчас — тепло, еда, возможность быть вместе... это так много, намного больше того, на что мы могли бы рассчитывать в нашей ситуации и мы должны ценить это и бороться за это.

Он всхлипнул, уткнувшись лицом в её плечо, и его голос прозвучал глухо, сдавленно:

— Хорошо, мам. Но... но... мне страшно... я же не голубой.

Эмили взяла его за подбородок и заставила поднять глаза.

— Том, да какой же ты голубой? — она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула веселая искорка. — Ты меня ебешь по пятнадцать и больше раз в сутки. У тебя встает член на меня, стоит мне только дотронуться до него. Ты вылизываешь мою пизду и не можешь от неё оторваться, хотя она давно уже чистая, просто потому что ты хочешь её лизать.

Она посмотрела на дилдо, а затем снова на сына.

— Малыш, смотри. — Она провела рукой по его щеке, затем взяла его руку в свою. Её взгляд был полон странного возбуждения. Она мягко, но настойчиво опустила его ладонь между своих разведённых ног, туда, где её половые губы были уже влажными и приоткрытыми. Она ввела два его пальца внутрь себя, глубоко, и её влагалище тут же сжалось вокруг них.

— Мы для него — всего лишь пять дырочек, — прошептала она, её дыхание участилось. — Три моих и две твоих. И он хочет, чтобы все они работали. Ему плевать, кто ты, он просто хочет наслаждаться своими секс-игрушками.

Эмили глубоко вздохнула, и в её голосе появились покорность и смирение:

— И знаешь... мы должны быть благодарны Виктору, что он дал нам время подготовиться.

Том резко повернул к ней лицо. Глаза его блестели от слез, и в них горела детская, беспомощная ярость

— Благодарны ему, мам? Ты... ты... — Он не мог подобрать слов.

— Знаешь, — продолжила Эмили, не обращая внимания на его вспышку, — твой отец очень любил анальный секс. Я хорошо помню первый раз. Он просто без предупреждения вставил мне член в жопу. Не спросил. Не предупредил. Не подготовил. Даже смазку не использовал, просто плюнул. Мне было очень, очень больно, я закричала от боли, а он расхохотался и сказал: «Ты че так кричишь, уже кончаешь, что ли?» — и стал трахать. Ему было просто плевать. И так каждый раз. Мне пришлось самой научиться расслабляться. Я сама купила смазку и смазывала себе анус перед тем, как пойти в спальню.

Она посмотрела прямо на Тома.

— А Виктор... когда он первый раз трахал меня в попу здесь, он смазал и свой член, и меня. И входил медленно. Пока я не привыкла. Здесь, в этом аду, он проявил больше... заботы, чем твой отец за все годы.

— Тебе было очень больно? — тихо спросил Том.

— С Виктором? С ним — нет. Ни разу, — ответила Эмили прямо, без колебаний. — Я даже чувствую дикое возбуждение, когда он заполняет меня там. А с твоим отцом... мне было больно всегда. Меньше, чем в первый раз, но всегда.

— Мам, ну ты же женщина... — начал было Том.

— И что из этого? — парировала Эмили, и в её голосе зазвучала металлическая нотка.

— Ну... ну... женщины, они как бы для этого и предназначены... что бы... их... ну...

Слова повисли в воздухе. Эмили на мгновение закрыла глаза, и в её памяти всплыло лицо отца Тома, его пьяный шёпот у неё в ухе: «Все бабы — шлюхи и они нужны только для того, чтобы их ебали». Та же фраза, та же логика, переданная по наследству. Она открыла глаза, и её взгляд стал холодным и безжалостным.

— Ебали? — Эмили закончила фразу за сына. — Ты хочешь сказать, что я нужна только для того, чтобы меня ебали? Ну, в общем-то, ты прав! Но знаешь, я тебе открою один секрет: мы оба с тобой нужны здесь только для того, чтобы нас ебали. Во все дырки.

Эмили посмотрела прямо в глаза сыну.

— Ты думаешь, твоя неприкосновенная дырочка чем-то отличается от моей, которую можно ебать? — спросила она с ледяным спокойствием. — Так вот нет, они одинаковы.

Том уже пожалел, что сказал это, но было уже поздно.

— Мам... ну... я не это имел в виду, я...

— Но ты это сказал, — резко оборвала его Эмили. — Наши с тобой анальные отверстия и прямые кишки ничем не отличаются. Разве что одним: тебе, при анальном сексе, будут делать ещё и бесплатный массаж простаты, который, кстати, стоит денег. А это, говорят, очень приятно и полезно. Так что кто из нас тут в более выигрышном положении?

Том издал глухой, сдавленный звук, в котором смешались капитуляция и усталость. Он молча протянул маме руку, как знак примирения. Эмили взяла его ладонь в свою, крепко сжала, а затем сильно и резко обняла его, прижав к своей груди.

Эмили почувствовала, как напряжение в его теле начало таять, и прижала его ещё сильнее.

— Малыш, мы вместе. И мы вместе преодолеем всё. Мы не должны сдаваться, потому что у нас есть самое главное — ты есть у меня, а я есть у тебя. И за это надо бороться. Каждый день. Каждый миг.

Её рука, медленно скользнула вниз. Она обхватила его мягкий член, который сразу отозвался на ее прикосновение и через мгновение стал твёрдым и горячим. Эмили легонько надавила ему на плечи.

— Ложись, — тихо сказала она.

Том послушно лег на спину. Она поднялась, одной рукой направила его член к своему входу и медленно опустилась на него, пока не почувствовала, как он заполнил её полностью. На миг она замерла, глядя сыну в глаза, а затем начала двигаться — сначала медленно, ритмично, а потом всё быстрее и глубже.

Эмили наклонилась к его лицу, её губы почти касались его губ.

— Малыш... помнишь детскую сказку про двух мышек? Две маленькие мышки упали в ведро со сливками. Первая мышка выбилась из сил, сдалась и утонула. Вторая... вторая не сдавалась. Продолжала барахтаться, хотя сил у неё уже не было. Так упорно, что в конце концов взбила сливки в масло... и выбралась. — Она сильно сжала влагалищем член сына, и её голос стал тише. — Нам тоже надо бороться. Даже когда кажется, что сил нет. Возможно, нам не так повезло, как той мышке... у неё было куда выбираться... из ведра. А у нас... выхода из этого бункера нет.

Она замолчала на секунду.

— Но у нас есть всё, чтобы жить, тепло, еда, место, где спать. И за это... за каждый день, который мы проводим вместе, не в муках, а вот так... за это уже стоит бороться. За то, чтобы просто продолжать жить.

Том посмотрел ей в глаза и слабо, почти незаметно кивнул. Это было больше похоже на капитуляцию, на признание полного бессилия, чем на согласие. Эмили почувствовала, как холодок страха пробежал по её спине. Ей нужно было срочно вытащить сына из этой трясины отчаяния, покуда она не засосала его полностью.

Она наклонилась к нему ещё ближе, и её губы, влажные и горячие, коснулись его мочки уха.

— Но знаешь... в этом всём есть и большой плюс, — прошептала она, и в её голосе проскользнула лёгкая похотливая интонация.

Том медленно, с трудом перевёл на неё взгляд, в его зрачках всё ещё плескалась пустота.

— Какой? — его голос был глухим, как эхо из колодца.

