Глава 3. Тихий Колька

В ту зиму морозы стояли лютые, и наша старая «голландка» работала на износ. Из-за морозов печку протапливали сначала утром, а потом ещё раз вечером, после того как родители приходили с работы. Папа уложил дрова в топку и вышел во двор разгрести лопатой снег. А моя мама Валентина, в своей тонкой ночнушке, торопливо растопила печь. По утрам я частенько видел её в одной ночной сорочке. Думаю, она ходила так, чтобы случайно не испачкать строгую учительскую одежду и не переодеваться дважды.

В этот злополучный день сначала всё шло как всегда: дрова весело затрещали, но через десять минут из-под дверцы печи, вместо жара, повалил густой, едкий дым.

— Батюшки, что это?! - закашлявшись, вскрикнула мама, подбежав к печке, - Володя! Володь! - закричала она, распахнув дверь на улицу.

Папа, услышав панические нотки в голосе жены, вбежал в дом. Он метался между топкой и заслонкой, но дым лишь густел, заполняя горницу удушающей пеленой. Пришлось распахнуть настежь входную дверь и форточку, впуская внутрь колкий, обжигающий морозный воздух.

— Фу, как надымило! Владяха, иди погуляй, пока проветрится! - скомандовала мама, и я, недолго думая, натянул валенки, шубу и выскочил на улицу.

Из-за двери я ещё слышал растерянный голос отца:

— Не понимаю... Вьюшка открыта, тяга вроде есть... Может, трубу приморозило? И что делать тогда? Кто у нас разбирается? О! – осенило папу, - Сейчас!

Не говоря больше ни слова, он снова обулся и быстрым шагом ушел по направлению к школе. Много времени не прошло. Благо село было совсем небольшим и жили мы недалеко от школы. Его торопливые шаги проскрипели по снегу обратно и в дом он ввалился уже не один. За ним в дом вошла, знакомая всем фигура в засаленной телогрейке.

— Он? – удивлённо спросила Валентина.

— Ну да! Он же в котельной работает. Наверное разбирается.

Валентина скептически скривилась и было отчего.

Колька-дурачок был личностью в селе известной. Так его звали все, от мала до велика. Ему было лет под сорок. Впрочем, точного возраста не знал ни он, ни сельчане. Жил он в старой сторожке при школе, исполняя обязанности кочегара и разнорабочего. Поговаривали, что в детстве он упал с крыши, и с тех пор у него «не все дома». Колька не был буйным. Он был молчалив, на обращённую речь отзывался не сразу, взгляд его часто был пустым и уставившимся в никуда. Дети иногда дети бегали за ним и пытались обзываться, но это им быстро надоедало, поскольку он никак не реагировал ни на детские крики, ни на обидные прозвища. Дружить с ним тоже не пытались - он был частью пейзажа, вроде старого пня или покосившегося забора. Летом о частенько приходил на берег реки и подолгу смотрел вдаль, уставившись в одну точку. Женщины в его присутствии могли переодеваться, не стесняясь. Он воспринимался как нечто бесполое и безопасное, как бурёнка, прогуливающаяся вдоль берега.

Люди поговаривали, что природой так заведено, если она что-то у человека отнимает, то одаривает в другом. Сложно в это поверить с научной точки зрения, но и оспорить было невозможно. Силу Колька-дурачок имел богатырскую, но применял её только в работе. Его часто просили колоть лёд, таскать брёвна. Обычно он никому не отказывал, молча принимаясь за работу. Взамен сельчане подкармливали убогого, отдавали ему старую одежду и обувь. Никаких намёков на агрессию или, тем более, на мужской интерес от него никто и никогда не видел.

Этот человек сейчас стоял у порога, пустыми глазами уставившись в пол, и как обычно молчал. Валентина, как и все в деревне, не ощущала никакой угрозы от него, но и в его полезности сомневалась.

— Вот, Коль, - сказал Володя, - печь дымит. Никак не пойму, в чём дело. Разберёшься?

Кочегар молча кивнул, не поднимая от пола глаз. Непонятно было, понимает он хотя бы Володины слова или кивает каким-то своим мыслям.

— Отлично! – обрадовался Володя и смущённо обернулся к жене, - Валюш, я побегу, утренняя линейка же? Попрошу, чтобы твой класс Вера Павловна взяла. Ладно?

— Хорошо, - растерянно ответила Валя.

— Ну, а как закончите – приходи. Я тебя прикрою, если задержаться придётся, - сказал отец и переключился на кочегара, - Коль, слушайся Валентину Сергеевну. Она тебе всё покажет. Если тебе что потребуется – тоже к ней. Специально Валентину Сергеевну тебе оставляю. Понял?

