Бункер. Часть 1

Глава 1. Похищение.

Кирпичный дом цвета слоновой кости тонул в зелени идеально подстриженных живых изгородей. Розы, пышные и тяжелые, будто из воска, не знали ни тли, ни увядшего лепестка. Газон напоминал бархатный ковер, а гравий на дорожках был чист и однороден, будто его просеяли час назад. Соседи, проходя мимо, неизменно замедляли шаг, всматриваясь в эту пугающую, стерильную красоту, будто бы сошедшую с обложки глянцевого журнала. Они восхищались трудолюбием и вкусом хозяина, Виктора. Никто из них не мог и помыслить, что глубоко под этим раем, под аккуратным каменным подвалом, лежал другой, железобетонный мир, откуда ни один звук, даже самый отчаянный крик, не достигал поверхности.

Сам Виктор, в чистой рабочей одежде, сосредоточенно обходил розарий. Его мощные, привыкшие к тяжести руки с неожиданной нежностью поправляли ветвь, проверяя упругость бутона. Вдруг он замер. Не шелохнувшись, втянул воздух, будто прислушиваясь не к внешним шумам, а к чему-то внутри, к глухому позывному, идущему из потаенных глубин его существа. Это было животное чутье, внутренний компас, стрелка которого дрогнула и указала направление. Оно никогда его не подводило.

Он медленно выдохнул, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Спокойно, с прежней методичностью, он собрал секатор, грабли и перчатки, отнес их в безупречно чистый гараж. Каждый инструмент был тщательно вымыт, высушен и повешен на специально предназначенный для него крючок.

Он сел за руль невзрачного серого микроавтобуса, завел двигатель. Мотор урчал ровно и послушно. Виктор выехал из ворот, бросив последний бесстрастный взгляд на свой безупречный дом. Автобус мягко тронулся, покидая опрятные улицы городка и направляясь в сторону пустеющих окраин, повинуясь безошибочному зову внутреннего чутья.

Он ехал уже больше двух часов — ни цели, ни маршрута, только внутреннее чутье, как у акулы, чувствующей кровь за километры. Руки лежали на руле легко, почти без усилий, поворачивали его с безошибочной точностью: влево на перекрёстке с треснувшим асфальтом, вправо у развилки с перевёрнутым дорожным знаком, прямо мимо полуразрушенного моста, где трава выросла сквозь бетонные плиты. Виктор не думал. Он следовал. Его сознание отключилось, уступив место древнему, выверенному за годы охоты инстинкту. Он был как зверь на тропе, где каждый поворот, каждое решение на развилке диктовалось не логикой, а внутренним чутьем, которое никогда его не подводило.

И вдруг — в свете фар, за поворотом, на фоне угасающего заката: силуэт машины у обочины. Красная Toyota Camry. Капот поднят, как крыло раненой птицы. Рядом — женщина. Небольшого роста, в джинсах и лёгкой кофте, волосы — чёрные, до плеч, растрёпаны лёгким ветром. Она смотрела на двигатель, но не трогала ничего — просто стояла, плечи чуть опущены, пальцы сжаты в кулаки. За её спиной, почти прижавшись к бамперу, — подросток. Худенький, в футболке с выцветшим принтом, с такими же зелёными глазами и чёрными, вихрастыми волосами. Он смотрел не на машину — а на дорогу. На него.

На лице Виктора не дрогнул ни один мускул. Он не задержал дыхание. Но внутри, глубоко, где живёт хищник, — щёлкнуло — это они. Точно. Без сомнений.

Он сбавил скорость плавно, без рывков, и остановился у обочины на противоположной стороне дороги, чтобы не пугать, не загораживать свет, не создавать давления. Опустил стекло со своей стороны — механизм сработал почти бесшумно, лишь лёгкий, едва уловимый шелест.

Выглянул. Улыбка — не широкая, не навязчивая, а тёплая. В уголках глаз — лёгкие морщинки, будто от летнего солнца. Голос — спокойный, бархатистый, с лёгкой, почти незаметной хрипотцой:

— Добрый вечер, мэм. Прошу прощения, что вторгаюсь… но, может быть, вам нужна помощь?

Эмили обернулась на звук голоса. Перед ней стоял невзрачный, но чистый серый микроавтобус — именно такие любят использовать строители и разнорабочие для перевозки инструментов. А из открытого окна на нее смотрел мужчина лет сорока пяти. Лицо у него было открытое, с твердыми, но не грубыми чертами, обветренное на солнце и на вид очень спокойное. В его глазах светилась искренняя готовность помочь, и сама его манера держаться — без суеты, но и без равнодушия — мгновенно располагала к доверию. Он выглядел как тот самый надежный, мастеровитый сосед, на которого всегда можно положиться.

— О, спасибо, что остановились! — вздохнула Эмили с облегчением. — Мы просто припарковались, чтобы немного размять ноги, заглушили машину, а когда попытались завестись — всё, тишина. Я пыталась вызвать помощь, но… — Она беспомощно показала на свой телефон, — ни у меня, ни у Тома нет сети.

— Да, в этой ложбине связь вообще не ловит, сплошные мертвые зоны, — кивнул Виктор, его голос звучал сочувственно. — Позвольте, я гляну, что там, я немного разбираюсь в машинах. Может быть, ерунда.

— Буду очень благодарна! — сказала Эмили.

Виктор заглушил мотор, вышел и подошел к открытому капоту. Он заглянул внутрь, и его опытный взгляд мгновенно засек проблему: соскочивший провод с клеммы генератора. Дело на пару минут. Но он сделал вид, что что-то внимательно изучает, пошевелил один провод, другой, поморщился.

— Извините мэм, не знаю вашего имени, но не могли бы вы сесть и попробовать завести? — попросил он.

— Эмили, — Эмили села за руль и повернула ключ. Раздался лишь щелчок стартера.

Виктор снова наклонился над двигателем, затем выпрямился, вытирая руки о чистую тряпку, которую достал из кармана. На его лице была написания озабоченная досада.

— Знаете, поломка-то, в общем-то, пустяковая, — сказал он, — но вот беда — чтобы её исправить как следует, нужен подъемник и один специальный инструмент. Тут, боюсь, не справиться. Рисковать и делать кое-как я не хочу, можете потом в дороге снова остаться с неработающей машиной.

Эмили побледнела. — Что же нам делать?

Увидев ее испуг, Виктор мягко улыбнулся.

— Не волнуйтесь. Если вы, конечно, не против, я могу вас подбросить до ближайшего городка — Спрингфилда. Там мой приятель владеет отличной автомастерской. Я ему позвоню, как только появится связь, он сразу вышлет эвакуатор, и они всё быстренько починят. Ну и, кроме того, в Спрингфилде есть приличное кафе, где вы сможете немного перекусить и отдохнуть, пока машину починят, там дел на полчаса-час.

— Ой, неудобно как-то... — Эмили растерянно посмотрела на сына, потом на Виктора, чувствуя неловкость.

Виктор мягко улыбнулся.

— Мэм, я сам лет десять назад оказался в такой же ситуации. Помню — стоял на дороге в глуши, в дождь, с ребёнком в машине. И вот подъехал незнакомец… и просто помог, ничего не взял. Так что… — он пожал плечами, с лёгкой, почти стеснительной улыбкой. — Считайте, что я возвращаю долг Вселенной. — Не отказывайте, пожалуйста.

— Спасибо, — с облегчением прошептала Эмили, чувствуя, как напряжение немного отпускает ее.

— Да что Вы, пока не за что, — вежливо ответил Виктор и подошел к своему микроавтобусу. Он слегка поморщился, как будто что-то вспомнив, и обернулся к Эмили с извиняющимся жестом.

— Прошу прощения за неудобство, но на переднем пассажирском сидении сейчас проехать невозможно, — сказал он с досадой в голосе. — Я сегодня утром по рассеянности поставил там открытую банку с грунтовкой, и она, к несчастью, перевернулась. Всё вытер, конечно, но липкая плёнка ещё осталась — испачкаете одежду. Не успел как следует отдраить. Так что, если не возражаете, лучше Вам расположиться сзади. Кресла там чистые, я гарантирую.

Эмили кивнула, даже немного обрадовавшись такому простому и житейскому объяснению. Это было похоже на правду.

— Конечно, нет проблем.

Дверь отъехала с мягким шелестом. Внутри было поразительно чисто: голый металлический пол, вымытый до блеска, пара пустых ящиков для инструментов, закрепленных у стенки. Ни пылинки.

— Прошу, — Виктор протянул руку, чтобы помочь Эмили подняться. Его ладонь была твердой и шершавой. Эмили шагнула внутрь, Том робко последовал за ней, прижимая к груди свой рюкзак.

Они еще не успели сесть, как мир перевернулся.

Движение Виктора было выверенным и молниеносным, отработанным до автоматизма. Он не делал ни одного лишнего жеста. Из ниши у водительского кресла его рука выхватила черный шокер. Разряд, похожий на сухой треск, и Эмили, с открытым в беззвучном крике ртом, рухнула на пол, ее тело скрутили неконтролируемые конвульсии. В следующее мгновение то же самое произошло с Томом. Том даже не успел понять, что происходит.

Пока их мышцы еще сводила судорога, Виктор, двигаясь с пугающей эффективностью, присел на корточки. Щелчок-щелчок — стальные браслеты наручников плотно обхватили запястья Эмили, потом Тома и защелкнулись с тугим, безжалостным звуком. Он нажал кнопку шокера еще раз, приложив его к их спинам, — тела снова затряслись в немом параличе. Затем из рулона, висевшего рядом, он отмотал полосу широкого серебристого скотча и в два движения, с сильным нажимом, залепил им рты, сначала Эмили, потом Тому, загнав в глотки еще невышедшие крики. Следом на головы были натянуты грубые холщовые мешки, и еще одна полоса скотча плотно обхватила их по линии шеи, захватив и мешок, и кожу, лишив даже намека на обзор.

Затем он достал из специального отсека под пассажирским сиденьем два набора из двух скрепленных вместе широких кожаных браслетов, толстых, с внутренней мягкой подкладкой и массивными стальными D-образными кольцами на внешней стороне. Каждый браслет был оснащен быстросъемной пряжкой с автоматическим замком — одним щелчком он затягивался до заданного диаметра и не открывался без ключа.

Виктор действовал мгновенно. Он накинул браслеты на лодыжки Эмили, резким движением закрыл их. То же самое проделал с Томом: два быстрых, точных движения — и стальные кольца на браслетах холодно блестели в полумраке фургона.

Затем он взял две строительных стропы с карабинами и притянул кольцо на браслетах, которыми были скованы ноги Эмили к проушине в полу автомобиля, к другой проушине он с помощью стропы притянул наручники, которые были скреплены запястья Эмили. Тело Эмили оказалось растянутым в положении лежа на спине с вытянутыми над головой руками, аналогично Виктор закрепил ее сына.

Теперь они лежали, полностью обездвиженные, прикованные к холодному металлическому полу. Единственными звуками были их приглушенные, безумные всхлипы сквозь скотч и мешок, да звук от цепочек наручников при каждой беспомощной, судорожной попытке дернуться. Виктор выпрямился, его дыхание было ровным.

Затем Виктор обыскал их. Его руки, спокойные и методичные, прошлись по карманам их одежды. Из кармана джинсов Тома он вытащил смартфон. Снял с его и Эмили запястий умные часы. Смартфон Эмили валялся на полу фургона. Собрав все, что его интересовало Виктор, вышел из автобуса и отнес к красной Camry. Смартфоны и часы Виктор положил в бардачок и закрыл их машину. На мгновение окинул взглядом пустынную дорогу — ни души — и вернулся к своему микроавтобусу.

Сел за руль. Завел двигатель. Поехал.

Сознание возвращалось к Эмили обрывками, пробиваясь сквозь толщу шока и боли. Первым пришло ощущение — леденящий холод стального пола. Потом — тупая, выворачивающая боль в мышцах, будто ее избили палками. Но все это меркло перед всепоглощающим ужасом, который сдавил ее внутренности ледяной рукой.

Эмили лежала, растянутая как на дыбе, ощущая всем телом вибрацию мотора. Она чувствовала рядом мелкую, непрекращающуюся дрожь Тома, слышала его сдавленные, сиплые всхлипы сквозь скотч. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, не могла даже шепнуть ему: «Все будет хорошо». Не было ничего, кроме тьмы, удушающего страха, жгучей боли в мышцах и леденящего душу осознания того, что это конец.

А Виктор тем временем покрутил регулятор на магнитоле. Зазвучала тихая, мелодичная песня о любви. «…you don’t have to say you love me… but just be close at hand…». Он откинулся на сиденье и спокойно повел машину по направлению к дому, к своему прекрасному дому с идеальным садом, где глубоко под землей их ждал уже подготовленный бункер.

Она ничего не видела. Абсолютно. Грубая ткань мешка впивалась в веки, а плотная лента скотча по линии шеи и висков гарантировала, что даже проблеска света не будет. Ее мир сузился до звуков.

Ровный, мерный гул мотора. Вибрация, которая проходила через весь ее организм, становясь фоном этого нового, ужасного существования. И поверх — тихая, мелодичная песня. Женский голос пел о любви, о потерянном счастье, о нежных прикосновениях. Эта сладкая, липкая мелодия, льющаяся из динамиков, была невыносимой пыткой. Она резала слух чудовищным диссонансом, насмешкой над тем, что происходило здесь, на полу. Каждая нота вбивала в сознание простую, неопровержимую истину: тот, кто это сделал, кто с такой жестокостью перечеркнул их прежний мир, был спокоен. Абсолютно. Он слушал музыку.

Мысли метались в паническом вихре, не находя выхода. Том. Где Том? Она почувствовала его дрожь. Он был жив. Он был здесь. И он так же, как и она, лежал связанный в этой тьме. Материнский инстинкт рвался наружу — крикнуть, успокоить, защитить. Но ее рот был наглухо заклеен. Скотч впивался в губы, и любая попытка издать звук заканчивалась удушающим давлением и собственным хриплым, сиплым дыханием, которое было слышно только ей. Она не могла даже просто назвать его имя.