— Здесь ты трахаешь меня с утра и до вечера. И даже ночью, — она слегка, но ощутимо сжала влагалищем его член и почувствовала знакомую, пульсацию в ответ. — Ты же об этом и фантазировал. Признавайся.

Том, поддавшись чисто физическому импульсу, невольно выдохнул и приподнял бёдра, глубже входя в неё, следуя древнему инстинкту, который уже не мог заглушить даже страх.

— Ну... да, — признался он шёпотом, и в его тоне, сквозь апатию, пробились первые, робкие проблески чего-то живого.

Эмили, не прекращая движений, снова наклонилась, и её шёпот стал ещё интимнее, ещё опаснее.

— А ты как-нибудь ещё фантазировал обо мне? Не только так, как рассказывал... а по-другому? Более... жёстко?

Том вдруг покраснел, алая краска залила его щёки, уши и шею. Он отвел взгляд, уставившись в потолок, но его бёдра по-прежнему двигались в такт с ней.

— Ну да, мам... — пробормотал он так тихо, что она едва расслышала сквозь гул вентиляции и звуки их соития.

Сердце Эмили учащённо забилось. От низа живота пошла теплая влажная волна и разлилась по всему телу. Эмили выпрямилась, освободив одну руку, и кончики её пальцев нашли клитор, и она начала ласкать его.

— И какие это были фантазии, малыш? — спросила она, её голос звучал низко и хрипло от нарастающего собственного возбуждения. — Только добрые... нежные? Или...

Том сглотнул, его кадык дернулся. Он снова покраснел ещё сильнее, будто его поджаривали на медленном огне стыда и пробуждающегося вожделения.

— Или другие? — закончила она, её бёдра задвигались быстрее, требуя ответа.

Он молча, судорожно кивнул, не в силах выговорить слова.

— А какие, малыш? — её движение стало настойчивее, яростнее. Она наклонилась к нему снова, так близко, что их носы почти соприкоснулись, и уставилась прямо в его зелёные, испуганно-возбуждённые глаза. Её взгляд не отпускал, гипнотизировал, приказывал.

— С насилием? — выдохнула она.

Том зажмурился, его лицо исказила гримаса запредельного стыда и дикого возбуждения. Он резко кивнул.

— Да...

Эмили не отводила взгляда. Её пальцы на клиторе двигались быстрее, её влагалище сжимало его член.

— Расскажи, — попросила она тем же низким, влажным шёпотом. — Расскажи маме, как ты это представлял. В деталях. Я хочу всё знать. Всё.

— Я представлял... что пришёл со школы... дверь в дом открыта... Никого нет... Только из твоей спальни доносится шум... Я подкрался... заглянул в щель...

— Дальше, дальше, что было дальше. — стонала Эмили.

— А там ты... голая... Привязана к кровати... за запястья, за щиколотки... Под попой подушка, чтобы таз выше был... И вокруг... три здоровенных чёрных... в чёрных масках. Четвёртый... стоит между твоих ног... и ебёт тебя...

Эмили, её сознание уже плыло в тумане возбуждения, выдохнула прерывисто:

— А я?... Я сопротивлялась?... Кричала?...

— У тебя во рту был кляп... — продолжил Том, его дыхание стало горячим и частым, слова выскакивали, как пузыри из кипятка. — Ты пыталась вырваться... извивалась... как змея... Но ремни были крепкие...

— А ты? — прошептала Эмили, её бёдра бешено двигались, и она яростно дрочила клитор. Её пизда буквально текла от возбуждения. — Что делал ты?

— Я стоял за дверью... Смотрел... — голос Тома стал хриплым от с трудом сдерживаемого возбуждения, как будто он снова видел ту сцену. — И дрочил, наблюдая за тем, как тебя ебут.

— Дальше... — взмолилась Эмили, в её голосе, звучала настоящая, ненасытная жажда. — Дальше, что дальше?

— Они... каждый выебал тебя по несколько раз... — Том ускорился до предела, его слова теперь вырывались отрывисто, в такт его яростным толчкам. — Потом... сказали... если кому расскажешь... убьют твоего щенка... И пошли к выходу. Я спрятался... они прошли мимо...

Эмили замерла в ожидании, её взгляд, горящий от нетерпения, впился в лицо сына

— И?.. . Ты... освободил меня?

— Нет, — резко, почти грубо выдохнул Том. Его глаза, вспыхнули тёмным яростным огнем похоти. — Когда они уходили... один снял маску и бросил на пол... Я её поднял. Надел. Вошёл в комнату. Встал на колени... между твоих раздвинутых ног... И стал ебать тебя. Как они.

Эмили издала протяжный, сдавленный стон, ее тело выгнулась дугой, пальцы впились в его плечи, и оргазм накрыл её с такой силой, что ее сознание отключилось. Вслед за ней, подхваченный её спазмами и собственным диким возбуждением, кончил и Том, его тело напряглось, он с силой вогнал в неё член и сперма выстрелила глубоко во влагалище мамы, туда, где когда-то зародилась его жизнь.

И словно в ответ, тело Эмили взорвалось вторым, ещё более сокрушительным оргазмом. Её влагалище сжалось вокруг члена сына с такой силой, что Тому показалось, будто оно сейчас раздавит его. Из неё снова хлынула струя сквирта прямо ему на живот.

Тяжело дыша, Эмили рухнула на сына, её тело обмякло, но по-прежнему содрогалось от послеоргазменных конвульсий. Они так и лежали, слипшиеся, от пота, спермы и её смазки, в полной тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием и ровным гулом вентиляции.

Наконец Эмили медленно поднялась с Тома, её тело было тяжёлым и обессилевшим после столь бурного оргазма. Она взяла бутылочку с прозрачной смазкой и легла на спину рядом с ним.

— Давай, малыш. Ложись на меня. В позу 69.

Том, словно в трансе, лег на мать, и сразу приник губами к ее пизденке. Как только его губы коснулись её половых губок, а в ноздри ударил густой, столь знакомый и возбуждающий запах её тела, он будто очнулся и начал жадно лизать её, забыв обо всём на свете.

Эмили открыла баночку, выдавила прохладную смазку себе на пальцы, затем — в ложбинку между ягодиц сына. Её рука плавно скользнула туда же. Том мгновенно напрягся, спина выгнулась, но он не оторвался от неё — только язык на секунду замедлил свой бег по её клитору, а затем продолжил с прежней настойчивостью.

— Расслабься, малыш, — прошептала Эмили и, приподняв голову, поцеловала головку его члена. — Просто дыши. И не останавливайся.

Её смазанный указательный палец нашёл тугую, сморщенную дырочку и начал медленно, очень нежно, массировать её. Лёгкие круговые движения, едва ощутимое давление. Она чувствовала, как мышца под подушечкой пальца сначала сопротивляется, судорожно сжимаясь, а потом, подчиняясь ритму и её тихому голосу, начинает понемногу расслабляться.

— Вот так, молодец. Дыши глубже.

Палец скользнул внутрь — всего на одну фалангу. Том вздрогнул всем телом, но его язык лишь на мгновение замер. Он подавил сдавленный звук, похожий на стон.

— Ничего страшного, — успокаивала его мать, вводя палец чуть глубже. Она осторожно двигала им, мягко растягивая, приучая его тело к новому, непривычному ощущению наполненности. — Видишь? Не больно. Просто... по-другому. Расслабься и впусти меня.