Валентина позже раздумывала, не эти ли слова мужа послужили спусковым крючком для сознания местного дурачка, но не могла прийти к определённому выводу. Понятно, что муж имел ввиду что-то поддержать или помощь инструментами, но как это понял Коля она не знала. Впрочем, и сама была хороша, но обо всё по порядку.

Папа, потрепав сына по голове, скрылся за калиткой.

В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием последних головешек в печи и свистом ветра в форточке.

Коля молча, не глядя на Валентину, прошёл в горницу. Он не суетился. Он обошёл печь, приложил ладонь к трубе, подышал на заслонку, как бы пробуя воздух. Потом так же молча вышел на улицу. Пару минут спустя Валентина услышала, как по железной крыше заскребли его валенки.

Вскоре скрежет прекратился, и в трубе послышался глухой стук, а затем - шум из дымохода. В через открытую дверцу погасшей печи было видно, как сверху упало несколько пластов сажи и... о, чудо, дым от тлеющих углей перестал заполнять комнату, а быстро начал всасываться в дымоход. Коля спустился с крыши, держа в руках длинный шест и обгоревший, закопчённый комок перьев с торчащими костями.

— Вот, - односложно пояснил он, показывая маме свою находку, и бросил её в снег.

— Ой, кто это? Ворона? Как только забралась туда! Спасибо, Коль, - с облегчением выдохнула Валентина. - Заходи, погрейся. Я сейчас чайник поставлю.

Коля только кивнул в ответ и глядя себе под ноги пошел в дом. Там молча снял валенки и в одних толстых портянках остался стоять у порога. Мама, захлопнув форточку, принялась растапливать снова остывшую печь. В доме было ещё очень холодно, и она не снимала пальто. Коля, не дожидаясь просьбы, вышел и вернулся с огромной охапкой дров, аккуратно сложил их в нишу у печки.

...

Я видел, как они вдвоем скрылись в доме. Погода была морозная, и вскоре я, продрогший, решил вернуться. Подойдя к дому, увидел, что из трубы уже идёт ровный, чистый дымок. Значит, Коля всё починил. Я вошёл в сени и замер. Что-то щёлкнуло во мне - то ли инстинкт, то ли уже просыпавшееся чутье «охотника». Не стал входить, а прильнул глазом к старой щели между дверью и косяком.

Я быстро расслабился. Картина внутри была на редкость мирной. Печь пылала, в доме быстро становилось тепло, даже жарко. Много ли нужно времени, чтобы прогреть две маленькие комнаты? Чуть позже я понял, что меня остановило. Коля уже снял свой полушубок, бросив его прямо на пол. Мама же стояла в нерешительности у вешалки. Я понимал, что в пальто ей становится жарко. Об этом говорили и её покрасневшее лицо, и то, как нервно она теребила последнюю пуговицу пальто. Видимо уже собиралась скинуть его, но вовремя вспомнила, что под пальто у неё только ночная рубашка, и сейчас раздумывала, как ей поступить. Всё же пустой Колин взгляд и безучастное выражение лица добавили ей решительности.

Мама, сняла своё длинное пальто и осталась в одной ночнушке. Тонкая батистовая ночнушка тут же прилипла к влажной вспотевшей коже, откровенно обрисовав высокие, тяжёлые груди с тёмными ареолами сосков, упругий живот и изгиб бёдер. Она глянула на Колю, ещё раз убедившись в его «неодушевлённости». Коле было всё равно, он стоял у печи, но взгляд его был направлен как бы сквозь маму, как и полагалось «дурачку». Казалось, он даже не замечает её. Наверное, именно этот факт окончательно успокоил маму, и она даже не пошла в другую комнату, чтобы накинуть поверх ночнушки какой-нибудь халатик.

— Спасибо тебе большое, Коль, - повторила мама, - сейчас чайку сделаю. У нас печенье есть.

Она подошла к столу, где стояла жестяная сахарница с цветочками, и приподняла крышку.

— Ой, сахар-то весь, - разочарованно заметила она. - Сейчас! Вроде ещё одна пачка была в заначках....

Она повернулась спиной к Коле и, приподняв подол ночнушки, чтобы не мешал, наклонилась, заглядывая под кровать, в поисках запасов на чёрный день. Для неё Коля был не мужчиной, а частью интерьера, поэтому она ни на мгновение не задумалась насколько притягательно натянулась ночнушка на её заднице.

— Вот! – обрадованно сказала Валентина, подтягивая к себе бумажный пакет с крупной красной надписью Сахар.