Ужас душил ее. Животный страх перед болью и насилием, страх неизвестности. Куда их везут? Что с ними сделают? Но самый глубокий, самый холодный ужас, от которого перехватывало дыхание и сводило желудок, был страх за Тома. Не за себя. Что он хочет сделать с ним.

Она попыталась дернуться, но наручники только сильнее впились в запястья. Каждое движение отзывалось резкой болью. Бессилие охватило ее, липкое и тошнотворное. Она была сильной женщиной, она одна поднимала сына, справлялась с трудностями. Но здесь, сейчас, против этой расчетливой, безжалостной силы, все ее умения, вся ее любовь оказались абсолютно бесполезны. Она была просто куском мяса, грузом, который везут в неизвестном направлении.

Гул двигателя — ровный, монотонный, вибрирующий через пол прямо в позвоночник. Каждое колебание — удар по нервам. Но хуже всего — песня. Женский голос. Мягкий. Тёплый. Нежный. «…I close my eyes and dream of you…». Песня о любви. О страсти. О ласке. О том, как два человека находят друг друга в этом жестоком мире. Каждая нота врезалась в сознание, как нож. Тот, кто делает это - слушает музыку. Он не торопится, не нервничает, он наслаждается.

Мотор заглох, и наступила оглушительная тишина. Эмили замерла, ее слух, обостренный до предела, ловил каждый звук. Скрип открывающейся двери водителя. Тяжелые, размеренные шаги по бетонному полу гаража. Потом — скрежет поворачиваемого ключа и мягкий щелчок открывающейся двери. Шаги, удаляющиеся вглубь, и снова тишина.

Он ушел? — пронеслась безумная надежда, но тут же была раздавлена холодным рассудком. Нет. Это не то место, откуда уходят.

Глава 2. Возвращение к истокам.

В подвале Виктор, не спеша, прошел мимо аккуратных полок с банками консервации, мимо ящиков с праздничным декором. Он подошел к массивному деревянному стеллажу, где в идеальном порядке на аккуратных, как на выставке, крючках висели садовые инструменты. Его пальцы скользнули по боковой стойке, нащупав едва заметную впадину. Тихий щелчок. С легким гудением встроенного электромотора стеллаж плавно отъехал в сторону, открывая в бетонной стене неприметную, окрашенную в тот же цвет дверь без ручки.

Виктор открыл ее ключом. За дверью зияла узкая бетонная лестница, уходящая вниз. Воздух стал еще холоднее, в нём ощущался запах цемента и стали. Он спустился, прошел по короткому коридору и оказался перед монолитной стальной сейфовой дверью. Он приложил палец к черной панели сбоку. Раздался короткий сигнал, с шипением заработала гидравлика. Массивная дверь начала медленно, бесшумно отъезжать в сторону, открывая вход в его настоящий дом.

Не задерживаясь, Виктор поднялся обратно в гараж. Боковая дверь микроавтобуса снова открылась. Эмили, услышав это, инстинктивно затряслась, пытаясь отползти, но стропы держали ее намертво. Сильные руки схватили ее. Она отчаянно забилась, пытаясь ударить ногами, но ее движения были скованы и беспомощны. Он не сказал ни слова. Словно грузчик, перемещающий мешок со стройматериалами, он перекинул ее через плечо. Ее голова, все еще в мешке, свесилась вниз, мир превратился в качающуюся темноту. Она чувствовала, как его мускулистое плечо вдавливается ей в живот, с каждым его шагом ее тело безвольно подскакивало.

Он нес ее вниз по лестнице. Сначала деревянные ступени подвала, потом — холодные, крутые бетонные ступени вглубь. Воздух становился все холоднее и стерильнее. Потом он вошел в помещение, и акустика изменилась — шаги теперь отдавались эхом в замкнутом, пустом пространстве.

Он остановился. Эмили почувствовала, как он сбросил ее с плеча, и она, не удержав равновесия, грузно упала на колени на холодный, идеально гладкий пол. Прежде чем она успела среагировать, он схватил ее за наручники, сковавшие запястья. Раздался лязг металла о металл, и ее руки рывком взметнулись вверх, зацепившись за какой-то крюк. Руки Эмили оказались вытянуты над головой. Ей пришлось встать на носки, чтобы не повиснуть полностью на запястьях. Каждое движение вызывало боль в суставах. Она пыталась что-то выдавить сквозь скотч, но получался только глухой стон… Виктор срезал скотч, скреплявший ее ноги и снял браслеты с лодыжек.

Не сказав ни слова, Виктор развернулся и снова ушел. Эмили, задыхаясь от ужаса и боли, слышала его удаляющиеся шаги и тихий всхлип, вырвавшийся у нее самой. Через несколько минут шаги вернулись. Она услышала шарканье и отчаянное, подавленное хныканье. Это был Том. Виктор принес Тома так же, как мешок, и бросил его на пол рядом. Звук его падения, его сдавленный, перепуганный плач сквозь скотч пронзили Эмили острее любого ножа. Она снова попыталась дернуться, закричать, но получался только глухой стон.

С шипящим звуком гидравлики массивная дверь бункера закрылась, окончательно отсекая последнюю связь с внешним миром. В этом звуке было что-то необратимое, окончательное — как захлопнувшаяся крышка гроба. У Эмили внутри всё похолодело.

Шаги Виктора приблизились. Он не торопился. Его пальцы нащупали край скотча на ее шее. Резким, точным движением он сорвал его вместе с мешком. Грубая ткань съехала с ее головы, и ее глаза, залитые слезами и временно ослепленные, увидели залитый ярким светом бетонный зал. Следующим движением, без предупреждения, он сорвал скотч с ее рта. Боль была острой и обжигающей, будто с нее содрали кожу.

Когда Виктор, наконец, содрал скотч с её рта, Эмили судорожно вдохнула воздух, и из её горла вырвался не крик, а хриплый, надрывный вопль, рожденный на стыке животного страха и материнской ярости.

— Что вам надо?! — ее голос сорвался на высокой ноте, дрожа и срываясь. Она задыхалась, слюна смешивалась с кровью из разбитой губы. — Отпустите нас! Пожалуйста! Возьмите деньги, машину, что угодно! Отпустите моего сына!

Ее глаза метались по помещению, выхватывая пугающие детали: стальные кресла, напоминающие гинекологические с подпорками для ног, железный шкаф у стены, скамейка с проушинами в которые уже были продеты ремни, наконец, самого Тома, лежащего в нескольких шагах с мешком на голове. Увидев его, ее истерика достигла пика.

— Том! Том, я здесь! — закричала она, поворачиваясь к Виктору, ее лицо было искажено отчаянием и ненавистью. — Только тронь его, и я тебя убью! Слышишь?! Я тебя убью!

Она попыталась вырваться, рванула вперёд — и повисла на руках. Боль пронзила до ключиц, до шеи. Она вскрикнула снова, но не от боли — от бессилия, но Виктор просто отступил на шаг, наблюдая за ней с холодным, почти научным интересом, будто изучая реакцию подопытного животного. Ее крики отскакивали от голых бетонных стен, возвращаясь к ней жалким, беспомощным эхом. Ее угрозы повисли в стерильном воздухе, не достигнув цели. Она была абсолютно, полностью в его власти, и ее крик был последним, отчаянным выдохом того мира, где такие слова имели значение.

— Пожалуйста… — уже тише, почти шёпотом, но с такой концентрацией отчаяния, что каждый звук дрожал. — Он мой сын… Он просто хочет домой…

Виктор развернулся и тем же неторопливым шагом подошёл к Тому, который скорчился на холодном полу, сжавшись в дрожащий комок. Эмили закричала, ее голос сорвался в истеричный визг — Нет! Не трогай его! Отойди от него!

Он проигнорировал ее. Его движения были выверены и безжалостны. Он сорвал скотч с шеи Тома, и холщовый мешок сполз, открыв бледное, залитое слезами и перекошенное ужасом лицо. Том зажмурился от яркого света, его маленькое тело сотрясала мелкая дрожь. Затем Виктор взял его за подбородок, крепко сжал и резко дернул скотч с губ. Том вскрикнул от боли и судорожно, жадно глотнул воздух.

Виктор быстро разрезал скотч, скреплявший ноги Тома, снял браслеты с лодыжек. Раздался щелчок — наручники расстегнулись. На мгновение Том не понимал, что произошло, просто смотрел на свои теперь свободные, но еще онемевшие запястья.

— Том! — крикнула Эмили, и в ее голосе была не только надежда, но и дикий, всепоглощающий страх.

И тогда инстинкт сработал. Том, не думая, не глядя на человека, стоявшего над ним, рванулся с места. Он не побежал к двери — этот шанс был призрачным. Он бросился к единственному островку безопасности в этом аду — к матери. Он врезался в нее, обхватил ее руками, прижимаясь лицом к ее груди, и разрыдался — не тихими всхлипами, а глухими, захлебывающимися рыданиями полного отчаяния.

Эмили изогнулась, пытаясь хоть как-то прикрыть его своим телом, ее связанные руки были высоко подняты над головой. Она прошептала сквозь слезы, слова путались и теряли смысл — Тихо, солнышко, тихо… все хорошо… мама здесь… — Но ее собственное тело дрожало не меньше его, и каждое ее слово было ложью, которую они оба слышали. Она не могла его обнять, не могла даже по-настоящему прикоснуться к нему. Она могла только чувствовать, как дрожит его тело и осознавать, что не в силах его защитить. Это осознание было горше любой физической боли.

Виктор подошел к Эмили. Щелчок наручников прозвучал как выстрел. Острая боль хлынула в онемевшие руки, и Эмили, не удержав равновесия, грузно рухнула на колени на холодный бетон. Она инстинктивно обхватила онемевшие запястья, пытаясь вдохнуть сквозь спазм.

В это время Виктор, не проявляя ни малейшей спешки, подошел к стальному шкафу, достал большой черный полиэтиленовый мешок для строительного мусора и бросил его на пол перед ней. Звук шуршащего пластика был до жути обыденным.

— Раздевайтесь, — произнес он тихим, ровным голосом, в котором не было ни злобы, ни угрозы, лишь холодный четкий приказ. — Одежду в мешок.

Воздух вырвался из легких Эмили, словно от удара. Она застыла, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался воспринимать эти слова. Она подняла на Виктора глаза, полые от ужаса, ища в его взгляде хоть намек на человечность, на шанс.

— Нет… — прошептала она, ее голос дрожал. — Пожалуйста… он мой сын… не при нем… Не заставляйте меня…

— Одежду. В мешок, — повторил Виктор с той же ледяной методичностью. Он не повысил голос, не сделал угрожающего жеста. Но его неподвижная поза, его спокойный, ничего не выражающий взгляд были страшнее любой крика. Он не требовал, он констатировал неизбежность. И в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Тома, Эмили с ужасом поняла, что у нее нет выбора. Что каждое «нет» будет стоить ей или ее сыну боли, и в конечном счете все равно закончится тем же. Это была не просьба. Это был приговор.

Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Эмили и Том застыли, словно пара кроликов перед удавом. Их тела напряглись, воля была парализована ужасом перед предстоящим унижением. Они не двигались, надеясь, что этот кошмар пройдет как-то сам собой, как страшный сон.

Он не прошел.

Виктор не стал повторять. Он просто сделал шаг в сторону Тома. Его рука с шокером взметнулась. Раздался тот самый сухой, щелкающий треск, и Том вскрикнул — коротко, пронзительно — и затрясся, падая на пол.

— НЕТ! — вырвался вопль из горла Эмили, в котором было все — и ярость, и отчаяние, и животный страх. Она бросилась к сыну, накрыв его своим телом, как щитом, хотя и понимала всю бесполезность этого жеста. Она прижимала его дергающееся в конвульсиях тело, рыдая и гладя его по голове. — Прости, прости, солнышко, прости…

Виктор стоял над ними, бесстрастный, как робот. Он не торопился. Давал конвульсиям стихнуть, давал страху достичь своей пиковой точки.

— Одежду. В мешок, — прозвучал его голос с прежней, леденящей душу невозмутимостью. Никаких эмоций. Просто констатация.

Эмили подняла на него взгляд. Слезы текли по ее лицу, но в них теперь не было мольбы. Было лишь пустое, бездонное отчаяние. Она увидела в его глазах не злость, а холодную готовность повторить процедуру снова и снова, пока его приказ не будет исполнен. И она поняла. Поняла, что ее стыд, ее достоинство, ее личность — все это ничего не стоит против одного щелчка шокера, направленного в ее сына.

Она медленно, будто ее конечности были налиты свинцом, поднялась с пола. Ее пальцы дрожали так, что она с трудом расстегнула первую пуговицу на блузке. Потом вторую. Она не смотрела на Виктора, не смотрела на Тома. Она смотрела в пустоту, пытаясь мысленно отключиться, уйти от себя.

Том, придя в себя, с ужасом смотрел на мать. Он видел, как ее пальцы скользят по пуговицам, как она, рыдая, стягивает с себя блузку и бросает ее в черный, шуршащий мешок. Его собственное тело пронзила новая, странная дрожь — дрожь стыда и предательства. Но память о боли, о диком спазме мышц была сильнее. Он, всхлипывая, отводя взгляд, начал стаскивать с себя футболку. Его маленькие, худые руки тряслись, он путался в ткани, но делал это, повинуясь инстинкту самосохранения, который кричал ему — Подчинись, и боль прекратится.

Они раздевались молча, под холодным, наблюдающим взглядом Виктора, и каждый сброшенный предмет одежды был еще одним шагом вглубь этой новой, ужасной реальности, где они были уже не людьми, а просто объектами. Объектами, которые должны подчиняться.