Пока её палец работал внутри него, Эмили снова приподняла голову и взяла в рот его член, который, несмотря на страх и непривычные ощущения, уже начал уверенно наполняться кровью. Она нежно, почти лениво обхватила его губами и начала медленно сосать, лаская языком чувствительную уздечку, заставляя сына терять границу между страхом и нарастающим, тёплым удовольствием.

Через несколько минут она аккуратно вынула палец. Взяла самую маленькую пробку, она щедро смазала её и не прекращая сосать его член, так же плавно и нежно начала вводить силиконовый наконечник в его уже расслабленный анус. Пробка мягко, с лёгким упругим сопротивлением, прошла внутрь. Том замер, ощущая новое, странное чувство наполненности и лёгкого распирания.

Именно тогда Эмили заметила почти незаметную кнопку в основании пробочки. Она слегка нажала на неё.

«Бззззз...»

От неожиданности тело Тома дёрнулось, словно через него пропустили слабый разряд. Это было совершенно новое, ни на что не похожее ощущение — вибрация от пробочки не просто отдавалась внутри, а расходилась волнами по всему тазу, проникала в копчик, отдавалась в пояснице, поднималась выше по позвоночнику. Каждый нерв, каждая клетка внизу живота откликались на эту ровную, пульсирующую дрожь. Член во рту матери напрягся до каменной твёрдости, наливаясь кровью так сильно, что Эмили почувствовала, как бьётся жилка на его стволе. Вибрация была не сильной, но невероятно цепкой и навязчивой — она не причиняла боли, но и не отпускала, ввинчиваясь глубже, находя нервные окончания, о существовании которых он даже не подозревал. Это пугало и одновременно завораживало, заставляя прислушиваться к тому, как странно, непривычно отзывается его собственное тело.

Эмили выпустила его член изо рта. Она увидела его глаза, в которых первоначальный страх теперь тонул в чем-то другом — в остром, неконтролируемом возбуждении. Его дыхание стало частым и прерывистым.

— Малыш, давай, — тихо сказала она, ещё шире разводя ноги, обнажая свою влажную, готовую пизду.

Тому не нужно было ничего больше объяснять. Вибрация внутри, распирающее чувство наполненности, пульсирующий жар в члене и низкий, влажный шёпот матери — всё сплелось воедино и требовало немедленных действий. Он резко развернулся, с трудом сохраняя равновесие от непривычных ощущений, и оказался между её ног. И одним решительным движением вошёл в неё до основания с мокрым, хлюпающим звуком.

Том сразу начал двигаться — яростно, без остановки. С каждым толчком его анус непроизвольно сжимался вокруг вибрирующей пробки, мышцы ритмично обхватывали её, и вибрация ощущалась во всем теле — она расходилась глубокими, нарастающими волнами по всему тазу, проходила через простату и отзывалась в основании члена горячей, пульсирующей дрожью и от этого член наливался ещё сильнее, а головка становилась такой чувствительной, что каждое движение внутри матери отдавало острой, сладострастной вспышкой.

Он чувствовал, как её влагалище сжимается вокруг него в такт движениям — плотное, скользкое, обжигающе тесное. Внутри неё было мокро и жарко, стенки ритмично пульсировали, обхватывая его ствол, массируя головку при каждом входе и выходе.

Он трахал её глубоко, почти выходя целиком и снова вгоняя до упора, чувствуя, как головка его члена упирается в шейку матки. Член пульсировал в мамином влагалище, анус сжимался вокруг пробочки, и эти ощущения сливались в одно нарастающее безумное возбуждение, заставляя его терять границу между больно и приятно, между страхом и желанием. Его яйца тяжело шлёпали по её ягодицам, влажным от пота и её смазки. Он потерял счёт времени, пространства — остались только ритм, жар, запах её тела и эта разрывающая, сладкая вибрация, которая теперь казалась не чужеродной, а частью его самого.

Эмили, чувствуя его неистовство, обхватила ногами его поясницу, прижимая его к себе. Она посмотрела ему в глаза, в которых плескалось чистое, ничем не замутнённое сладострастие. Рот был приоткрыт, дыхание сбилось на короткие, рваные всхлипы. Он не думал. Он просто чувствовал — и это чувство захлёстывало его с головой, вымывая остатки стыда и страха.

— Малыш, ну как? — прошептала она, её губы почти касались его уха.

— О... очень чувствительно, — выдохнул он. Голос его дрожал, но не от напряжения — от переполняющей, почти болезненной остроты ощущений.

— Попробуй отдаться этому целиком без остатка, — её голос приобрёл интимные, соблазняющие нотки. — Твой член — в моей пизденке. Он работает. А в твоей попке работает вибратор. Они работают вместе. Прочувствуй это.

Том уже не слушал — он просто плыл. Он двигался внутри неё на автомате, ритмично, глубоко, но сознание его было там, где вибрация в его анусе сливалась с трением члена в её влажном, пульсирующем влагалище в единый, непрерывный поток. Он полностью отдался ощущениям, растворился в них, позволил им течь сквозь себя, заполнять каждую клеточку его тела, вытеснять мысли, страх, память. Осталось только тело. Только жар. Только ритм.

Эмили потянулась к оставшейся на матрасе второй пробке — побольше, с рифлёной текстурой. Быстро, одной рукой, она густо смазала её. Затем её пальцы скользнули между её собственных ягодиц. Она уже была возбуждена и расслаблена. Без усилий, с лёгким нажимом, она ввела широкий силиконовый наконечник себе в анус. Процесс был быстрым и почти незаметным для Тома, пока она не нажала на кнопку в основании.

Тонкое, но более плотное «бззззз» присоединилось к первому, создавая странную вибрирующую симфонию. Эмили слегка выгнула спину — ощущение было интенсивным и неимоверно приятным.

— А теперь... — её голос стал низким, полным тёмного возбуждения, — ты чувствуешь членом, как вибрирует пробка в моей попке?

Том замер, вглядываясь в её лицо, а потом сосредоточился на ощущениях. И правда — сквозь тонкую, податливую перегородку до его члена доходили лёгкие, пульсирующие толчки из её заднего прохода. Едва уловимо, ритмично, глубоко. Его глаза расширились.

— Да, мам... — прошептал он, и в его голосе прозвучал чистый детский восторг. — Круто...

— Видишь, — продолжила она и, наклонившись, крепко обняла его за плечи — так, что её твёрдые соски вдавились в его грудь, как два острых, горячих камешка. — Наши три дырочки и твой член... все работают. Ни одна не простаивает.

Эмили поцеловала его в губы, Том ответил ей. Поцелуй был глубоким и жадным — их языки играли друг с другом, дыхание смешалось, и в этом поцелуе не осталось ничего, кроме чистой, животной близости. Все дырочки теперь работали. Вибрировали, сжимались, принимали и отдавали... в полную силу.

— А теперь... представь, — прошептала она хрипло, горячим, влажным шёпотом. — Что у нас в попках... не пробочки. А два больших... твёрдых... длинных члена. И они ебут нас. Вместе. Пока ты ебешь меня в пизденку..., они ебут нас сзади. Глубоко. Медленно, а может быть быстро и яростно. И мы все движемся в одном ритме...