И тут я увидел, как Коля поднял голову. Его пустой, отрешённый взгляд исчез. Словно пелена спала с его глаз. Он смотрел на мамину спину, на изгиб её тела, на обнажённые до колен ноги с такой плотоядной, животной жадностью, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд не «дурачка», а хищника, годами таившегося под личиной немоты и простодушия.

И вот, когда она наклонилась, обнажив свою уязвимость, он сделал три бесшумных шага.

Его мощная, грязная от сажи рука, похожая на медвежью лапу, с силой, от которой у мамы перехватило дух, легла на её спину, прижимая к краю кровати. Запах дыма, пота и мужской силы ударил ей в ноздри.

— Коля! Что ты! Пусти! - её крик был сдавленным, полным неподдельного ужаса и неверия.

Но он не отпустил. Второй его лапищей, шершавой и горячей, он грубо задрал ей ночнушку до поясницы, обнажив ягодицы и спину. Мама снова вскрикнула, когда тонкое бельё он порвал одним резким движением, словно паутину. Это была не страсть, не ласка, а это был акт захвата добычи.

Она пыталась вырваться, её ноги судорожно скользили по половицам, но он был словно кусок скалы. Он не говорил ни слова. Его дыхание было тяжёлым и хриплым. Одной рукой он продолжал прижимать её, а другой дёрнул шнурок на своих древних штанах. Она услышала звук падающей на пол грубой ткани. Одновременно с этим Валентина выронила пакет сахара из рук, тот упал на пол. Бумага лопнула и из шва потёк белый ручеёк.

И тогда она почувствовала его член. Не то, к чему она привыкла с Володей - изящный, аккуратный инструмент любви. То, что упёрлось в её промежность, казалось Валентине огромным, каменным, обжигающе горячим штырём плоти. Головка, толстая и тугая, с силой, не оставляющей места для сомнений, упёрлась в складки, прячущие вход в её вагину.

— Нет... нет, Коля, пожалуйста... - её протест уже был слабым, потому что её собственное тело, преданное инстинктом, отозвалось на эту грубую мощь. Влага, позорная и неумолимая, оросила её изнутри, смазывая путь мужчине.

Он не стал её уговаривать, ласкать или готовить. Он действовал с прямолинейной, животной целесообразностью. Раздвинув её ноги своим коленом шире, он с коротким, мощным толчком, преодолевая сопротивление, вошёл в неё. Боль от растяжения и грубости смешалась с шокирующим ощущением заполненности, о которой она успела забыть. Он вошёл глубоко, до самой матки, вырывая у неё не крик, а глухой, захлёбывающийся стон.

И тогда началось. Его движения были не ласковыми и ритмичными, как у Володи. Это были мощные, размашистые толчки, идущие от самых пят, раскачивающие всё её тело. Он не целовал её шею, не шептал нежностей. Он пыхтел, как паровоз, его пот капал на её спину. Он трахал её с первобытной, нечеловеческой силой, стирая всё - стыд, мысли, условности. Он обращался не с Валентиной, учительницей, а с самкой, и её тело, к её ужасу и восторгу, отвечало на это.

— Коля! Ах! Коля! Что ты делаешь, Николай? – вскрикивала мама между стонами

Волна оргазма накатила на неё не как постепенное, сладостное нарастание, а как обвал. Её тело затряслось в конвульсиях, сжимая его внутри себя с такой силой, что он хрипло зарычал. Крик, приглушённый одеялом, в который она уткнулась лицом, был полон отчаяния, стыда и неприличного, всепоглощающего блаженства. Это был оргазм-катарсис, оргазм-разрушение.

Коля почувствовал её спазмы и, схватив её ещё крепче за бёдра, начал эякулировать сразу за своей самкой. Его толчки стали чаще, жёстче, почти яростными. Он кончил с долгим, низким стоном, заполняя её горячими, обильными потоками спермы.

— Коленька! Нельзя же так! Отойди сейчас же, – но слова не соответствовали интонации. Голос мамы звучал умиротворённо, как будто она на самом деле благодарит его, за доставленное удовольствие.

Впрочем, Колька и не обращал внимания на её слова. Он пробыл в ней ещё с минуту, тяжело дыша, потом так же молча, без единого слова, отстранился.

Мама лежала, не в силах пошевелиться, прилипшая к промокшему от пота одеялу, чувствуя, как его семя вытекает из неё, прокатывается по бедру и капает на пол. Я видел, как густые капли падали в рассыпанный у кровати сахар, собирались на нём комками и пытались уползти в щели между половыми досками. Оставшаяся белой, кристальная россыпь сахара, сверкая на солнце, как тысячи мелких, насмешливых глаз смотрели в мамину развороченную вагину и очередную передрягу в её семейной жизни.