Они замерли, дрожа от холода и унижения, в нижнем белье на ледяном бетоне. Черный мешок у их ног уже был наполовину заполнен их прошлой жизнью — джинсами, футболками, носками. Казалось, это предел, дно позора, ниже которого уже некуда.

Но дно всегда оказывается глубже.

— Все, — произнес Виктор тем же ровным, бесстрастным голосом.

Эмили смотрела на него, не веря. Ее руки инстинктивно скрестились на груди, прикрывая бюстгальтер. Ее тело сжалось, пытаясь стать меньше, стать невидимым.

— Нет… — ее голос был хриплым шепотом, полным мольбы. — Пожалуйста… не заставляйте меня… не при нем.

Она смотрела на Виктора, умоляя, пытаясь достучаться до какой-то, любой, человеческой черты. Ее материнский инстинкт восставал против этого последнего, самого сокрушительного акта разрушения.

Виктор не ответил. Он медленно перевел взгляд на Тома. Его рука с шокером даже не дрогнула. Он просто смотрел на него, и этого было достаточно.

Том понял этот взгляд. Он сжался и зажмурился, готовясь к новой боли.

— Хорошо! — крикнула Эмили, ее сопротивление рухнуло в одно мгновение под тяжестью этого молчаливого взгляда. Слезы текли по ее лицу ручьями, но ее пальцы, дрожа и путаясь, потянулись за спину, к застежке бюстгальтера. Щелчок. Бретельки соскользнули с плеч. Она не смотрела на сына, не смотрела на мучителя. Она смотрела в стену, пытаясь отключиться, умереть, пока ее тело выполняет эти действия. Она сбросила лифчик в мешок, затем, задержав дыхание, стянула трусики. И застыла, голая, прикрывая одной рукой грудь, другой — лобок, ее тело пылало от стыда.

— Теперь ты, — сказал Виктор, глядя на Тома.

Том дрожал. Глаза были полны ужаса и стыда. Он не смотрел на мать. Не мог.

— Я… я не могу… — прошептал он.

— Снимай, — холодно и спокойно повторил Виктор.

Том, понимая, что отступления нет, начал судорожно стаскивать с себя трусы. Его худое, детское тело съежилось от холода и ужаса. Он пытался прикрыться руками, его плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Теперь они стояли полностью обнаженные. Двое людей, лишенные не только одежды, но и последних следов того, что делало их личностями в их собственных глазах. Воздух бункера, стерильный и холодный, касался их кожи, словно отмечая их как новую собственность.

Виктор наблюдал за ними несколько секунд, его холодный бесстрастный взгляд скользнул по их обнаженным, дрожащим телам, будто проводя окончательную инвентаризацию. Затем он так же методично повернулся к стальному шкафу и достал оттуда маленький, прозрачный полиэтиленовый пакет с zip-застежкой, точно такой, в котором обычно хранят мелкие детали.

Он подошел к Эмили и протянул ей пакет. Его голос не изменился, оставаясь ровным и деловым, будто он отдавал распоряжение на стройплощадке.

— Сережки. Кольца. Цепочку. В пакет.

Эмили, все еще пытаясь прикрыться руками, смотрела на маленький пакетик в его руке. Это была такая мелочь в сравнении со всем, что уже произошло. Но в этой мелочи заключалась последняя, крошечная частица ее самой. Сережки — подарок сестры на тридцатилетие. Простая цепочка с маленьким кулоном — она почти никогда ее не снимала. И обручальное кольцо, которое она, несмотря на развод, продолжала носить — не из-за памяти о муже, а как символ надежды, когда-то давно, на счастливую семью.

— Пожалуйста… — ее губы едва шевельнулись, но это был уже не протест, а лишь жалкий, последний лепет перед полной капитуляцией.

Виктор не двинулся с места. Он не стал угрожать, не достал шокер. Он просто продолжал держать пакет, и его молчание, его абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что его приказ будет выполнен, давили сильнее любого крика.

Ее дрожащие пальцы потянулись к мочке уха. Глаза наполнились слезами, мир расплылся, и она зажмурилась, чувствуя, как с каждым движением погружается в ад. Щелчок застежки. Одна сережка, потом другая. Они упали в пакет с едва слышным стуком. Затем она с трудом стянула кольцо с пальца — оно застряло на суставе, и ей пришлось приложить усилие. Потом она расстегнула цепочку на шее. Кулон-сердечко упал на дно пакета поверх сережек.

Ее руки снова беспомощно опустились, пытаясь прикрыть наготу. Теперь на ней не осталось ничего. Ни клочка ткани, ни кусочка металла. Она была полностью абсолютно голая.

Виктор молча застегнул застежку на пакете и убрал его в карман. Они были готовы.

Виктор, несмотря на них, коротким жестом указал на одну из ниш. Массивная стальная решётка была уже открыта, и тёмный прямоугольник проёма зиял пустотой, готовый принять новых обитателей.

— Быстро. Туда.

Его голос был лишен даже оттенка нетерпения — это была просто команда. Эмили и Том, на подкашивающихся ногах, двинулись вперед. Их обнаженные тела покрылись мурашками от холода и страха.

Как только они оказались внутри, решетка с железным скрежетом задвинулась на место. Глухой щелчок замка прозвучал как приговор.

Виктор молча поднял черный мешок с их одеждой, развернулся и направился к выходу. Массивная дверь бункера открылась и закрылась за ним, оставив их в гробовой тишине, нарушаемой лишь жужжанием вентиляции.

Эмили, дрожа, окинула взглядом их камеру. Пространство было крошечным, почти целиком занятым тонким, потертым матрасом, брошенным прямо на бетон. В стене торчал одинокий кран, под которым виднелось сливное отверстие. В углу — чаша напольного унитаза, вмонтированная в пол. И над всем этим, на потолке, за прочной решеткой, чернели объективы камер. В каждом углу. Воздух — чистый, чувствовался слабый запах антисептика, прямо как в операционной, но под ним угадывался запах чего-то другого, от чего все тело сжималось в комок: пот, страх, отчаяние. Она поняла — здесь уже были люди.

Ужас, холодный и плотный, как свинец, заполнил ее изнутри. Это был не панический страх, а глухое, беспросветное отчаяние. Это было место, откуда не уходят. Место, где человек перестает быть человеком.

Она медленно, как автомат, опустилась на колени на матрас. Том, рыдая, прижался к ней, его худое тело билось в мелкой дрожи. И тут Эмили осознала свою наготу. Жгучий стыд пронзил ее. Она не могла вынести мысли, что сын видит ее такой.

— Прости… прости, солнышко… — бессвязно прошептала она и, отодвинувшись от него на несколько сантиметров, скрестила руки на груди, а затем попыталась прикрыть лоно, согнувшись и подтянув колени к подбородку. Это была жалкая, бесполезная попытка сохранить хоть тень того достоинства, того материнского образа, который был разрушен за последние минуты. Она сидела, отвернувшись к стене, ее тело сотрясалось от холода и рыданий, а ее сын, такой же голый и испуганный, сидел рядом, не смея прикоснуться к ней, и оба они понимали, что их мир умер. Осталась только эта клетка.

Время в клетке потеряло свой смысл. Оно текло густой, тягучей смесью страха и отчаяния. Сначала Эмили не замечала ничего, кроме леденящего холода бетона и всепоглощающего стыда. Но потом, постепенно, воздух начал меняться. Сквозь решетку вентиляции повеяло сухим, нагретым воздухом. Стало тепло. Почти жарко. Это неестественное, созданное искусственно тепло было еще одним напоминанием об их полной зависимости от воли того, кто снаружи.

Физиологические потребности, однако, оказались сильнее унижения. Сначала Эмили пыталась игнорировать давление внизу живота, сжимала ноги, отворачивалась, думая о чем-то другом. Но позывы становились все настойчивее, превращаясь в настоящую боль. Терпеть больше не было сил.

— Том… — ее голос прозвучал хриплым шепотом в гробовой тишине. — Отвернись, пожалуйста…

Том, сидевший, обхватив колени, и уставившийся в одну точку, медленно, послушно повернул голову к бетонной стене. Его плечи были напряжены.

Эмили, чувствуя, как горит ее лицо, поднялась и, сгорбившись, стараясь прикрыться, сделала несколько шагов до угла с напольным унитазом. Она присела на корточки над холодной железной чашей. В полной тишине бункера звук ударившей струи мочи показался ей оглушительно громким. Она зажмурила глаза, чувствуя, как слезы снова подступают. Она готова была провалиться сквозь землю.

Когда все закончилось, она заметила вмурованную в стену стальную клавишу. Она нажала на нее. С шипением и грохотом, которые в тишине прозвучали как взрыв, вода устремилась в чашу. Шум стих, оставив после себя еще более оглушительную тишину.

Она не смотрела на сына. Не могла. Она вернулась на матрас и села рядом с ним, спиной к нему, снова скрестив руки на груди и подтянув колени, пытаясь стать как можно меньше. Между ними повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь ровным гулом систем жизнеобеспечения, которые поддерживали жизнь в этом бункере для чего-то, чего она боялась даже представить.

В гробовой тишине бункера, нарушаемой лишь ровным гулом вентиляции, прозвучало резкое, шипящее дыхание гидравлики. Эмили и Том вздрогнули, как от удара током, и инстинктивно прижались друг к другу. Массивная сейфовая дверь медленно отъехала в сторону, и в проеме возникла высокая, мощная фигура Виктора. Он стоял несколько секунд, его спокойный, аналитический взгляд скользнул по их обнаженным, прижавшимся друг к другу телам в клетке, будто проверяя состояние своего имущества.

Он подошел к решетке, щелкнул замком, и дверца ниши с тихим скрежетом отъехала.

— Выходите, — произнес он ровным, лишенным эмоции голосом.

Ни Эмили, ни Том не пошевелились. Паралич животного страха сковал их. Выйти из этой клетки — значило шагнуть навстречу тому, что было снаружи, а их воображение уже рисовало самые чудовищные картины.

Виктор не стал повторять. Его рука с шокером взметнулась. Сухой, щелкающий треск, и Том вскрикнул, упал, его тело билось в конвульсиях. Следующий разряд обжег плечо Эмили, заставив ее тело содрогнуться в немой судороге.

— Выходите, — повторил он с той же леденящей душу монотонностью.

Боль была эффективным стимулятором. Дрожа, почти падая, они выползли из ниши на холодный пол основной комнаты, инстинктивно пытаясь прикрыть свою наготу.

Глава 3. Урок анатомии.

Виктор указал на одно из двух массивных железных кресел с высокими подлокотниками и странными подпорками для ног.

— Ты, сядь, — скомандовал он Эмили.

Осознание того, для чего предназначено это кресло, ударило в нее с новой силой. — Нет… пожалуйста, нет… — ее голос сорвался на надрывный, истеричный плач. Она отшатнулась, прижимая руки к груди.

Виктор не стал ее уговаривать. Он просто повернулся и поднес черный корпус шокера к виску Тома, который стоял, окаменев от ужаса.

Из горла Эмили вырвался дикий, сдавленный крик, в котором смешались ужас, мольба и полная капитуляция.

— Да! Да… да… я сяду! — выдохнула она, поднялась. Шатаясь, подошла к креслу, опустилась на холодное металлическое сиденье, ее тело била крупная дрожь.

Виктор быстро зафиксировал её запястья на подлокотниках кожаными браслетами с мягкими прокладками. Затем ноги: сначала ремнями на лодыжках, потом на бёдрах. После этого он взялся за подпорки для ног. Металлические рычаги с тихим скрежетом поползли вверх, увлекая за собой её ноги. Колени поднялись выше таза, бёдра медленно, неумолимо раздвигались в стороны, обнажая всё, что она тщетно пыталась скрыть. Теперь она сидела раскрытая, полностью обнажённая и абсолютно беспомощная, как образец на лабораторном столе. Эмили почувствовала, как все еще прохладный воздух бункера коснулся ее интимных мест, и поняла, что это только начало. Ужас и стыд сковали её сильнее любых ремней.

Том стоял, повернувшись к стене. Его плечи мелко вздрагивали, всё тело тряслось, как в лихорадке — он не мог это контролировать, не мог остановить. Зубы стучали с частым, дробным звуком, отдаваясь где-то глубоко в черепе.

Глаза он зажмурил так сильно, что перед ними поплыли разноцветные круги. Руки, сведённые судорогой страха, были прижаты к лицу, пальцы впивались в кожу, словно он пытался спрятаться за ними, стать маленьким, невидимым, исчезнуть. Он не смотрел. Не хотел смотреть. Не мог.

Но он слышал.

Каждый звук врезался в него, разрывая тишину. Металлический щелчок креплений, скрип туго натянутых ремней, когда Виктор фиксировал маму в кресле, тихий, сдавленный стон матери, который она пыталась подавить, но не смогла.

Эти звуки били его сильнее, чем если бы Виктор ударил его самого.

Виктор взял Тома за плечо и с силой подвел его к креслу, в котором была закреплена его мать.

— Открой глаза, — раздался ровный голос Виктора.

Том не шелохнулся. Его веки были сжаты так плотно, что по краям выступили слезы. Он дрожал, как в лихорадке.

Виктор не стал повторять. Он поднес шокер к ребрам Тома. Раздался сухой треск, и Том, вскрикнув, затрясся, но глаза не открыл. Почти сразу же последовал второй разряд, в то же место. Тело Тома выгнулось от боли, его лицо исказила гримаса страдания, и из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.

— Прекрати! Не трогай его! — закричала Эмили, дергаясь в ремнях, ее голос был полон животного ужаса и ярости. Она видела, как дергается ее сын, и это было невыносимее любой боли, которую могли бы причинить ей самой. Ее материнский инстинкт, подавленный страхом, на мгновение прорвался наружу. В этом крике смешались мольба к Виктору и отчаянный приказ сыну.

— Том! Том, открой глаза! Делай, что он говорит! Пожалуйста, открой! — ее крик сменился на отчаянные, почти истеричные уговоры. Она понимала, что каждое неповиновение будет оплачено его болью. И это было хуже, чем ее собственная агония.