Её слова, произнесённые на самом пике его возбуждения, не встретили сопротивления — его сознание, распалённое вибрацией, жаром её тела, ритмом движений, не отшатнулось от образа, а жадно впитало его. Страх не успел родиться: возбуждение подхватило эту картину, приняло её, обволокло и многократно усилило. В воображении вспыхнул яркий, детализированный образ: огромные, покрытые венами фаллосы, входящие в них сзади, растягивающие, заполняющие до отказа, двигающиеся в такт с его собственными толчками. Чужие руки, сжимающие бёдра. Ощущение тотального, абсолютного проникновения, в котором уже не различить, где заканчивается он и начинаются они. Это больше не было болью или унижением. Это превратилось в мощный, всепоглощающий поток чистого наслаждения, не знающего границ, в котором растворялось всё — стыд, страх, даже само ощущение отдельного я.

Его тело выгнулось дугой, мышцы спины и ягодиц напряглись, как стальные тросы под чудовищным натяжением, и он вогнал член в маму — до упора, до соприкосновения лобковых костей, до того предела, за которым, казалось, уже некуда, но он всё равно пытался войти в нее еще глубже, слиться, исчезнуть в ней. Он замер, вдавившись лицом в её плечо, и из горла вырвался хриплый, звериный рёв — не крик, не стон, а что-то первобытное, что не нуждалось в словах.

Внутри Эмили его член словно взорвался, выплёскивая густые, тягучие струи спермы прямо ей в матку, наполняя её до краёв, до самого дна. Оргазм накрыл его с такой сокрушительной силой, что тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, пальцы судорожно впились в её плечи, оставляя белые следы, а сознание на несколько секунд провалилось в безбрежную пучину всепоглощающего экстаза.

Это был не просто оргазм. Это был катарсис, слом последнего внутреннего барьера, полная и безоговорочная капитуляция тела и разума перед той реальностью, которую она нарисовала для него своими словами.

Эмили чувствовала, как её влагалище ритмично сжимается в ответ на его пульсации, выдаивая все до последней капли. Её собственное тело отозвалось короткой, яркой вспышкой, но она не могла позволить себе утонуть во всепоглощающем оргазме, слишком много надо было успеть сделать. Она держала его, обхватив руками влажную спину, пока судороги медленно схлынули, оставляя после себя тягучую, тяжёлую истому. Его горячее семя заполнило её до краёв и смешавшись со смазкой маленькой струйкой вытекало наружу, стекая по промежности на матрас образовывая липкую лужицу.

Вибраторы в их дырочках гудели ровно, настойчиво, не замолкая ни на секунду. Их механическое жужжание звучало как обещание, как предвестник — скоро здесь будет не силикон. Скоро их разогретые, послушно раскрывшиеся дырочки наполнятся настоящей плотью: горячей, твёрдой, пульсирующей в такт чужому сердцебиению. Скоро ни одна не останется пустой. Ни одна не будет простаивать. И это тихое, монотонное жужжание было первым голосом той реальности, которая уже стояла на пороге.

— Давай в 69 снова, — тихо сказала Эмили. Голос её был хриплым, от еле сдерживаемого возбуждения.

Она помогла ему перевернуться. Их тела, скользкие от пота, спермы и смазки, разъединились с влажным, чмокающим звуком, оставляя ощущение пустоты и потери. Они снова приняли привычную позу, Том устроился сверху, так что его лицо оказалось между её бёдер, а его член коснулся губ мамы. Его язык, уставший, тяжёлый, но послушный, скользил по знакомым, влажным складкам, собирая ее смазку, смешанную с его спермой. Он делал это сосредоточенно, методично, с какой-то отчаянной, почти религиозной тщательностью — словно в этом ритуальном действии заключался смысл его жизни.

Пока его рот был занят, Эмили потянулась к своему анусу. Её пальцы нащупали основание вибрирующей пробки. Она слегка надавила, выключая вибратор. Внезапная тишина от её собственного тела была почти оглушительной. Затем она осторожно, но уверенно вытащила большой, рифлёный силиконовый предмет из своей попы. Он вышел с лёгким, мокрым звуком. Она положила его рядом.

Не останавливаясь, она провела рукой между ягодиц Тома, нашла вторую пробку. Выключила её и так же плавно извлекла из его расслабленного ануса. Теперь оба вибратора лежали на матрасе, блестящие и влажные.

Эмили взяла баночку с лубрикантом. Нанеся обильную порцию холодного геля на пальцы, она сначала тщательно, с нежной настойчивостью, смазала анус сына, который уже был приоткрыт после недавнего проникновения. Её пальцы круговыми движениями размазывали смазку, подготавливая ткани.

Затем она взяла большую пробку, ту самую, что только что была в ней. Она покрыла её толстым слоем лубриканта от кончика до массивного основания. Придерживая одной рукой его ягодицу, она мягко развела их, поднесла широкий силиконовый наконечник к его анусу.

— Расслабься, малыш, — прошептала она, её голос доносился снизу, из-под его тела, пока он продолжал лизать её. — Дыши. Всё как в прошлый раз, только глубже.

Осторожно, с постоянным, неослабевающим давлением, она начала вводить пробку. Сильного сопротивления не встретилось — его мышцы, наученные, поддались. Широкая, рифлёная ножка постепенно, миллиметр за миллиметром, исчезала внутри него. Том на мгновение перестал лизать, его спина напряглась, когда самый широкий участок проходил через мышечное кольцо. Эмили почувствовала это и замерла, давая ему привыкнуть.

— Ну же, дыши, — напомнила она, и он послушно сделал глубокий вдох, и с выдохом его тело расслабилось, позволив пробке занять своё место полностью. Массивное основание плотно прижалось к его промежности.

Она не стала включать вибратор. Пока что было достаточно просто нового, большего объёма внутри него. Она легонько похлопала его по ягодице — знак того, что процесс завершён. Том, ощущая новую, более весомую и глубокую наполненность, снова опустил голову и возобновил вылизывание, как будто это помогало ему переварить и принять то, что только что произошло с его телом.

Эмили взяла в руки реалистичный дилдо. На ощупь он был упругим и тёплым, его цвет — телесный, с розоватым оттенком головки и проработанными голубоватыми венами — до жути напоминал настоящий член. Она обильно покрыла его лубрикантом — густой гель стекал по искусственной плоти, собираясь в прозрачные капли у массивной головки. Затем протянула его Тому.

— Давай, малыш, трахни меня в попу.

Том взял дилдо. Его пальцы обхватили твёрдую, но податливую силиконовую плоть. Он поднялся и сел между её разведённых ног. Его взгляд скользнул по её телу — по плоскому животу, по груди с твёрдыми сосками, по влажным бёдрам — и остановился там, где её пизда, уже вылизанная и раскрасневшаяся, блестела от смазки и его слюны. Длинные малые губы, тёмно-розовые, чуть отвисшие, выпирали наружу, приоткрывая влажный вход. Они всегда так завораживали его — с того самого дня, когда он мельком увидел её пизду, когда она полулежала на диване в том коротком купальном халатике.

— Мам... — его голос прозвучал неуверенно, почти умоляюще. — А можно я... тебя сначала в пизденку?

— Конечно, мой мальчик, — сказала она мягко.

Том кивнул, и в его движениях появилась какая-то детская, торопливая решимость. Он устроился между её бёдер, держа дилдо в одной руке. Другой рукой он раздвинул её малые половые губы, обнажив влажный, пульсирующий вход.