Коля, отдышавшись, потянул с пола свои штаны и молча, не глядя на маму, надел их. Он зашнуровался, подошёл к ведру с водой у печки, зачерпнул кружку и с громким бульканьем выпил. Затем он надел полушубок, валенки и, не оборачиваясь, вышел за дверь. В его уходе не было ни торжества, ни стыда, ни осознания содеянного. Была лишь та же пустота, что и до этого. Это было, пожалуй, самым унизительным для мамы - быть использованной и забытой, как ненужный более инструмент.

Я в этот момент прижался к стенке прихожей. Коля то ли не заметил меня, то ли ему было всё равно. Он прошел мимо и дверь захлопнулась. В доме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и прерывистым, захлёбывающимся дыханием матери. Она медленно, как разбитая кукла, сползла с кровати на колени. Её руки, дрожа, потянулись к рассыпанному сахару. Она пыталась собрать его, смешивая сладкие кристаллы с пылью пола и липкими, уже загустевающими, каплями спермы. Это был абсурдный, почти ритуальный жест самоуничижения. Она не плакала. Она была в ступоре, в шоке от того, что с ней только что произошло, и от того, что её собственное тело предало её, ответив на насилие всепоглощающей волной наслаждения.

После этого она поднялась с колен и отправилась в соседнюю комнату. Переоделась и отправилась в школу, взяв меня за руку и отведя к бабушке. Всю дорогу она молчала, невидяще уставившись в пустоту, сама сейчас напоминая Кольку-дурачка.

Ближе к вечеру мы тоже возвращались домой вместе. Мама уже была обычной. Весело разговаривала с папой, рассказывала что-то об учениках своего класса. Я не особо прислушивался, задумавшись о том, как быстро мамина психика восстановилась после этого странного... изнасилования? Не уверен, что могу назвать то, что происходило этим словом. Уж очень явственно мама наслаждалась процессом, да и после её «Коленька» царапало слух.

Казалось, что мама полностью вычеркнула из памяти свой секс с Колькой-дурачком. Вот только вечером, когда папа усаживался на диван, он наступил в оставшиеся крупинки сахара:

— Ой! Что это?

— Дааа, - протянула мама, моментально покраснев, - Сахар рассыпала. Не успела пропылесосить. Сейчас!

Она побежала за пылесосом, по дороге скороговоркой рассказывая:

— Представляешь, хотела Николая чаем напоить, а сахара-то и нет. Хорошо запас под кроватью нашла. Только пакет прохудился видно – просыпался немножко.

Мама и дальше, сколько себя помню, с тех пор называла Кольку-дурачка исключительно Николаем. Продолжилось ли мамино общение с кочегаром после этого случая я не знаю. Могу, конечно, фантазировать, что мама потом наведывалась в школьную сторожку под благовидными предлогами, но ничего об этом не знаю, так что и говорить не буду.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что та сцена с мамой и Колькой-дурачком не прошла для меня даром.

Контраст между интеллигентной, чистой матерью-учительницей и грубым, немым кочегаром; между белым сахаром и липкой спермой на полу. Эта смесь отвратительного и сладкого, насилия и стихийного удовольствия стала для меня формулой запретного влечения. Меня до сих пор заводит мысль о сексе, лишённом всякой романтики, как акт биологического доминирования, где цивилизация смывается потом и животными инстинктами.

Кроме того, в тот день я увидел не изнасилование в чистом виде. Я увидел, как женская плоть, сама того не желая, капитулирует перед грубой мужской силой, находя в этом падении силу для преображения. И эта картина, отвратительная и завораживающая, стала ещё одним кирпичиком в фундаменте моих странных и тёмных желаний.

Даже несмотря на новые веяния с акцентом на «активное, осознанное согласие», не могу окончательно согласиться с этим. Опять же, можете называть меня конченным извращенцем или моральным уродом, но уж слишком много в моей взрослой жизни было моментов, когда женское «нет» означало лишь «мне стыдно признаться, что я тоже хочу тебя».

Что ж. На этом закончу главу и продолжу свою историю о том, как благодаря своей любознательности я раньше времени узнавал о взрослой жизни своих родителей.

Хочешь читать раньше других? Обсудить сюжет в процессе создания? Рассказать свою историю или просто поделиться мнением? - подписывайся на телеграмм-канал t.me/xxxstoryhub

t.me/xstoryhub2 (зеркало для тех стран, у кого не отображается основной канал)

Хочешь отблагодарить автора за работу? Пообщаться с ним? Подключайся к Mig Story на Boosty.

boosty.to/mig_stories