Щ-хххххххх!

Третий удар — в спину. Том рухнул на пол, задёргался, из горла вырвался хриплый, животный звук. Виктор рывком поднял его на ноги.

— Том! — Эмили рванулась в кресле, но ремни впились в кожу, не давая пошевелиться. — Открой глаза! Открой! Пожалуйста, сынок, открой! Смотри на меня! — голос её ломался, но в нём была мольба и приказ одновременно. — Я здесь! Я с тобой! Но ты должен… ты должен выжить!

Сквозь боль и страх Том слышал отчаянные крики матери. Его веки, слипшиеся от слёз, медленно, мучительно разомкнулись. Картина, представшая перед ним, врезалась в сознание раскалённым клеймом.

Мать была в кресле.

Её ноги, широко разведённые, были зафиксированы на холодных металлических подпорках. Руки закреплены на подлокотниках. Вся её поза была воплощением беспомощности и открытости. Но самое страшное были её глаза — наполненные слезами, полные боли и унижения, они смотрели прямо на него. В этом взгляде было всё: отчаяние, стыд, мольба не смотреть — и одновременно приказ смотреть, чтобы он остался жив.

Том не закричал, не заплакал громко, а просто замер. Как будто внутри него что-то оборвалось.

Эмили смотрела на него. Она хотела сказать: "Прости. Прости. Прости". Но слова были уже не нужны. Он уже все понял.

В натянутой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Тома и тяжелым дыханием Эмили, голос Виктора прозвучал с леденящей спокойной обыденностью. Он не кричал, не угрожал. Он просто задал вопрос, как мог бы спросить о погоде.

— Ну что, Том? Ты раньше видел мамину пизду?

Слова повисли в воздухе, грубые и похабные, оскверняющие саму суть связи между матерью и сыном. У Эмили перехватывало дыхание, словно от удара в живот. Ее рот открылся в беззвучном крике, а по лицу разлилась такая волна жгучего стыда, что ей показалось, будто ее кожу опалили огнем. Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но стальные упоры держали их разведенными, выставляя ее сокровенную наготу перед ее сыном.

Том замер. Его мозг отказывался обрабатывать этот вопрос. Он стоял, опустив голову, горящие щеки были залиты слезами стыда и унижения. Он не мог вынести взгляд матери, не мог вынести взгляд этого мужчины. Он смотрел в пол, желая провалиться сквозь него.

— Я задал тебе вопрос, — холодно произнес Виктор, и его палец снова лег на кнопку шокера.

— Нет… — выдавил Том, его голос был тихим, надтреснутым шепотом, полным муки.

Уголок губ Виктора дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. В его глазах не было ни злобы, ни наслаждения. Скорее, холодное, почти академическое любопытство, как у исследователя, ставящего свой жестокий эксперимент.

— Ну что ж ты за мать, — произнес он тем же ровным, тихим голосом, в котором вдруг появилась фальшивая, ядовитая укоризна. — Даже не показала сыну, где он родился. Разве так можно?

Эти слова, облеченные в форму родительского упрека, прозвучали чудовищнее любого оскорбления.

Эмили закричала — но это уже не был крик протеста. Это был вопль разрываемой души.

— Ты ублюдок! Ублюдок! — вырывалось из неё, с хрипом, с кровью во рту от прикушенной губы. — Он мой сын! Мой сын! Ты слышишь?! Не трогай его! Делай со мной что хочешь, но не трогай его!

Она рвалась в кресле, ремни врезались в запястья и бёдра, кожа уже начала стираться, но она не чувствовала боли. Была только одна мысль: стереть эти слова из его головы. Но она знала — это уже невозможно. Они уже там. Навсегда.

Виктор сильнее подтолкнул Тома, заставив его сделать еще несколько неуверенных шагов к креслу, пока тот почти не оказался в паре сантиметров от закрепленных ног матери. Пространство между ними, прежде бывшее зоной безопасности и любви, теперь было наполнено леденящим ужасом и стыдом.

— Ну что ж, — голос Виктора сохранял свою ужасающую, бесстрастную мягкость, — сыграем в небольшую игру.

Он отошел к стальному шкафу, открыл его и выбрал из множества инструментов длинный нож с узким, отполированным до зеркального блеска лезвием. Холодный свет ламп зловеще играл на острие.

Вернувшись, приподнял кончиком ножа подбородок Эмили.

— Я буду показывать на часть твоего тела, — объяснил он, переводя взгляд с ее побелевшего лица на испуганное лицо Тома, — а ты будешь объяснять сыну, как она называется. И для чего нужна. Урок анатомии так сказать.

Эмили застыла, ее дыхание перехватило. Это было за гранью любого кошмара.

Виктор дал ей пару секунд на осознание, а затем добавил, постукивая рукояткой шокера по своей ладони:

— Если ответишь неверно… или откажешься… сын получит удар. Понятны правила?

Эмили не шевелилась. Только дыхание — короткое, поверхностное.

— Начнём, — сказал Виктор.

Кончик холодного стального лезвия коснулся ее соска. Эмили вздрогнула всем телом, как от ожога. Ее разум метнулся в поисках выхода, но его не было.

— Это… это грудь… — прошептала она, ее голос был хриплым и надломленным.

Виктор не двигался. Кончик ножа сильнее врезался в ее сосок. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось ожидание. Он ждал большего.

— Для… для кормления… — выдавила она, чувствуя, как горит ее лицо. Она смотрела на Тома, умоляя его глазами понять и простить.

Но Виктор медленно покачал головой. — Неверно, — произнес он спокойно.

Он повернулся, и быстрым, точным движением ткнул шокером в плечо Тома. Раздался щелчок, и Том вскрикнул, дергаясь и падая на колени.

— Мама! — его голос был полон боли.

Эмили зарыдала, дергаясь в ремнях. —Нет! Прекрати!

Виктор снова поднес кончик ножа к ее соску. Его выражение лица не изменилось.

— Повторяю вопрос. Как это называется, и для чего нужно?

Тишина в бункере стала еще более зловещей, нарушаемая лишь прерывистыми рыданиями Эмили и тяжелым дыханием Тома. Она понимала, что "грудь для кормления" — это не тот ответ, который он хотел услышать. Он хотел унижения. Хотел, чтобы она сама унизила себя в глазах сына.

Ее губы дрогнули. Она смотрела на Тома, который с ужасом смотрел на нее, потирая онемевшее плечо.

— Сосок… — выдохнула она, и это слово обожгло её изнутри, как глоток кислоты. Она зажмурилась, не в силах видеть реакцию сына. — — Он… он нужен для… для возбуждения…

— Для возбуждения кого? — голос Виктора оставался ровным, как будто он вел научный диспут.

Эмили, разрываясь между стыдом и страхом за сына, выдавила сквозь слезы

— Женщины…

Кончик ножа все еще упирался в ее сосок, вызывая острую режущую боль.

— И как его возбуждать? — последовал следующий вопрос, безжалостный и методичный.

Эмили зажмурилась, слезы текли по ее щекам, смешиваясь с потом. Ее грудь болезненно вздымалась в такт прерывистому дыханию.

— Трогать… — прошептала она, ее голос сорвался. — Ласкать… губами… языком…

Каждое слово отдавалось у нее внутри жгучим стыдом. Она чувствовала, как Том, стоявший рядом, замирает, и ей хотелось крикнуть ему, чтобы он не слушал, но она не могла.

Лицо Виктора не выражало никаких эмоций. Он просто продолжил, указывая ножом на сосок, который под воздействием стресса, холода и унижения непроизвольно сжался, налился кровью и стал твердым.

— И как понять, что он возбужден? — его тон был все так же спокоен.

Эмили, не в силах открыть глаза, чувствовала, как ее соски затвердели от холода и унижения, как они торчат, выдавая реакцию тела, которую она не могла контролировать. Ее голос, когда она заговорила, был сдавленным, полным отвращения к себе:

— Он… они становятся твердыми…

Виктор медленно перевел взгляд с Эмили на Тома. Том стоял, опустив голову, его тело сжималось от страха и стыда.

— Ну, что ты стоишь? — спросил Виктор, поворачиваясь к Тому. — Мама только что тебе сказала, что надо делать с ее сосками.

Том не шелохнулся. Он стоял, как статуя, дрожа изнутри. Его взгляд упёрся в пол. Он слышал, но не верил. Не мог поверить, что это произошло. Что это произносится вслух. Что это — не кошмар, а все это происходит наяву.

— Просто подойди к маме, возьми в рот сосок и пососи его, как ты делал, когда она кормила тебя молочком.

Том замотал головой, зажмурившись, словно пытаясь исчезнуть.

— Нет! — вырвалось у Эмили. — Пожалуйста! Он мой же сын! Не делайте этого!

Виктор не стал спорить. Он просто поднес шокер к основанию шеи Тома и нажал кнопку. Тело Тома свела судорога, он громко вскрикнул и упал на колени, давясь рыданиями. Его пальцы скребли бетонный пол, ломая ногти. Он дышал судорожно, тело тряслось.

— Вставай, — сказал Виктор.

Том не мог. Его ноги не слушались. Он пытался, но падал снова.

Щ-хххххххх!

Удар — в шею. Том выгнулся, как при эпилепсии, руки разлетелись в стороны. Изо рта вырвался хриплый стон.

— Вставай, — спокойно повторил Виктор.

Эмили закричала — уже не в ярости, не в мольбе, а в абсолютном отчаянии:

— Том, пожалуйста… Сделай, что он говорит… просто сделай это…

Том медленно поднялся. На четвереньках. Потом — на колени. Он подполз к креслу. Его лицо было мокрым — от слёз, от пота, от слюны. Он не смотрел на мать. Не мог. Но его тело двигалось. Потому что выбора не было. Потому что каждый раз, когда он сопротивлялся, она кричала сильнее.

Он остановился, подойдя вплотную к её коленям. Запах её кожи — пот, страх, отголосок утреннего мыла — ударил ему в нос. Но сквозь этот знакомый, почти родной аромат пробивался другой, незнакомый. Кисловато-сладкий, тёплый, влажный и плотный, как запах спелой травы после дождя. Это был запах чего-то живого и сокровенного, о чём он не имел понятия, но который почему-то заставил его замереть, вдыхать его снова и снова, не осознавая, зачем. Запах женщины. Его матери. Он поднял руку. Дрожащую. И коснулся её бедра — чтобы опереться. Пальцы соскользнули по влажной коже.

— Ближе, — сказал Виктор.

Том поднялся с колен. Его лицо оказалось на уровне её груди. Его мама сидела обнажённая полностью раскрытая перед ним.

— Соси, — сказал Виктор.

Том закрыл глаза. Медленно, как будто его тянули за верёвку, наклонил голову. Его губы приблизились к правому соску. Он не дышал.

И вдруг — коснулся.

Не губами. Носом. Сначала — слегка. Потом — щекой. Он не хотел ртом. Он пытался найти другой путь.

Щ-хххххххх!

Удар — в поясницу Эмили. Она вскрикнула. Тело её подскочило в кресле, ремни впились в плоть.

— Том… — прохрипела она, слёзы текли не переставая. — Сынок… пожалуйста… ради меня… ради нас… сделай… сделай это… я люблю тебя… я всегда буду любить

Том медленно, будто падая в пропасть, открыл рот.

Сначала — коснулся языком. Как пробуют мороженое — осторожно, неуверенно. Сосок был твёрдый, набухший от холода, от страха, от прикосновений ножа.

— Возьми глубже, — сказал Виктор.

Том втянул сосок в рот. Не сосал. Просто удерживал. Губы сомкнулись вокруг ареола. Он чувствовал пульс — не свой, а её. Биение вены под кожей. Он слышал её дыхание — прерывистое, близкое к истерике.

— Эмили, — сказал Виктор. — Объясни ему, как правильно.

Она задохнулась.

— Я… я не…

Щ-хххххххх!

Удар — в плечо Тома. Он вскрикнул, но сразу взял мамин сосок снова в рот и сжал губы крепче, как будто это могло остановить боль.

— Ну — спокойно сказал Виктор.

—Надо… — она дрожала всем телом, голос был едва слышен, сдавленный рыданиями. — Надо… не просто держать его во рту… надо… обхватить губами плотнее… и водить… водить языком по кругу… по самому кончику… и слегка… слегка посасывать… втягивать… как… как будто сосешь конфетку… но нежно…

Пока она это говорила, её собственный сосок, обхваченный губами сына, от ее собственных слов и от прикосновений предательски налился ещё сильнее, став твёрдым и чувствительным до боли, выдавая её вопреки воле. Она чувствовала это и ненавидела своё тело за эту чудовищную, неконтролируемую реакцию.

Том начал двигать языком. Медленно. Механически. Он не чувствовал ничего, кроме стыда и тошноты. Но он делал. Потому что слышал её дыхание. Потому что знал: если остановится — ударят её.

Через минуту — Виктор коснулся его плеча.

— Теперь пососи второй, — сказал он.

Том оторвался. Сосок выскользнул изо рта, его губы были влажными. Он наклонился к левой груди. Его губы нашли сосок сразу, обхватили его. Движения его языка и губ были уже не такими робкими, он делал все как сказала ему мама: водил языком по кончику соска и слегка посасывал его. И он почувствовал, как мамин сосок увеличился и затвердел.

Прошло несколько минут.

Виктор приложил шокер к шее Тома и спросил:

— Ну что, Том? Возбуждены?

Том остановился. Медленно отстранился. Губы блестели. На щеке — следы слюны и слез. Он посмотрел на соски матери. Они были набухшие, тёмно-розовые, твёрдые, как камни. Ареолы — расширены, с ясно видными пупырышками.

— Да, — прошептал он.

— А как ты понял?

— Я… чувствовал… как они… стали… больше… и твердыми.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Ты умный Том и теперь, ты будешь делать это часто.