Он приставил смазанную головку дилдо к её дырочке. Нажим был осторожным, почти робким. Головка уперлась, немного продавила эластичные ткани, а затем мягко, с тихим мокрым звуком, вошла внутрь. Том выдохнул, наблюдая, как силиконовый ствол — толстый, реалистичный, с проработанными венами — медленно исчезает в теле его матери. Он ввёл его примерно на половину длины, чувствуя, как её внутренние мышцы смыкаются вокруг искусственной плоти, а затем вытащил почти полностью, чтобы снова войти — уже глубже, смелее.

Вскоре он нашёл ритм. Он трахал маму дилдо, держа его крепко, вкладывая в толчки всю свою силу. Каждый раз, когда он вгонял искусственный член внутрь, её малые губы растягивались, плотно обхватывая основание дилдо, а затем с влажным, хлюпающим звуком освобождались при выходе. Её влагалище, уже привычное к постоянным проникновениям, легко принимало силикон. Его взгляд был прикован к месту соединения, к тому, как её живая, горячая плоть обтекает искусственную, как смазка стекает по её промежности на матрас, оставляя тёмные влажные пятна. Это завораживало — видеть, как его мать принимает в себя то, что он держит в руках, как её тело подчиняется его движениям.

Эмили лежала с закрытыми глазами, её грудь часто и неровно поднималась и опускалась в такт его движениям. Она издавала тихие, сдавленные звуки — негромкие стоны, которые она не могла сдержать, от смеси стыда и просыпающегося, животного отклика. Её тело, предательски послушное, уже принимало силикон с влажной готовностью, стенки влагалища сжимались вокруг искусственной плоти, и от этого унижения внутри разгоралось что-то горячее, запретное, неконтролируемое. Её руки лежали на собственных бёдрах, пальцы то расслабленно гладили кожу, то судорожно впивались в неё, оставляя следы, когда он входил особенно глубоко. Стыд и возбуждение сплелись в тугой, неразрывный узел где-то внизу живота, и каждое движение дилдо только туже затягивало его.

Она открыла глаза и увидела его сосредоточенное, раскрасневшееся лицо, капельки пота на лбу, прикушенную губу. Сын трахал её дилдом — и от этого зрелища по позвоночнику пробежала новая, острая волна желания, которую она уже не пыталась подавить.

— Да... ещё... — выдохнула она, и её голос, хриплый, сдавленный, уже не пытался скрывать то, что происходило внутри. — Ещё, малыш... глубже...

Она приподняла бёдра навстречу его движениям, принимая дилдо до самого основания.

— Трахай свою маму... — простонала она, и в этом стоне не было ни капли притворства, только чистое, обжигающее возбуждение. — Трахай свою шлюшку...

Том сидел между её широко раздвинутых ног и в бешеном ритме трахал мать дилдом. Пот выступил у него на лбу, на висках, сбегал горячими каплями по щекам и падал на её живот. Он смотрел, как её длинные малые губы растягиваются вокруг силиконового ствола, как смазка пузырится и стекает по промежности на матрас, и в голове его вспыхивали образы — чужие руки, грубо раздвигающие её ягодицы, чужие члены, входящие в неё спереди и сзади, в её рот, открытый для них. Он представлял, как его маму будут ебать во все дырочки сразу, и это зрелище, рождённое её шёпотом и его собственной разгорячённой фантазией, гнало его вперёд, заставляло вгонять дилдо всё глубже, всё яростнее.

Его собственный член, напрягся так сильно, что это уже причиняло боль — острую, сладкую, требующую немедленной разрядки. Кровь пульсировала в стволе тяжёлыми, горячими ударами, головка налилась до тёмно-багрового цвета, и каждый толчок дилдо отдавался в ней мучительным спазмом желания.

Он со всей силой вогнал дилдо в маму — глубоко, до упора, так, что её тело выгнулось, а из горла вырвался крик. На миг он замер, глядя, как её пизда судорожно сжимается вокруг силиконового основания, а затем резко выдернул дилдо. Мокрый, хлюпающий звук, её приоткрытое, пульсирующее отверстие — и он наклонился, и одним движением вошёл в неё сам. Глубже. До конца. До упора.

Том продолжил ебать её — уже по-настоящему, яростно, исступлённо, теряя себя в каждом толчке, в каждом влажном шлепке их соединяющихся тел.

Его руки скользнули вверх по её влажному телу и легли на грудь. Он сжал её сильно, до побелевших пальцев, до того, что она вскрикнула. Затем он наклонился и впился губами в её сосок — сначала целовал, жадно, по-звериному, потом начал сосать, втягивая в себя твёрдую горошину, обводя языком тугой ореол. Он прикусывал — легонько, потом сильнее, и каждый укус отдавался в теле Эмили судорогой наслаждения. Её спина выгибалась, пальцы впивались в его плечи, оставляя красные полосы, а из горла вырывались хриплые, сдавленные стоны, которые она даже не пыталась сдерживать.

Пока он трахал её, пытаясь проникнуть как можно глубже, её рука скользнула вниз, между его ягодиц, к основанию массивной пробки, плотно сидящей в его анусе. Её палец нащупал маленькую, почти незаметную кнопку. Она нажала.

«Бззззз...»

Мощная, низкочастотная вибрация тут же встряхнула Тома изнутри. Волна удовольствия — острая, почти болезненная, взрывная — ударила от прямой кишки, прокатилась по всему позвоночнику горячим, пульсирующим током, взорвалась в затылке, отдалась в кончиках пальцев ног. Его тело дёрнулось, выгнулось, толчки внутри Эмили стали резче, глубже, почти неконтролируемыми. Из его горла вырвался низкий, вибрирующий рык — нечленораздельный, животный. Его бёдра заработали с удвоенной силой, буквально вколачивая член в её разгорячённую плоть.

От вибратора в его анусе и от его члена в маминой пизде по всему телу расходились мощные, сладострастные волны. Они накладывались друг на друга, усиливались. Каждый толчок заставлял мышцы его ануса сильнее сжиматься вокруг пробки, каждая вибрация отдавалась в головке члена, каждое сокращение её влагалища вытягивало из него новые спазмы удовольствия.

Оргазм накрыл его внезапно — как удар, как обвал, как падение в бездну. Его тело напряглось до дрожи, член дёрнулся внутри мамы и начал извергать горячие, струи спермы, которые попадали прямо на шейку матки. Он кончал долго, судорожно, с каждым спазмом выдыхая в её шею хриплое, бессвязное «ма-ам...». А вибратор всё гудел и гудел в его анусе, продлевая агонию наслаждения, выжимая из него остатки сил.

Наконец он обмяк и упал на неё — тяжёлый, мокрый, обессиленный. Его дыхание было частым и рваным, тело всё ещё вздрагивало в остаточных судорогах. Эмили протянула руку, нащупала кнопку и выключила вибратор. Тишина, наступившая после, была почти осязаемой — мягкой, тёплой, укрывающей их двоих.

Она обняла сына, прижала его мокрую голову к своей груди, пальцами перебирая слипшиеся от пота чёрные волосы. И в этом простом, материнском жесте — таком знакомом с тех времён, когда он был совсем маленьким и засыпал у неё на руках — вдруг растворилось всё: стыд, страх, боль, усталость. Осталось только это чувство — огромной, всепоглощающей любви. Она держала его в своих руках, его тело, вышедшее из её тела, и сейчас снова вернувшееся в него, и ей казалось, что между ними больше нет ни границы, ни разделения. Он был частью её, как в самом начале, как тогда, когда она впервые почувствовала его толчок внутри своего живота. Только теперь это чувство стало глубже — темнее, но от этого не менее истинным.

И в этой тишине, в этой тягучей, послеоргазменной неге она почувствовала, как член Тома внутри неё начинает постепенно терять твёрдость, становится мягче, скользит к выходу из её сжимающейся плоти. Ей вдруг стало холодно, пусто, невыносимо одиноко — как будто он уходил от неё, оставлял, возвращался в тот мир, где они были разделены. Она не хотела этого. Не могла позволить.

Её бёдра дрогнули, непроизвольно, инстинктивно, и она слегка подалась вперёд, навстречу ему, снова обхватывая его поясницу ногами, прижимая ближе, удерживая внутри себя. Маленькое, почти незаметное движение — и её внутренние мышцы сжались вокруг его члена, лаская, массируя, не желая отпускать.

И он отозвался. Сначала едва заметно — лёгкое набухание, робкая пульсация глубоко внутри неё. Затем увереннее: кровь приливала к его члену, наполняя его теплом, тяжестью, жизнью.

— Мой мальчик... — мой сыночек... — прошептала она, прижимая его голову к своей груди, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты всегда будешь во мне... всегда...

Так прошел весь день. Они трахались снова и снова, войдя в изнурительный, сладкий ритм, из которого не хотелось выныривать. Том входил в маму, сначала медленно, потом жадно, исступленно, каждый раз находя её пизду влажной и готовой. Эмили включала пробочку у него в анусе, и вибрация вновь встряхивала его тело, погружая их обоих в водоворот наслаждения, из которого не было выхода — только глубже, только дальше, только на самое дно. Потом Том вылизывал мамину киску, его язык, уставший, но послушный, скользил по её складкам, собирая смазку и сперму, а Эмили тянулась к паракордовому шнурку и нанизывала на него ещё одну металлическую гайку. Звон металла о металл — и ещё один акт приближал их к намеченной цели.

После очередного соития они вновь легли в позу 69. Том, не дожидаясь команды, с неослабевающим энтузиазмом приник к её промежности и начал вылизывать — жадно, глубоко, словно пытаясь добраться до самой сути её тела. Его язык работал неутомимо, обводя клитор, проникая во влажный вход, собирая всё новые и новые капли её возбуждения. Эмили, приподняв голову, нанизала на шнурок ещё одну гайку — семнадцатый или восемнадцатый, она уже сбилась со счёта. Пробочка в попе Тома к этому времени разрядилась, её гул стих, оставив лишь лёгкое, уже привычное присутствие инородного тела глубоко внутри.

Эмили ухватилась за массивное силиконовое основание и, чувствуя, как его тело слегка напряглось в ответ на её прикосновение, медленно, с постоянным, неослабевающим давлением, начала извлекать пробку. Она выходила постепенно, миллиметр за миллиметром, и когда самый широкий участок прошёл мышечное кольцо, пробка выскользнула полностью — с мягким, влажным, почти нежным звуком. Его анус остался приоткрытым, розовым, расслабленным, идеально подготовленным.

Положив пробку рядом на матрас, Эмили взяла в руки дилдо. Он был тёплым от её ладоней, упругим, с проработанными венами и тёмно-розовой головкой — послушная копия настоящего члена, ждущая своей очереди. Она выдавила на него новую порцию лубриканта и обильно, тщательно покрыла весь ствол, от головки до самого основания. Густая, прозрачная смазка стекала по искусственным венам толстыми, тягучими каплями.

Она приставила широкую, округлую головку к его расслабленному, влажному от смазки анусу.

— Сейчас будет давление, — предупредила она, и её голос — спокойный, ровный контрастировал с влажным жаром их тел. — Не сопротивляйся, просто прими.

Она начала вводить. Сначала встретилось сопротивление — сфинктер, хоть и подготовленный многократными проникновениями, инстинктивно сжался на самом широком участке головки. Эмили не давила силой. Она просто поддерживала постоянное, неослабевающее давление, позволяя его телу адаптироваться в своём темпе.

— Ды-ы-ши, — протянула она, и Том, стиснув зубы и вцепившись пальцами в её бёдра, сделал глубокий, судорожный выдох. В этот момент его мышцы поддались — расслабились, приняли, — и широкая головка дилдо мягко, с влажным чмокающим звуком, провалилась внутрь. Том вздрогнул всем телом, издав сдавленный, горловой звук — не то стон, не то всхлип.

— Всё, — сказала Эмили, и в её голосе, несмотря на усталость, прозвучало одобрение. — Самый сложный момент позади. Теперь просто... глубина.

Медленно, не торопясь, без лишней спешки, она продолжала вводить силиконовый ствол глубже в его тело. Он скользил легче по мере продвижения вглубь прямой кишки, смазка делала своё дело, и дилдо все легче и легче входило внутрь. Эмили остановилась перед самым широким, надувным участком у основания.

И в этот момент Эмили почувствовала, как из её собственного влагалища, возбуждённого и сжимающегося в пустоте, вытекла густая, горячая струя смазки. Она потекла по промежности, смешиваясь с остатками спермы и лубриканта, затекла между ягодиц и дальше, на матрас, оставляя тёмное, влажное пятно под её бёдрами. Её тело отзывалось на эту сцену — на то, как её сын принимает в себя то, что она в него вводит.

— Вот и всё, — прошептала она, оставляя дилдо на месте, просто позволяя ему там быть, чувствуя, как его мышцы медленно привыкают к новому, полному присутствию. — Чувствуешь? Оно внутри.

Том лежал неподвижно, дыша глубоко и ровно, привыкая к новому, глубокому ощущению наполненности, которое было куда более сильным, чем от пробки. Эмили, убедившись, что он не в панике, снова приподняла голову и принялась нежно целовать и лизать его мошонку и основание его члена, который, парадоксальным образом, начал снова потихоньку наполняться кровью под воздействием этой сложной смеси — боли, давления, заботы матери и её властного, успокаивающего голоса.

Эмили дала ему минуту, чтобы привыкнуть к ощущению дилдо внутри, затем её рука, держащая силиконовый ствол, медленно пришла в движение. Она не вытаскивала его полностью, а начала совершать им короткие, плавные толчки — вперёд и чуть назад, всего на несколько сантиметров. Это были нежные, почти исследующие движения, призванные не причинить дискомфорт, а познакомить его тело с ритмом проникновения в это новое для него место.

— Вот так... — прошептала она, её губы прикасались к его мошонке, пока её рука работала. — Чувствуешь, как он двигается? Это просто движение. Как дыхание. Вдох... выдох...

Одновременно с этими осторожными толчками она взяла его член в рот. Он был уже полуэрегированным, и её губы обхватили его легко, без давления. Она начала посасывать, проводя языком по уздечке, совмещая ритм сосания с медленными движениями дилдо в его анусе. Это была сложная, многоуровневая стимуляция, рассчитанная на то, чтобы перекрыть страх физическим возбуждением.

Постепенно её движения дилдом стали увереннее, чуть длиннее. Она вводила его глубже, чувствуя, как его тело начинает поддаваться, мышцы ануса всё меньше сопротивляются скольжению смазанного силикона. Она стала активнее сосать его член, возбуждая его. Эмили стимулировала его сразу с двух сторон, создавая петлю нарастающего удовольствия, в которой уже не было места панике, только нарастающее телесное напряжение.