Кончик холодного стального лезвия скользнул с её груди вниз. Он провёл им по нежной коже между грудями, прочертил линию по плоскому, втянутому от страха животу и остановился у самого начала тёмного, аккуратно подстриженного треугольника волос на её лобке. Лезвие слегка надавило на кожу чуть выше.

— Для кого подстригаешь, шлюха? — спросил Виктор тем же бесстрастным, задумчивым тоном, будто спрашивал о марке краски.

Эмили зажмурилась. Стыд, горячий и тошнотворный, подкатил к горлу. Слёзы текли по ее щекам, смешиваясь с капельками выступившего пота, но ответа не было. Только сдавленный стон вырвался из её горла.

Виктор не стал ждать. Он развернулся и быстрым, точным движением ткнул шокером в спину Тома, прямо между лопаток.

Щелчок-треск. Тело Тома выгнулось, но не упал, застыв в немой судороге.

— Для кого подстригаешь? — повторил Виктор, не повышая голоса.

— Не бей его! — закричала Эмили, её голос сорвался на истерику. — Хватит! Я… для себя! Я подстригаю для себя!

Виктор медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного разочарования.

— Врёшь, — просто сказал он.

Он поднес шокер к шее Тома. Чёрный пластик коснулся кожи под ухом. Том замер, его глаза, полные ужаса, расширились. Он не дышал.

— НЕТ! — рёв Эмили был полон такой первобытной ярости и отчаяния, что, казалось, дрогнул холодный бетон стен. — Для них! Для парней! Доволен?!

Лезвие ножа всё ещё лежало на её лобке, холодное и неумолимое.

— Каких парней? — продолжил свой методичный допрос Виктор, словно и не слышал её крика.

Эмили разрыдалась, её тело бессильно затряслось в ремнях. Она смотрела на сына, на его перекошенное от страха лицо, и слова выходили обрывками, захлёбываясь слезами и стыдом:

— Никаких… Больше никого… Давно… Только… только мечты… Только в голове…

На губах Виктора, впервые за весь этот кошмар, появилось что-то отдалённо напоминающее улыбку. Не злая, не торжествующая. Скорее, удовлетворённая, как у учёного, получившего ожидаемый результат эксперимента.

— Не переживай, — произнёс он тихо, его голос вдруг стал почти утешающим, отчего стало в тысячу раз страшнее. — Твои мечты становятся реальностью.

Виктор схватил Тома за волосы и рывком поставил на колени прямо между разведённых бёдер его матери, так что его лицо оказалось в паре сантиметров от её обнажённой вульвы. Том не закрыл глаза. Он уже знал цену сопротивлению. Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был остекленевшим, пустым, уставившимся в точку где-то на её лобке, но не опускающимся ниже.

Кончик ножа, холодный и полированный, коснулся половых губ Эмили. Он провёл им от лобка вниз раздвигая ее малые половые губы.

— А что же у нас здесь? — спросил Виктор, как учитель у доски.

Эмили вздрогнула всем телом от прикосновения стали. Её дыхание стало частым и поверхностным.

— Промежность… — выдавила она, последняя жалкая попытка сохранить хоть видимость достоинства.

Виктор медленно, с нажимом, провёл кончиком лезвия вверх, по щели между выступающими, малыми половыми губами.

— А точнее? — его голос не изменился.

Эмили замерла. Голова её бессильно опустилась на грудь. Она тихо плакала, слёзы капали на металл кресла. На сопротивление уже не было сил. Стыд прожигал её изнутри, как раскалённая кислота, выжигая всё, что оставалось от её личности. Она знала, что он требует. И знала: если не скажет — ударит его. Снова. И снова. Пока не услышит то, что хочет.

Молчание повисло, густое и тяжёлое. Виктор не стал его прерывать. Он просто поднёс шокер к шее Тома. Электроды холодно коснулись его шеи под ухом.

— Ну… — произнёс он, и в этом одном слове звучала неизбежность.

— Моя… пизда… — выдохнула Эмили, её шёпот был едва слышен, полный такого позора, что казалось, от него можно умереть.

— Громче. Не слышу, — сказал Виктор безразлично.

Она подняла голову. Её глаза, красные от слёз, встретились с пустым, отрешённым взглядом сына, который смотрел сквозь неё. В её взгляде уже не было борьбы, не было ярости. Только сломленная, бездонная покорность и боль.

— Пизда! — крикнула она, и её голос сорвался в истеричный, надрывный фальцет, отскакивая от бетонных стен. — Пизда! Пизда! Моя пизда! Ты это хотел услышать – пизда! Моя пизда!

Она кричала, будто выплёскивая этим словом всю накопленную грязь, весь ужас, всю уничтоженную невинность. И когда её голос смолк, в бункере воцарилась тишина, ещё более пугающая, чем крик.

— И для чего тебе пизда? — с едва слышной усмешкой спросил Виктор.

Эмили дышала часто. Грудь вздымалась. Она смотрела на сына. На его опущенную голову. На его пальцы, впившиеся в бёдра.

— Для… для секса… — прошептала она.

— С кем?

— С… с мужчинами…

— Сколько мужчин ебали твою пизду? — спросил он, всё ещё держа нож между ее половых губ. Голос — ровный, спокойный.

— Не много… — она опустила глаза, голос дрожал.

— Не много — это сколько?

Виктор раздвинул ножом половые губы Эмили и кончик ножа вошёл в ее влагалище.

— Сколько у тебя было мужчин? — повторил он.

— Пять… или шесть… — выдавила она, голос сорвался.

— Врёшь, — сказал он безэмоционально. — Ты ебалась со всеми, кто был готов засунуть член тебе в дырку. С кем угодно. Где угодно. Только бы почувствовать — что твоя дыра хоть кому-то нужна.

Она замотала головой. Слёзы хлынули.

Левой рукой, лёгким, но уверенным движением, Виктор сдвинул капюшон клитора вверх.

Маленький, напряжённый бугорок обнажился. Ярко-розовый, гладкий, под тонкой кожей отчётливо пульсировала кровь. Даже сейчас — скованная страхом, сломленная унижением, — эта часть её тела отзывалась на прикосновение. Плотный, отзывчивый комок плоти жил своей собственной, постыдной жизнью, предавая её волю и стыд.

Кончик холодного, отполированного лезвия коснулся обнажённого, напряжённого бугорка. Он не давил, лишь слегка упёрся в чувствительную плоть, заставив Эмили вздрогнуть всем телом.

— А это? — спросил Виктор, переводя взгляд с её вульвы на её лицо. — Как называется? И зачем нужно?

Эмили зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Слова застряли в горле, смешанные со слезами и тошнотой.

— Это… клитор… — прохрипела она.

— И?

— Для… для… удовольствия…

— Чьего?

— Женского…

— И как же доставить это удовольствие?

Молчание. Эмили молилась, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Она не могла. Не при нём.

Раздался сухой, щелкающий треск. Том, стоявший на коленях, дёрнулся и глухо застонал, уткнувшись лицом в её бедро. Его тело снова сковала короткая, но безумно болезненная судорога.

— Нет! — закричала Эмили, её собственное тело рванулось в ремнях. — Умоляю не трогай его! Не надо!

Она сделала глубокий, прерывистый вдох, глотая слёзы.

— Его… его надо трогать… кончиками пальцев. Сначала легко… круговыми движениями. Или… или вверх-вниз. Потом сильнее. Быстрее. Пока… пока не станет очень чувствительно. Пока всё тело не начнёт…

Она замолчала, не в силах произнести последнее.

— Пока всё тело не начнёт что? — мягко подсказал Виктор.

— Не начнёт содрогаться… — выдавила она, чувствуя, как горит лицо.

— Только пальцами? — Спросил Виктор.

Она знала, что он хочет услышать. И знала, что другого выхода нет. Её голос стал монотонным, плоским, как будто она зачитывала инструкцию по эксплуатации.

— Его можно… взять в рот. Сосать. Нежно, как леденец. Кончиком языка водить по нему по кругу. Или… или обхватить губами и водить языком быстро. Очень быстро.

Каждое слово было похоже на удар хлыста по её душе. Она смотрела в потолок, больше не в силах встретиться взглядом с сыном, чьё горячее, прерывистое дыхание она чувствовала на своей коже.

— А как понять, — спросил Виктор с лёгкой вопросительной интонацией, — что ласкаешь его правильно?

Эмили закрыла глаза. Ей хотелось, просто умереть. Но сын стоял на коленях между её ног, и каждое её промедление могло обернуться для него болью. Она заставила себя говорить.

— Он… — её голос был хриплым от слёз, — он становится твёрже. Наливается. Набухает. Его… его лучше чувствуешь пальцами или языком. Он пульсирует. Выделяется смазка.

Она сделала паузу, глотая воздух. Самое страшное было впереди.

— А женщина… — её голос стал ещё тише. — Она… её дыхание меняется. Становится чаще, глубже. Она может… стонать. Дрожать. Ноги… непроизвольно сжимаются или, наоборот, раздвигаются шире. Её мышцы… внутри… сжимаются сами. Непроизвольно. Её тело как будто тянется навстречу… навстречу тому, кто это делает. Она теряет контроль над звуками, над движениями… Она не может думать ни о чём другом.

— Что стоишь? — обратился Виктор к Тому. Голос — мягкий. Почти отеческий. — Вперёд. Ты же любишь свою мамочку. Так отблагодари её за столь познавательный рассказ.

Том не двинулся. Он стоял на коленях, дрожа, как лист на ветру. Его взгляд был прикован к полу. Он все слышал. Но в его голове что-то отключилось. Все происходило как будто не с ним.

— Нет! — закричала Эмили, голос пронзительный, переходящий в визг. — Он не должен этого делать! Пожалуйста… я сделаю всё! Всё, что скажете! Только не это! Не с сыном! Лучше убей, убей меня, но не заставляй его это делать!

Виктор не ответил. Просто поднёс шокер к затылку Тома.

Том вскрикнул, тело выгнулось, руки разлетелись в стороны. Он упал, но Виктор уже поднял его, схватил за волосы и с силой ткнул его лицом прямо в промежность Эмили.

Том зажмурился, но не мог не почувствовать. Его губы, холодные и дрожащие, с прижались к ее влажной, нежной коже. Запах, знакомый и чужой одновременно, ударил ему в ноздри.

Эмили издала пронзительный, нечеловеческий вопль. Ее тело затряслось в истерических конвульсиях, она рванула руки, привязанные к креслу, казалось, манжеты прорезали кожу до костей. — Нет! Прекрати!

Но Виктор был неумолим, он большим и указательным пальцем свободной руки сдавил ему нос, перекрывая дыхание. Инстинкт сработал мгновенно — рот Тома рефлекторно открылся, чтобы вдохнуть. И Виктор с той же методичностью начал водить его открытым ртом по ее половым губам. Эмили продолжала кричать, но ее крики уже теряли силу, превращаясь в хриплые, безумные завывания.

Время, казалось, растянулось и спрессовалось в один сплошной момент ужаса. Виктор, удовлетворившись результатом, ослабил хватку. Том, почти без сознания от потрясения и нехватки воздуха, рухнул на пол, его тело обмякло, а по подбородку стекала слюна.

Виктор снова поднял Тома, — Теперь сам, нехорошо заставлять родную мамочку ждать, — и приложил шокер к его шее.

Том медленно, как сомнамбула, наклонился вперёд. Его руки легли на ее бедра — чтобы не упасть. Он смотрел на неё. На её лоно. На раскрытые ноги. На маленький, набухший клитор, едва прикрытый капюшоном — тёмно-розовый, как вишня, слегка пульсирующий под кожей.

Он наклонился еще.

Сначала — запах, тот самый новый запах: теплый, глубокий, почти сладковатый мускус, лёгкая кислинка, свежая и резкая, как несладкий йогурт или зеленое яблоко.

Потом — прикосновение.

Он коснулся губами, нижней губой — к верхней части расщелины. Кожа была тёплой. Мягкой. Слегка влажной.

— Лизни, — сказал Виктор.

Том открыл рот. Высунул язык — неуверенно, как будто впервые в жизни. Кончик языка — розовый, влажный, дрожащий — коснулся капюшона клитора.

Лёгкое касание.

Эмили задохнулась. Её тело реагировало. Не по её воле. Просто — физиология. Кровь прилила к малым губам. Они чуть набухли, стали темнее. Клитор под капюшоном пульсировал сильнее. Она сжала зубы, чтобы не стонать.

— Говори ему, — сказал Виктор, обращаясь к ней. — Как правильно.

— Нет… пожалуйста… не заставляйте меня…

Щ-хххххххх!

Удар — по пояснице Тома. Он вскрикнул, но не отстранился. Наоборот — прижался сильнее.

— Говори! — крикнул Виктор.

— Язык… должен быть… мягким… — выдавила Эмили, голос дрожал, но она говорила. — Не кончиком… всей… поверхностью… как… как будто… ласкаешь…

Том послушался. Прижал язык шире. Провёл им по капюшону — от основания к верхушке. Медленно. Без давления.

— Ты… должен… чуть отодвинуть… капюшон… — прошептала она, глаза закрыты. — Чтобы… чтобы коснуться… самой головки…

Том поднял руку, положил на лобок матери, его пальцы мелко дрожали. И большим пальцем — осторожно — отвёл капюшон вверх.

Клитор открылся полностью. Маленький. Твёрдый. Как горошина.

Том посмотрел на него. На это — впервые в жизни. Не на фотографии. В реальности. И сделал то, что говорила мама.

Он прижал язык к головке клитора.

Сначала — лёгкое давление. Потом — круговое движение. Не резко. Не хаотично. Он повторял то, что слышал. Медленно. Ритмично. Его слюна смешалась ее естественной влагой.

Его язык, сначала неуверенный, начал находить свой ритм. Давление стало чуть сильнее. Круговые движения превратились из робких в более уверенные, очерчивая четкий круг вокруг напряженной головки. Он почувствовал, как она пульсирует под его языком, как становится еще тверже, еще чувствительнее. Это было странно и пугающе — ощущать такую реакцию мамы.