И это сработало. Сквозь непривычное ощущение в анусе стало пробиваться другое, знакомое и мощное. Его член в её рту начал пульсировать, наполняясь кровью, становясь твёрже и длиннее с каждым движением её языка и каждым толчком дилдо. Он застонал, его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу её лицу.

Эмили тут же почувствовала это. Она вынула дилдо из его задницы и тут же отпустила его член изо рта. Её голос прозвучал чётко и быстро, без намёка на лирику:

— Малыш, быстро. Входи в меня. Сейчас.

Том, хотя его сознание было затуманено волной возбуждения, послушался без раздумий. Он резко развернулся, его член, твёрдый и готовый, нашёл её влажную, открытую дырочку без промедления. Он вошёл в неё одним глубоким, уверенным толчком и сразу же начал трахать, подхватывая прерванный ритм.

Теперь они двигались в странном, синхронном танце. Том входил в маму глубоко, жадно — с каждым толчком его член скользил во влажную, послушную плоть до самого основания. Его яйца ритмично шлёпали по её ягодицам. Он трахал её с наслаждением, уже не думая о правилах, о Викторе, о том, что правильно, а что нет — просто двигаясь в этой горячей, тесной, родной пизденке, которая всегда принимала его, всегда хотела его, всегда была его домом.

А силиконовый член, ведомый её рукой, входил и выходил из него сзади. Медленно. Глубоко. Неумолимо.

Она вводила дилдо всё глубже, чувствуя, как с каждым движением его анус расслабляется всё больше. Сначала — упругое сопротивление, мышцы инстинктивно сжимаются. Потом — лёгкая дрожь, секундное замешательство тела. И наконец — мягкая, влажная податливость, когда силиконовый ствол скользит внутрь почти без усилий, растягивая, заполняя, проникая в самую глубину. Она ощущала, как его мышцы учатся принимать, перестают бороться, начинают доверять. Каждый новый толчок проходил легче предыдущего.

Сознание Эмили раскололось надвое. Одна её часть содрогалась от ужаса. Это её сын. Её мальчик. Тот, кого она кормила грудью, чьи пелёнки меняла, чьи слёзы вытирала. И сейчас она трахает его в попу. Но другая её часть — пылала от животного, первобытного возбуждения. Её пизда сжималась вокруг его члена в ритмичных спазмах удовольствия, смазка выделялась так обильно, что стекала тонкой струйкой по промежности и далее на матрас под нее.

Эмили почувствовала, как его движения становятся более резкими, как его член внутри неё начал судорожно пульсировать, готовясь к извержению. И когда он вогнал себя в неё особенно глубоко и замер, она с силой вдавила дилдо в его анус, и широкий у основания участок, преодолев последнее сопротивление его сфинктера, мягко проскользнул внутрь. Весь силиконовый член теперь полностью погрузился в его прямую кишку. Основание плотно прижалось к его промежности, заполняя собой всё пространство между ягодицами. Это было полное, абсолютное проникновение, вызывающее внутри ощущение экстремальной наполненности и давящего растяжения.

Том замер, его тело выгнулось в немой судороге. Глаза его закатились. Чувство, что его трахают сзади чем-то огромным, в тот же миг, когда он сам кончает внутрь мамы, вызвало в нём взрывной, каскадный оргазм, который вырвался наружу не криком, а глухим, сдавленным рыком. Его член выплескивал в неё горячую сперму мощными, пульсирующими толчками, пока дилдо оставалось неподвижно в глубине его тела.

Когда последние спазмы утихли, Том, почти без сознания, послушно сполз с неё. Его член, мягкий и влажный, выскользнул из её пизды. Он машинально переместился между её ног, его лицо уткнулось в её промежность. Его язык, уставший, но знающий своё дело, начал вылизывать её, собирая смесь её смазки и своей же спермы, которая вытекала из неё тёплыми, густыми струйками. В этот момент дилдо, лишившись поддержки, мягко выскользнуло из его расслабленного ануса и с тихим, влажным звуком упало на матрас рядом с ними.

Эмили лежала неподвижно, смотря на его согнутую спину, на его чёрные волосы, голову, склонённую над её самой интимной частью. Она протянула руку и нежно, ласково погладила его по голове, по влажным от пота вискам, по слипшимся прядям волос. Затем она прижала его лицо ещё ближе к своей плоти.

— Да... мой... мой малыш, — прошептала она хрипло, её голос звучал устало, но с неподдельной, хотя и чудовищно искажённой, нежностью. — Целуй пизденку... целуй ту самую пизденку, которая родила тебя... которая теперь принадлежит тебе... которая всегда будет ждать тебя...

Раздалось знакомое, низкое шипение гидравлики. Массивная сейфовая дверь с тихим, протяжным вздохом отъехала в сторону. Тяжёлые, размеренные шаги прозвучали по бетонной лестнице.

Виктор вошёл в бункер с подносом в руках. На нём стояли две миски с дымящимся ужином, кружки и аккуратно сложенные салфетки. Он не спеша приблизился к решётке, поставил поднос на пол у самого входа в их камеру, и только затем его пальцы легли на замок.

Металлический щелчок — решётка открылась.

В уголках его глаз, в едва заметных лучиках морщин, играла лёгкая, почти довольная улыбка.

— Ну что, Том, — произнёс он ровным голосом, — настало время почувствовать реальный член.

Он подошёл и опустился на колени прямо за спиной мальчика. Одной рукой Виктор взял флакон со смазкой, нанёс густой гель на свои пальцы, а затем обильно намазал им свой член, который уже стоял — толстый, тяжёлый, угрожающий, с тёмно-багровой, налитой головкой, блестящей от предэякулята.

Он раздвинул ягодицы Тома, обнажая приоткрытое, влажное от смазки отверстие, и приставил широкую головку к входу. Том замер, его язык на миг остановился на клиторе матери. Давление было неумолимым — не грубым, но абсолютно непреклонным. Виктор начал вводить член медленно, с постоянным, давящим усилием. Эластичные ткани прямой кишки, уже научившиеся поддаваться силикону, теперь встречали куда более массивного, живого и требовательного захватчика.

Ощущения Тома, когда реальный член заменил искусственный, были ошеломляющими. Это была не просто форма и объём. Это была жизнь — живая, пульсирующая плоть, обжигающе горячая, каждый миллиметр которой он чувствовал внутренними стенками. Виктор входил медленно, но без остановок, и Том ощущал каждую выпуклую вену на стволе, каждую пульсацию крови внутри этой плоти, которая сейчас проникала в него.

Сначала широкая, тугая головка раздвинула мышечное кольцо — момент острого, почти нестерпимого растяжения, от которого у Тома перехватило дыхание. А затем Виктор начал погружаться глубже, дюйм за дюймом, заполняя его собой. Том чувствовал, как скользит по чувствительной слизистой этот горячий, живой ствол, как внутренние стенки смыкаются вокруг него, принимая, привыкая, подчиняясь. И когда Виктор вошёл до конца, его лобок плотно прижался к ягодицам Тома, и мальчик почувствовал себя полностью, до предела заполненным, пронизанным насквозь, принадлежащим другому мужчине.

Он ахнул, его тело вздрогнуло, но он не прекратил вылизывать мать. Его язык продолжал скользить по её клитору, по влажным складкам, по пульсирующему входу — это было единственное, что удерживало его здесь, в его теле, не давая провалиться в чистую панику.

Виктор начал двигаться. Его толчки были не такими, как у Эмили — осторожными, обучающими, почти нежными. Они были мощными, размеренными, глубокими, с полной амплитудой. Каждый раз, когда он выходил почти полностью, прохладный воздух касался растянутого, влажного отверстия, а затем следовал новый, влажный, глубокий удар, от которого всё нутро Тома содрогалось. Размеренный ритм его бёдер был ритмом хозяина, берущего то, что принадлежит ему по праву.

Виктор, держа Тома за бёдра своими сильными пальцами и вгоняя в него член до самого основания, усмехнулся. Его дыхание стало тяжелее, но голос сохранял ровную, одобрительную интонацию. Он посмотрел прямо в глаза Эмили, которая продолжала гладить сына по голове, прижимая его лицо к своей промежности.

— Какая же у твоего сыночка сладкая дырочка, — произнёс он, смакуя каждое слово, делая паузу между глубокими, размеренными толчками. — Узкая, тёплая... послушная. Прямо создана что бы принимать члены.

Он перевёл взгляд на затылок Тома, склонённый между ног матери, и его усмешка стала шире.

— Приятно, малыш? Чувствуешь, как настоящий член ебёт тебя в попку? Не то что твой силиконовый дружок, а?

Том ничего не ответил. Только ниже склонил голову и усерднее, глубже приник языком к маминой пизденке, словно пытаясь спрятаться в ней от этих слов, от этого голоса, от того, что происходило у него за спиной.

Том, теряя границы между болью, непривычным ощущением и зарождающимся, предательским возбуждением, продолжал лизать киску матери. Его язык работал ритмично, почти механически, но в каждом движении уже чувствовалась отчаянная потребность оставаться в этом знакомом, безопасном месте — между её ног, лицом к её плоти. Эмили гладила его по голове, пальцами перебирая влажные волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своему клитору, к своему входу, к единственному дому, который у него теперь остался.

Том ничего не ответил. Он только сильнее вжался лицом в мамину пизду, зарываясь носом в её влажные складки, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть, провалиться внутрь неё целиком. Его язык заметался в отчаянном, лихорадочном ритме — он лихорадочно облизывал ее дырочку, проходил между половыми губами, собирая ее смазку, ласкал ее клитор. По его щекам текли слёзы, которых он даже не замечал. Он не хотел слышать, не хотел знать, не хотел чувствовать ничего, кроме её вкуса, её запаха, её тела, которое было для него и убежищем, и единственной реальностью.

Эмили чувствовала его панику каждой клеткой. Она гладила его по голове, пальцами перебирая влажные, слипшиеся волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своей пизденке, к единственному дому, который у него теперь остался.

Эмили чувствовала его панику каждой клеткой. Она гладила его по голове, пальцами перебирая влажные, слипшиеся волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своей пизденке, к единственному дому, который у него теперь остался.

Как только Виктор вышел из Тома, оставив после себя пульсирующую пустоту и стекающую по бёдрам сперму, Эмили потянула сына вверх, на себя.

— Том, быстро, войди в меня, — прошептала она хрипло, почти беззвучно.

Том, всё ещё не пришедший в себя, всё ещё тонущий в смеси боли, унижения и странного, тягучего возбуждения, послушался на автомате. Его член стоял — каменный, налитой, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Он приподнялся на дрожащих руках и одним движением, глубоким и ровным, вошёл в мать до самого основания. Её влагалище приняло его мгновенно — горячее, скользкое, готовое.

Виктор, всё ещё стоящий за спиной Тома, наблюдал эту сцену с тихой, довольной усмешкой. Мать и сын, соединённые так, как он их научил, исполняющие свои роли с безупречной, отлаженной покорностью. Он не сказал ни слова — только лёгкое одобрение в уголках губ.

Затем он подошёл к их головам и опустился на колени по обе стороны лица Эмили. Его член, всё ещё влажный, возбуждённый, с головкой, блестящей от смазки и остатков спермы, оказался прямо перед лицом Тома.

Эмили не нужно было объяснять. Её губы сомкнулись на его мошонке. Она нежно, но жадно, втягивая тяжёлые яички. Её язык скользил по сморщенной коже, обводил каждую выпуклость, массировал, ласкал, вылизывал с той же методичной тщательностью, с какой Том только что вылизывал её. Она старалась. Она очень сильно старалась понравиться Виктору — единственному, от кого теперь зависела их жизнь. Каждое движение её языка было мольбой, каждое прикосновение губ — обещанием покорности.

А Том, не останавливая ритмичных толчков в теле матери, потянулся вперёд. Его руки легли на бёдра Виктора — сначала неуверенно, его пальцы сильно дрожали, но почти сразу он нашёл нужное положение. Его губы сомкнулись на головке члена Виктора, и он начал сосать. Сначала медленно, пробуя вкус чужой спермы, ещё тёплой и густой, смешанной со смазкой и запахом его собственного тела. Потом увереннее, глубже, впуская член в горло, работая языком так, как учила его мать.

Виктор кончил быстро — и не от нетерпения, а от чистого, почти эстетического удовольствия наблюдать эту картину. Мать и сын, соединённые спереди и сзади, обслуживающие его ртами с синхронной, отлаженной преданностью. Его сперма выплеснулась в рот Тома горячими, густыми толчками, заполняя его до краёв.

Как только Виктор вытащил член из рта Тома, Том наклонился — медленно, почти благоговейно — и глубоко поцеловал мать в губы. Они разделили этот дар Виктора, сперма перетекала изо рта в рот, смешиваясь со слюной, становясь чем-то общим, неразделимым, их собственным таинством. Эмили приняла. Проглотила. И улыбнулась ему глазами.

Виктор поднялся, его взгляд скользнул по их сплетённым телам, по шнурку с гайками, лежащему у края матраса.

— Сколько? — спросил он деловито, уже направляясь к выходу из камеры.

Эмили протянула руку, взяла шнурок. Металлические гайки тихо звякнули друг о друга. Она поднесла его к глазам, быстро пересчитала.

— Семнадцать, — сказала она. Голос её был хриплым, севшим, но твёрдым.

Виктор кивнул, не оборачиваясь.

— Неплохо. Но расслабляться нельзя.

Он шагнул за порог камеры, его шаги глухо застучали по бетонному полу бункера. У самой двери он остановился и обернулся. Его лицо, освещённое холодным светом светодиодных ламп, было спокойным, почти благодушным.

— Сегодня вы молодцы, — сказал он. — Наконец-то все ваши дырочки заработали. Теперь будем закреплять успех.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то тёмное, обещающее, неизбежное.

— И не волнуйтесь... ваши дырочки больше не будут простаивать.

Шипение гидравлики. Тяжёлый щелчок замка. Сейфовая дверь с гулким, окончательным звуком встала на своё место.

И мать, и сын остались вдвоём в тишине бункера, нарушаемой только ровным, монотонным гулом вентиляции. Том всё ещё был внутри неё. Она всё ещё гладила его по голове. В бункере остались только звуки их продолжающегося соития, запах секса и еды, и полная, беспросветная реальность их нового существования.

Продолжение следует: Глава 18. Принятие.