Затем инстинкт подтолкнул его дальше. Он перестал просто водить по кругу. Он начал лизать ее вертикально, быстрыми, короткими движениями, от верхушки клитора вниз, к ее входу, и обратно. Каждое такое движение заставляло ее тело вздрагивать, едва заметно, но он чувствовал это своими губами. Его дыхание участилось, горячий воздух обжигал ее кожу.

Он поднял глаза и на секунду встретился с ее взглядом. Ее лицо было залито слезами, губы сжаты в белую от напряжения полоску, но глаза… глаза были полны такой бездонной муки, что он чуть не отпрянул. Но шокер, приставленный к его шее Виктором, и его холодный взгляд где-то сзади, были сильнее.

Том снова опустил голову. На этот раз он обхватил губами не только головку, а всю видимую часть клитора. Он начал сосать ее, мягко, подражая тому, как, как он думал, это должно быть. Одновременно кончик его языка продолжал быструю, настойчивую игру прямо по самой чувствительной верхушке.

И тут тело Эмили ответило ему так явно, что это уже нельзя было игнорировать. Глубокий, сдавленный стон вырвался из ее губ. Ее бедра, закрепленные в стальных упорах, дернулись, пытаясь сомкнуться, но были остановлены ремнями. Из ее влагалища предательски потекла смазка, которую Том тут же почувствовал на своем подбородке. Ее запах — густой, пряный, плотный — ударил Тому в нос. Все ее тело, от кончиков пальцев до дрожащих икр, напряглось в одной сокрушительной, непроизвольной волне.

Эмили издала сдавленный, прерывистый стон — звук, рождённый на стыке невыносимого стыда и чудовищного, предательского физиологического отклика. Из её влагалища, помимо её воли, потекла густая, прозрачная смазка, скользкая и тёплая. Всё её тело на мгновение окаменело в немом спазме, а затем обмякло в ремнях, будто из него вынули стержень. Осталась лишь мелкая, непрекращающаяся дрожь в мышцах, слабое эхо только что пронзившей её судороги.

А Том… Он продолжал сосать ее клитор, даже когда её тело обмякло в кресле, даже когда слёзы хлынули у него самого.

Том уже понял. Виктор молчал. А молчание — это приказ.

— Молодец, — сказал Виктор. Голос — спокойный, даже тёплый. — Смотри, твоя мама кончила. Запомни, что и как ты делал. Теперь ты будешь каждый день сосать ее клиторок.

Том медленно отстранился. Его лицо было мокрым от слез и от маминой смазки. Он не вытер лицо. Просто отполз на коленях на полшага. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Его била дрожь — не от холода, от осознания, что он сделал это, и… мама ответила.

Виктор не дал ему передохнуть.

Он подошёл ближе, опустился на одно колено рядом с креслом. В руке — всё тот же нож.

Он поднёс его к её лону.

Малые губы всё ещё были набухшие и распухшие от возбуждения, тёмно-розовые, слегка дрожащие после оргазма. Виктор осторожно, почти бережно, кончиком лезвия раздвинул их — сначала слева, потом справа. Движение было точным, как у гинеколога.

И открылась щелка — тёплая, влажная, глубокая. Внутри — тёмно-розовая, почти бордовая слизистая, блестящая от обильной смазки. Ниже — влагалище, слегка приоткрытое, как будто ждущее. Оно пульсировало — едва заметно, как губы после поцелуя. Из него сочилась тонкая струйка — густая, перламутровая, с лёгким отблеском.

Виктор провёл лезвием между ее губок — от клитора вниз, до самого входа.

— Ну, — спросил он, смотря на Эмили оценивающим взглядом, — поведай нам, что это? И для чего?

Эмили сидела в кресле, обмякшая, часто дыша, как после бега. Её тело ещё вибрировало от последствий оргазма — мышцы не слушались, руки были как ватные, ноги — тяжёлые. Она знала, что будет, если промолчит.

— Это… — голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Влагалище…

— И?

— Для… для члена…

— Чьего?

— Мужчин… — прохрипела Эмили.

Виктор усмехнулся. Не злобно. Удовлетворённо. Как учитель, услышав неполный, но обнадёживающий ответ.

— А что вытекает из него сейчас? — спросил он, не убирая ножа. Лезвие всё ещё лежало на нижней кромке раскрытых малых губ, где прозрачная, густоватая жидкость стекала тонкой струйкой по внутренней поверхности бедра.

Эмили закрыла глаза. Слёзы хлынули. Она чувствовала это — тепло, влажность, липкость на коже. Её тело предало её. Оно ответило.

— Смазка… — прошептала она.

— Для чего нужна смазка?

— Чтобы… чтобы не было больно… когда… когда член входит…

— А ещё?

— Чтобы… чтобы было приятно…

Виктор кивнул.

Он отложил нож на край кресла. Медленно, поднёс правую руку к её лону. Два пальца — указательный и средний раздвинули ее малые половые губы. И — вошли. Не резко. Глубоко.

Эмили вскрикнула — не от боли, а от того, что её тело приняло их. Оно было разогрето, раскрыто, готово. Пальцы скользнули внутрь легко, почти без сопротивления. Он повёл ими по стенкам — вверх, вниз, по кругу — собирая смазку, густую, тягучую, с едва уловимым сладковато-солёным запахом.

Когда он вынул пальцы, они блестели. Прозрачные, с перламутровым отливом, покрытые тонкой плёнкой её влаги.

Он поднёс их к лицу Тома.

— Оближи, — сказал он.

Том замер. Ступор, тяжёлый и плотный, как свинец, сковал его. Его взгляд упал на блестящие, влажные пальцы. Он знал. Он понимал. Все в нем сжалось в ледяной комок осознания: это взято из нее, из мамы. Из той самой влажной, темной, дырочки, к которой его только что принудили прикоснуться. Ужас не пришел волной — он накрыл его целиком, мгновенно и беззвучно, превратив в каменную статую с пустыми, остекленевшими глазами. Он не видел пальцев, он видел пропасть, разверзшуюся прямо перед ним, и понимал, что следующий шаг в нее — неизбежен.

Щ-хххххххх!

Удар — по внутренней стороне бедра Эмили. Туда, где кожа тоньше, где нервы ближе к поверхности. Она завизжала — пронзительно, как раненое животное. Тело её выгнулось в кресле, ремни впились в плоть до крови, ноги дёрнулись в подпорках.

Том не мог это вынести, он открыл рот и Виктор вставил пальцы. Оба. Глубоко.

Том задохнулся. Вкус ударил — сильнее, чем раньше. Это был концентрированный вкус его мамы: женский, плотный, с лёгкой кислинкой, как спелая слива, и металлическим привкусом.

Виктор вынул пальцы.

Потом — медленно, почти ласково — провёл ими по губам Тома. Размазал смазку по верхней, потом по нижней губе, по щекам, по лбу. Том не сопротивлялся. Он просто стоял на коленях, с открытым ртом, закрытыми глазами, и с лицом, покрытым её смазкой.

— Попробуй на вкус свою мамочку, — сказал Виктор, голос мягкий, почти нежный. — Она так старалась ради тебя.

Том не ответил. Он медленно, как во сне, провёл языком по губам.

— Зачем вы это делаете с нами?! — вырвалось у Эмили, голос её сорвался в хриплый, надорванный крик. — Он же мой сын! Зачем?! Зачем?!

Она плакала громко, навзрыд, её грудь вздрагивала, голова моталась из стороны в сторону, будто пыталась вырваться из этого мгновения. Её тело всё ещё пульсировало от оргазма, влагалище сокращалось в пустоте, малые губы блестели от смеси смазки, слюны — открытые, набухшие, готовые. Она чувствовала это. И ненавидела себя за это.

Виктор молча опустил взгляд ниже — к Тому. Том стоял на коленях, дрожа, с опущенной головой. Его руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки.

Он шагнул вперёд, протянул руку — и пальцем указал.

— Он уже не ребёнок! — усмехнулся он. — Да он хочет тебя. Посмотри, как у него стоит член.

И это была правда.

Несмотря на возраст, несмотря на хрупкое сложение — у Тома был член около 13 с небольшим сантиметров — тонкий, но плотный, немного изгибающийся к верху. Кожа на нём была натянута, головка — полностью обнажённая, розовая, блестящая от прозрачной капли предсеменной жидкости. Он стоял твёрдо, пульсируя с каждым ударом сердца, дрожа от напряжения — не только физического, но нервного, как натянутая струна.

— Ты только посмотри, — продолжил Виктор, голос стал мягче, почти ласковым, — твоя мамочка вся течёт. Так хочет ощутить член в своей пизде. Давай. Поднимайся. И порадуй мамочку.

— Нет! — закричала Эмили. — Не надо! Умоляю! Только не он! Он не должен! Он мой сын! Это грех! Это… это убьёт его!

— Нет, наоборот — спокойно возразил Виктор. — Это сделает его мужчиной.

Он подошёл к Тому. Взял его за плечи. Поднял. Том не сопротивлялся — сил не было. Он стоял, дрожа, с прижатыми к животу руками, губы шевелились, но слов не было.

Виктор мягко, почти бережно, отвёл его руки в стороны.

Потом — взял в руку его член. Пальцы сжались вокруг ствола — тёплого, пульсирующего, живого.

— Смотри, — сказал он. — Видишь? Вот вход. Ты уже там был.

Он направил кончик члена Тома к её раскрытому лону.

— Только посмотри, как течет пизденка твоей мамы, как она хочет ощутить твой член внутри, — прошептал на ухо Тому Виктор.

Виктор провел его членом между малых половых губ матери — набухших, дрожащих, мокрых ее смазки.

Эмили ощутила, как кончик члена сына коснулся ее входа. Она задохнулась. Её тело сжалось — не от страха. От рефлекса. Влагалище сократилось, как будто узнало.

— Неееет… — прошептала она. — Пожалуйста… не… не сейчас… я не готова…

— Готова, — сказал Виктор. — Ты всегда была готова.

Он надавил.

И член сына вошёл в маму.

Сначала — головка. Легко. Без сопротивления. Её тело приняло его, как замок принимает ключ. Малые губы обхватили ствол, головка почти вошла в дырочку.

— Ещё, — сказал Виктор.

Он сжал ладонью ягодицы Тома — и надавил вперёд.

Член вошёл глубже.

Том задохнулся. Его мир сузился до одного ощущения — там, внизу живота, где начиналось нечто немыслимое.

Его головка скользнула по набухшим, сочащимся смазкой губам матери — странное, обжигающе интимное прикосновение кожа к коже. А потом… он вошел.

Это был не резкий прорыв, а медленное, но неостановимое погружение в плотную, горячую и скользкую плоть. Его член, тугой и напряженный, встретил сопротивление, но лишь на долю секунды. Следом на него хлынула волна влажной, обволакивающей теплоты. Влагалище Эмили, разогретое, насильственным возбуждением, приняло его с необыкновенной легкостью.

Том чувствовал, как гладкие, влажные стенки маминого влагалища, обхватили его со всех сторон, были такими податливыми и в то же время упругими. Они не просто окружали его член — они обжимали, плотно прилегая. Том ощутил, как мамино влагалище, все еще пульсирующее от недавнего оргазма, непроизвольно сжалась. Это был короткий, судорожный, но невероятно сильный захват — глубокая, сжимающая волна, которая прошла по всей длине его члена, заставив его яички подтянуться, и вызвавшая внизу его живота необычайно сильное ощущение наслаждения. Стенки не просто были скользкими от смазки — они были живыми, они дышали, пульсировали вокруг его члена, и каждая такая пульсация вызывала первобытные инстинкты, ему не нужно было говорить, что он должен делать, его тело знало само. Член будто набух еще сильнее.

И том полностью вошел в маму — до самого основания. Его лобок прижался к её лобку. Чёрные волосы матери — аккуратно подстриженные — коснулись его кожи. Его член — весь, до основания — исчез внутри неё.

Эмили закричала. Не от боли. От того, что её влагалище пульсировало вокруг его члена — ритмично, как сердце, с такой силой, что он чувствовал каждое сокращение. Малые губы прилипли к его лобку. Из неё хлынула новая волна смазки — густая, тёплая, обволакивающая, стекающая по ее промежности и его бёдрам.

Виктор убрал руку.

— Видишь? — сказал он. — Ничего сложного. Ты просто вернулся в свою маму.

Виктор схватил Тома за бёдра — ладони легли плотно, и пальцы впились в мягкую плоть, как тиски. Он не толкал. Он направлял.

— Двигайся, — сказал он. — Медленно. Вперёд-назад. Как будто… качаешься на волнах.

И он начал.

Сначала — лёгкое движение назад. Член Тома почти вышел из неё. Малые половые губы, всё ещё набухшие, дрожащие, обхватили член сына, не желая отпускать, оставляя на коже тонкую, прозрачную нить.

Потом — вперёд. Член вошёл — глубоко, плотно, до самого основания.

Шлёп — лобок Тома ударил по лобку матери.

Эмили вскрикнула. Не от боли. От ощущения — что он снова внутри, полностью, без остатка. Её влагалище сжималось вокруг него — сериями: сжалось — отпустило — сжалось сильнее. Каждое сокращение всасывало его глубже, как будто тело знало — это член её сына, и оно не хотело его отпускать.

— Сильнее, — сказал Виктор.

Том увеличил амплитуду.

Теперь член Тома почти полностью выходил из влагалища матери и затем снова входил до упора.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Смазка хлынула волной — уже не прозрачная, а мутноватая, с перламутровым отливом, стекающая по промежности Эмили, капающая на пол. Малые губы — тёмно-розовые, распухшие — колыхались при каждом движении, то смыкаясь вокруг ствола, то раскрываясь, обнажая вход, из которого сочилась влага.

Тело Тома двигалось само, повинуясь древним инстинктам. Вдруг он вдавил себя — резко, отчаянно, как будто пытался полностью сам войти в маму. Он задохнулся. Его тело застыло. Член пульсировал — раз, два, три — коротко, судорожно. Из него вырвалась струйка — не мощный фонтан, как у взрослого, а тонкая, почти прозрачная струйка. Она хлынула внутрь — глубоко внутрь мамы, прямо туда, где когда-то началась его жизнь. Том застонал — коротко, хрипло, как раненый зверёк. Его ноги подкосились. Он едва не упал, но Виктор удержал его за бёдра. Том кончил.

— Видишь? — усмехнулся Виктор. — Ты вернулся.

Глава 4. Трио.

Виктор отвёл Тома к скамейке — тяжёлой, железной, с проушинами по углам и мягким, но твёрдым покрытием из медицинского винила. Том шёл, как сомнамбула: ноги подкашивались, взгляд — пустой, в глазах — только тень того, кем он был ещё утром. Виктор уложил его на спину. Он не сопротивлялся. Только дрожало — мелкой, непрекращающейся дрожью, как у щенка после удара.

— Руки над головой, — приказал он.

Том поднял руки. Виктор защёлкнул наручники на запястьях, продел ремни через верхние проушины и стянул их так, что плечи Тома прижались к скамье, локти — развёрнуты в стороны. Потом — ноги: лодыжки в ремни к проушинам снизу. Том лежал теперь как на операционном столе: распятый, открытый, беззащитный.

Виктор подошёл к Эмили. Отстегнул ремни на кресле. Она чуть не упала — её тело всё ещё дрожало от последствий оргазма, мышцы были напряжены, влагалище сокращалось, из него сочилась тонкая струйка — смесь её смазки, спермы ее сына. Она попыталась встать. Но ноги не слушались. Слишком много адреналина, слишком много боли, слишком много стыда.

— Вставай, — сказал Виктор.

Она не смогла.

Он взял её за плечи — и потащил. Не грубо, но без жалости. Дотащив до скамейки, сказал:

— Ложись на него, — сказал он. — В 69.

Эмили замотала головой.

— Нет… пожалуйста… не так… не так…

Щ-хххххххх!

Шокер — в живот Тому. Он выгнулся, вскрикнул, пальцы сжались в кулаки.

Щ-хххххххх!

Шокер — в её бедро, в ту же точку, что и раньше. Эмили закричала — и сама переступила через сына. Она буквально упала на него. Бедрами — к его голове. Головой — к его бёдрам. Так, как и велел Виктор — в позу 69.

Её раскрытая пизда — мокрая, набухшая, дрожащая — оказалась точно над его лицом. Буквально в паре сантиметров. Он чувствовал её тепло, её запах — густой, сладковато-солёный, с лёгкой кислинкой, как перезревший инжир. Малые губы, тёмно-розовые, блестели от ее смазки и его спермы. Влагалище слегка пульсировало, выделяя свежую порцию влаги — прозрачной, липкой, блестящей.

А его член — только что кончивший, но уже снова напрягающийся от близости — оказался у её губ.

Виктор быстро закрепил её. Руки — к нижним проушинам, у ног Тома. Ремни — не туго, но и без люфта. Ноги — к верхним проушинам, у его головы, колени согнуты, бёдра раскрыты, так что её лоно было точно над его ртом, как спелый плод над жаждущими губами.

Он отступил на шаг.

— Лижи мамину пизду, — приказал он Тому. — И ты, — он посмотрел на Эмили, — соси член сына. Выполняй наконец свой материнский долг.

Том не шевелился. Виктор не стал ждать. Он наклонился, взял его голову за волосы и вдавил в пизду Эмили. Губы коснулись малых губ матери. Виктор приставил шокер к шее Тома. Том инстинктивно открыл рот. И лизнул. Он уже не стал сопротивляться. Язык — сначала неуверенно, потом — с нарастающей жадностью — прошёл по всей длине ее щелки: от клитора вверх, между губок к дырочке — туда, откуда сочилась влага, где пульсировала жизнь. Он лизал, потом снова обхватил клитор губами и стал сосать, одновременно двигая кончиком языка по головке из стороны в сторону.

А Эмили…

Она смотрела на член сына. Его плоть, всё ещё пульсирующей от недавнего оргазма. На каплю — уже не прозрачную, а молочно-белую, густую, с едва уловимым перламутром — на самой головке.

Она уже не плакала. Просто открыла рот. И взяла его в себя. Сначала — только головку. Мягко. Губы сомкнулись вокруг неё, как кольцо. Язык — тут же прижался к уретре, лизнул каплю. Вкус был неожиданным: не горький, не кислый — сладковатый, как тёплое молоко с мёдом, с лёгким металлическим оттенком.

Потом — глубже. Она опустила голову. Член вошёл в её рот на половину, Потом — полностью. Она начала сосать. Медленно. Ритмично. Не как шлюха. Как мать, которая отдаётся, чтобы спасти.

Её губы двигались вверх-вниз, языком — кругами по стволу, по головке.

А Том…

Он просто отдался своим инстинктам, сегодня было слишком много боли, он больше не хотел, не мог сопротивляться. Он лизал — как лизал до этого: кругами, всасывая, вводя языком глубоко между малыми половыми губами матери, нащупывая клитор, облизывая его, как конфету. Его пальцы, прикованные к скамье, сжались в кулаки. Дыхание участилось.

Из неё снова потекла влага — густая, тёплая, с перламутровым отливом. Она капала ему на щёки, на нос, стекала в рот. Он глотал.

А она сосала — глубоко, ритмично, не останавливаясь ни на мгновение. Её губы, влажные от слюны и его спермы, скользили по его члену в том же темпе, в каком его язык двигался внутри неё. Растрёпанные волосы рассыпались по его бёдрам, щекоча кожу, и всё её тело покачивалось в едином, неразрывном ритме, каждое движение его языка отзывалось движением её губ.

Виктор отошёл к стене. Присел на стул. Сложил руки на груди и смотрел.

Тишину бункера нарушал лишь ровный гул вентиляции да хлюпающие, влажные звуки двух тел, соединённых в этом неестественном, унизительном слиянии. Эмили, сквозь спазмы рыданий, продолжала сосать член сына, её движения стали монотонными, как у автомата. Том, с закрытыми глазами, вылизывал мать — уже не сопротивляясь, не думая, просто повинуясь, потому что сил на протест не осталось.

На губах Виктора заиграла довольная, торжествующая улыбка. Он смотрел на них с тем же чувством глубокого удовлетворения, с каким скульптор смотрит на только что законченную скульптуру.

— Вот она, — сказал он, в его голосе слышалось возбуждение, — настоящая любовь мамы и сына.

Он встал. Подошёл к скамейке, и его движения были лишены всякой спешки — лишь холодная, методичная целеустремлённость. Он расстегнул ремень, снял брюки одним плавным движением, аккуратно сложил и положил на стул. Его обнажённое тело казалось высеченным из мрамора — мощное, лишённое лишнего жира, жилистое. А между ног уже стоял, напрягшись в полную меру, его член. Он был огромен — толстый, с выраженной пульсацией под тонкой кожей, пронизанной сеткой синеватых вен. Головка, багрово-лиловая от прилива крови, была глянцево-влажной, слегка вздрагивала в такт биению сердца.

Виктор переступил через скамью — ловко, как хищник, наступающий на добычу — и оказался за спиной Эмили. Его руки легли на её бёдра, пальцы впились в мягкую плоть её ягодиц, с силой раздвигая их в стороны. Её пизда, всё ещё влажная, растянутая, слегка приоткрытая после члена её сына. Из неё сочилась густая, мутная смесь смазки и спермы Тома.

Он направил головку своего члена к её входу. Тёплое, влажное прикосновение её плоти к его напряжённой головке заставило его на мгновение закрыть глаза. Его член пульсировал, требуя продолжения.

— Ну что шлюха, принимай своего хозяина, — холодно сказал он и, не дожидаясь ответа, вошел в нее одним мощным движением.

Головка легко раздвинула набухшие, скользкие губы и погрузилась внутрь — в тесноту, жар и влажную, пульсирующую плоть. Он не остановился. Мощным толчком бёдер он протолкнул член глубже, растягивая её изнутри, чувствуя, как каждый миллиметр его члена встречает упругое, живое сопротивление стенок, сжимающихся вокруг него в попытке принять эту чужую, грубую плоть. Он вошёл до самого основания — до упора, так что его лобок с силой вдавился в её ягодицы, а тяжёлые яйца шлёпнулись о внутреннюю поверхность её бёдер, задев лицо Тома.

Она вся содрогнулась, издав сдавленный, хриплый крик. Её влагалище, ещё не отошедшее от предыдущего проникновения, судорожно сжалось вокруг члена, пульсируя в тщетной попытке приспособиться к этому новому, гораздо более крупному вторжению. Он чувствовал, как её внутренности — горячие, обжигающие, живые — плотно облегают каждый сантиметр его члена, ритмично сжимаясь в такт её сбившемуся дыханию.

Он замер на секунду, наслаждаясь ощущением абсолютного владения, тотального заполнения её самого сокровенного пространства. Затем он медленно вытащил член почти полностью, оставив внутри лишь кончик головки, и так же медленно, с нарочитой демонстративностью, снова вогнал его на всю длину, доводя глухой стон в её горле до нового, высокого, срывающегося вскрика.

— Не отвлекайся, — прохрипел Виктор, не замедляя движения. — Соси член сына. Если выпустишь изо рта — Том получит шокером в шею.

Она задрожала. Губы сжались вокруг члена Тома сильнее. Начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, старательно, понимая, что это было условием его выживания.

— А ты, — обратился Виктор к Тому, — продолжай лизать клитор мамочки. Ни на секунду не останавливайся.

Том закрыл глаза. Он облизывал клитор круговыми движениями, как делал перед этим. Он чувствовал, как её тело пульсирует — не только от его языка, но и от каждого толчка Виктора, который врывался в неё сзади, с силой, с глухим шлепком бедер о попу его мамы. Яички — тяжёлые, набухшие — били Тома по лицу. Том попытался отстраниться, выключиться. Но Виктор каким-то внутренним чутьём уловил это и сказал.

— Открой глаза, — приказал он. — Смотри и запоминай.

Этого уже было достаточно. Том повиновался. И увидел. Член. Огромный, непохожий на его собственный. Он был толстым, пугающе толстым — таким, что, казалось, физически не мог поместиться внутрь. Ствол был тёмно-розовым, с выраженной сеткой синеватых, набухших вен, которые пульсировали под кожей, как живые корни. Головка, уже коснувшаяся входа во влагалище его мамы, была багрово-лиловой, массивной и влажной. Каждый раз, когда Виктор двигался, этот член казался Тому живым, чудовищным существом, пульсирующим неистовой, звериной энергией.

Том видел момент входа. Сначала кончик головки, мокрый и блестящий, упёрся в растянутые, розовые губы мамы. Потом — Виктор двинул бёдрами вперёд. И этот толстый, тёмный член начал медленно, но неумолимо исчезать в ней. Том видел, как малые половые губы матери, ещё влажные от его языка и спермы, растягивались, облегая входящую плоть, становясь тонкой, блестящей плёнкой вокруг чужого ствола. Они казались такими тонкими по сравнению с этим монстром. Член входил с лёгким, влажным звуком, сантиметр за сантиметром и её тело принимало его, пока, наконец, огромные яйца Виктора не прижались к её промежности, а основание члена не скрылось внутри полностью. Из уголков её щели, по бокам от вошедшего ствола, выступили крошечные капли её смазки, смешанной с чем-то белым — его собственной спермой.

А потом Виктор начал двигаться назад. Член медленно выходил из неё — блестящий, покрытый густым слоем её смазки, облепившей его кожу глянцевой плёнкой, сквозь которую проступали вздутые вены. Он выскальзывал плавно, сантиметр за сантиметром. Её растянутая, влажная дырочка, казалось, не хотела отпускать захватчика, сжимаясь вокруг уходящей плоти. Тёмно-бордовые малые губы матери, набухшие и влажные, обхватывали член Виктора в последнем, влажном поцелуе. И наконец показалась головка — блестящая, будто покрытая лаком.

И снова — вход. Этот блестящий, покрытый её смазкой монстр снова погружался в неё, заставляя её тело вздрагивать, а из её горла вырывался приглушённый хриплый звук. Том продолжал лизать клитор мамы.

Том не мог оторвать глаз. Его собственный член, предательски набух еще сильнее во рту матери. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать, только стал сильнее и быстрее лизать клитор мамы.

Член Виктора двигался внутри неё, уже как разъярённый таран, выбивающий последние остатки воли и сопротивления. Ритм стал яростным, неистовым. Теперь это были не методичные толчки, а непрерывная, ярость. Звуки — шлепки кожи о кожу, хлюпанье растянутой плоти — слились в один животный гул, заполнивший бетонный зал.

Вдруг Виктор замер. Его тело окаменело в высшей точке напряжения. Мышцы спины и ягодиц вздулись каменными глыбами под кожей. Лицо, всегда спокойное, исказила гримаса глубокого, первобытного сосредоточения. Руки, впившиеся в бёдра Эмили, сжали плоть до боли.

— Это тебе, шлюха — его голос, всегда ровный, сорвался на низкий, звериный рык.

Том, застывший в ужасе, видел всё. Видел, как тело Виктора вздрагивает в серии мощных, пульсирующих толчков. Видел, как основание его члена, плотно прижатое к промежности матери, будто набухает ещё больше. И он почти мог представить, как горячая, густая струя бьют куда-то глубоко внутрь мамы.

Потом Виктор с глубоким, удовлетворённым выдохом расслабился. Его хватка на бёдрах Эмили ослабла. Он медленно, не спеша, вытащил свой член.

Густая, белая сперма Виктора, смешанная с её смазкой и, возможно, остатками его, Тома, спермы, вылилась из ее влагалища прямо на лицо Тома, на верхнюю губу, нос, щеки, закрытые веки. Том боялся пошевелиться, зная, что Виктор смотрит на него, и, если пошевелится — получит удар. Он продолжал механически лизать клитор матери, а сперма все еще вытекала из влагалища матери.

Виктор некоторое время наблюдал за ними. Потом наклонился к Тому, больно схватил его за волосы и ткнул лицом в пизду матери.

— Вылижи пизду мамы начисто, это теперь твоя обязанность, поддерживать пизду мамы чистой и готовой к ебле.

Том лежал, парализованный. Он не мог пошевелиться, не мог даже думать. Он просто хотел умереть.

Тогда Виктор обошел скамью и подошел к нему с другой стороны. Том почувствовал, как контакты шокера, вдавились в его мошонку.

— Скажи сыну, чтобы он вылизал твою пизду, — обратился Виктор к Эмили, его голос был спокоен, как будто он диктовал список покупок. — Иначе поджарю его яйца прямо у тебя на глазах. А потом скормлю их тебе.

Она уже не могла сопротивляться. Остался только животный, примитивный инстинкт — подчиниться, чтобы остановить боль.

— Том… — прошептала она. — Пожалуйста… вылижи… вылижи меня… Сделай это… Сделай то, что он говорит… Прошу тебя…

Том медленно приподнял голову, высунул язык, дотронулся его кончиком до припухших половых губ матери и стал лизать. Сначала движения были механическими, робкими — лишь бы не было боли. Язык скользил по горячим, влажным складкам, собирая вытекающую из её отверстия сперму Виктора, смешанную с её собственной смазкой. Тёплый, солоноватый вкус заполнял рот, вызывая тошноту, но он продолжал, боясь остановиться. Он пытался отрешиться. Вспомнить дом, школу, солнечный свет на асфальте, всё, что было до этой бетонной могилы. Но мозг отказывался выдавать картинки. Вместо них был только этот вкус и этот запах.

Это был густой, щелочной, тяжелый запах и привкус чужой спермы. Спермы Виктора. Он был резким и доминирующим. Том чувствовал его вязкую, тягучую текстуру. Но под ним, сквозь эту чуждую горечь, проступало другое — знакомое — сладковато-солёный, глубокий мускусный оттенок маминой смазки.

Этот коктейль из жидкостей был отвратителен. Он вызывал рвотный спазм где-то глубоко в горле. Том глотал слюну, пытаясь смыть его, но вкус лишь распространялся, въедался.

Однако тело жило своей жизнью. С каждой минутой его движения, поначалу робкие и вымученные, становились… увереннее. Не осознанно. Инстинктивно.

Вместо быстрых, стыдливых движений язык начал скользить целенаправленно. Он провёл им по её половым губам — длинным, мясистым, тёмно-розовым, припухшим от возбуждения. Кончик языка прошёлся по их внутренней стороне, собирая густую, тягучую влагу. Потом скользнул в ложбинку между ними, туда, где жар и влажность ощущались сильнее всего.

Здесь, у самого входа, смесь жидкостей была гуще, горячее. Его язык, как будто против его воли, раздвинул её набухшие малые губы шире. Кончик проник внутрь ее дырочки — совсем чуть-чуть. Ощутил горячую, скользкую слизистую, всё ещё пульсирующую, всё ещё выделяющую соки. Вкус здесь был концентрированным. Горечь спермы Виктора смешивалась со сладковатым привкусом маминого возбуждения — того самого предательского возбуждения, что не угасло, а даже наоборот, такое ощущение, что усиливалось.

Том застонал, но звук застрял у него в горле. Его собственное дыхание стало частым и горячим. Он ненавидел себя за это. Ненавидел своё тело, которое откликалось. Но он не мог остановиться. Ритм задавали не его мысли, а что-то глубинное, животное, пробуждённое болью, страхом и этими самым вкусом.

Виктор повернулся к Эмили. Посмотрел на нее холодным оценивающим взглядом.

— А ты, — его тон стал ледяным. — Продолжай сосать член сына. И не вздумай остановиться, пока я не прикажу тебе. Если я увижу, что вы прекратили хоть на секунду — получите. Он — по яйцам. Ты — по клитору. И не надейтесь меня обмануть. — Он медленно обвёл взглядом голые бетонные стены, где в углах, под потолком, чёрными безликими точками смотрели объективы камер. — Здесь везде камеры.

Сказав это, Виктор развернулся и направился к массивной двери бункера. Звук его шагов гулко разносился под бетонными сводами, отражаясь от стен. Он не оглянулся. Не проверил, подчинятся ли они. Он знал.

Гидравлика зашипела. Массивная стальная дверь медленно, неумолимо поползла вбок, открывая проход.

— Наслаждайтесь обществом друг друга, — бросил он через плечо, и его фигура скрылась в проёме.

Последним, что они увидели, была его прямая спина, исчезающая в тёмном проёме. Гидравлика зашипела. Массивная дверь закрылась — глухо, окончательно, как дверца сейфа, запечатывающая слиток в подземном хранилище. Щёлкнул замок. Звук был сухим, металлическим и невероятно громким в оглушительной внезапной тишине.

В бункере повисла тишина, нарушаемая только ровным, навязчивым гудением вентиляции — ровным, как пульс самой тюрьмы. Теперь это был единственный звук их мира. И под этот мерный, безжизненный гул, в полной изоляции, начался их новый цикл существования — язык сына, послушно вылизывающий мать, и губы матери, обхватывающие член её сына.

Эмили сосала член сына и все прокручивала в голове момент похищения. "Том захотел в туалет, можно было проехать до ближайшей заправки, зачем я выключила двигатель. Почему поверила ему? Он был слишком чист. Слишком вежлив. Слишком… идеален. Как картинка в журнале. А в жизни так не бывает. Только в мышеловках."

Она вспомнила — как смотрела на его микроавтобус. "Наверное строитель", — подумала я. "И он выглядел так надежно, слишком надежно, слишком вежливо, слишком спокойно"

Она прокручивала в голове всё заново и заново:

"Надо было бежать, и звонить 911, может успела бы добежать до зоны приема и вызвать. Можно было сказать — спасибо, не надо, — остановился ли бы он тогда? Или испугался бы тащить нас в машину через дорогу. Можно было… можно было… можно было…"

И снова мысль: "он все просчитал заранее. Он знал, что она мать. Что она не побежит, пока сын рядом. Что она согласится на всё, лишь бы его не тронули. И он знал, что делал. Он был готов"

Мозг Эмили бился как раненая птица в клетке: "Теперь — выход? Камеры в каждом углу. Бетонные стены, пол потолок, наверное, глубоко под землей. Сейфовая дверь. Везде камеры — все видно и, наверное, все записывается. Даже если бы мы попытались как-то освободиться — он увидит. Он вернётся. И тогда…"

Она вспомнила его взгляд — когда Том сосал её клитор. Не похоть. Научный интерес. Как у биолога, наблюдающего за размножающимися животными. "Он не хочет нас убить. Он хочет нас использовать."

Она закрыла глаза. И сосала. Потому что другого выбора нет. Потому что он смотрит. Потому что он вернётся. И пока она сосёт — Том жив.

Том лизал с закрытыми глазами. Он тоже видел камеры и знал, что за ними следят за каждым их движением. И если он остановится — ударят её. Сначала. Потом — его. Потом — снова её. И так, пока мама не закричит "Делай то, что он говорит!"

Зашипела гидравлика — тихо, но неотвратимо, как дыхание зверя. Тяжёлая стальная дверь бункера медленно отворилась, и Виктор вошёл. В руках — поднос. На нём — две миски: металлические, глубокие, без ручек. В них — тушёная говядина с рисом. Еда пахла домом. Тёплым, уютным, нормальным домом. Он поставил поднос прямо на матрас в нише — аккуратно, чтобы не опрокинуть.

Эмили и Том всё ещё лежали на скамье в позе 69. Ее губы были всё ещё сомкнуты вокруг его члена. Его язык всё ещё между малыми половыми губами матери. Они не останавливались. Ни на секунду. Ни на миг. Они знали: камеры видят всё.

Виктор подошёл. Остановился в полуметре. Иронично усмехнулся.

— Сынок вылизывает пизду, из которой появился на свет, а мамочка сосет его член, который недавно спустил сперму в ее пизду — сказал он. — Как же это мило.

Он потянулся к ремням. Освободил их — сначала Эмили, потом Тома. Движения были плавными, почти заботливыми.

— Давайте, быстро в камеру. Ужин готов.

Эмили попыталась встать, но ноги отказались подчиняться. Мышцы, проведшие часы в неестественном напряжении, дрожали мелкой, противной дрожью, колени подкашивались при малейшей попытке перенести вес. Она сделала один неуверенный шаг, второй — и вдруг пол ушёл из-под ног. Она рухнула вперёд, лицом в холодный бетон. Ладони успели встретить удар, смягчили падение, но всё равно из груди вырвался не крик — только сдавленный, сиплый выдох, больше похожий на всхлип.

Том подошёл к ней, шатаясь, как пьяный. Его движения были неуклюжими, замедленными — тело тоже не слушалось после того, что они пережили. Он протянул руку, помог ей подняться. И тут же отдёрнул, словно он обжёгся. Они оба замерли на мгновение, не глядя друг на друга, а потом, не сговариваясь, медленно, пошатываясь, побрели в сторону открытой ниши.

Они вошли внутрь. Сели на тонкий, продавленный матрас, привалившись спинами к холодной бетонной стене. Между ними оставалось несколько сантиметров — они не касались друг друга, но и не отодвигались. Сидели молча, глядя в пустоту перед собой, в бетонный пол.

Вдруг Эмили подняла голову и посмотрела на Виктора, всё ещё стоящего у входа. В её взгляде не было мольбы. Не было надежды. Только бесконечная, глухая усталость и последний, почти угасший уголёк человеческого достоинства.

— Дай нам, пожалуйста… одежду.

Виктор расхохотался.

Не злобно. Не саркастично. По-настоящему. Громко. Так, что эхо отразилось от стен бункера.

— Одежду? — переспросил он, вытирая выступившую от смеха слезу. — Милая… она вам больше никогда в жизни не понадобится эта одежда.

Он подошёл к шкафу. Открыл дверцу. Вынул что-то — чёрное, компактное. Бросил на матрас. Это был триммер.

— А вот то, что вам понадобится, — сказал он, обращаясь к Эмили. — Завтра что бы этой волосни у тебя не было. Ни на лобке. Ни на пизде. Ни под мышками. Ни на ногах. Нигде. Брить тебя должен сын. Ты не имеешь права сама удалять себе волосы. Так что — учи его.

Виктор сделал паузу. Голос стал тише, острее.

— Если завтра на твоём теле останутся волоски… — он усмехнулся, — твой сыночек получит шокером по яйцам столько раз, сколько волосков я насчитаю.

Он развернулся, будто вспомнив что-то важное, и направился к шкафу. Открыл пластиковую коробку с синим крестом: внутри всё было разложено с хирургической аккуратностью — стерильные упаковки, ампулы в индивидуальных ячейках, шприцы. Взял шприц на 5 мл, извлёк ампулу — прозрачная, чуть маслянистая жидкость отливала янтарём. Набирал он спокойно, пальцы двигались уверенно, без малейшей дрожи. Выдавил воздух одной рукой — так ловко, будто проработал медсестрой двадцать лет. Затем вернулся к ним в нишу.

Эмили увидела шприц в руке Виктора и сработал материнский инстинкт.

— НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! — вырвалось из неё.

Она вскочила. Не думая. Не оценивая силы. Просто бросилась вперёд — голая, дрожащая, с перекошенным лицом, с глазами, полными ярости, целясь в его руку, чтобы выбить шприц, чтобы вырвать его, разбить, уничтожить.

Виктор даже не удивился. Просто отреагировал. Левый кулак — врезался ей точно в солнечное сплетение. Эмили отлетела, ударилась о бетонную стену и рухнула на матрас, свернулась калачиком, руки прижала к животу, она пыталась ртом хватать воздух. Ее тело тряслось в спазмах. Глаза закатились.

Виктор был уже рядом с Томом. Он схватил его за плечи, резко перевернул на живот — лицо уткнулось в матрас. Виктор прижал его коленом к матрасу. Том не сопротивлялся. Он знал, бороться — значит будет больнее. Виктор протер кожу на ягодице ваткой со спиртом. И быстрым и точным движением он вогнал иглу в тело Тома и сделал укол.

Том вскрикнул. Его тело дёрнулось, но колено надежно прижимало его к матрасу.

Эмили наконец сделала первый судорожный вдох — грудную клетку разорвало болью, но лёгкие наполнились воздухом. Она с хрипом выдохнула, закашлялась, почувствовала во рту привкус крови от прикушенной щеки. Перед глазами всё ещё плыло, но она сфокусировала взгляд на сыне, на игле, уже выходящей из его тела.

— Что ты ему вколол?! — прохрипела она, голос её был рваным, сдавленным, но в нём звенела та же ярость, что гнала её в атаку минуту назад.

Виктор вынул иглу. Приложил салфетку. Крошечная капля крови проступила на коже.

— Ничего особенного, — спокойно ответил он, — просто немного тестостерона. Чтобы его дружок заработал в полную силу.

Эмили закричала. Она попыталась подняться — и снова согнулась, хватаясь за живот.

— Это же гормоны! — выдавила она, слёзы хлынули. — Ты убьёшь его этим! Это… это опасно! Это уничтожит его!

Виктор усмехнулся, не злобно, снисходительно.

— Нет-нет, — поверь, ты ещё скажешь спасибо за эти уколы.

Виктор закрыл решетку в их камеру, подошёл к двери. Остановился. Не оборачиваясь, тихо, добавил:

— Если завтра увижу хоть один волосок на твоём теле — твой сыночек получит шокером по яйцам и просто поверь, такого крика и таких конвульсий ты никогда в жизни не видела. Вот этого — точно. Он сделал паузу.

— Тебе следует бояться этого. А не уколов.

Дверь закрылась.

Продолжение следует: Глава 5. 15 секунд.