Глава 2. Любимая сестра

Я уже рассказывал в прошлой части, что Светлана – мамина сестра, всегда очень ревниво относилась к маминым успехам. Мне кажется, что тётю бесила даже спокойная семейная жизнь старшей сестры. Не могу по-другому объяснить себе того, что произошло, когда следующим летом тётушка приехала к нам в деревню погостить.

Есть, конечно, вероятность того, что Светлана была тайно влюблена в моего папу, но в это я не очень-то верю. Слишком уж расчётливой мне казалась моя тётя.

Тётю Свету я увидел лишь следующим летом. Она приехала к нам в деревню на неделю, с огромным клетчатым «дипломатом», набитыми под завязку. Для меня её приезд всегда был сродни маленькому празднику – Светлана привозила дефицитные конфеты «Белочка» в шоколаде, жвачки, а однажды даже подарила мне набор фломастеров «Полёт», о котором я давно мечтал. Да и от неё всегда пахло чем-то городским, дорогим и запретным – не «Красной Москвой», как у наших учительниц, а каким-то загадочным, пудрово-цветочным ароматом, который, как я потом узнал, назывался «Клима».

В тот приезд атмосфера в нашем доме с первых же часов наэлектризовалась. Мама встретила сестру с прохладной радостью, в её объятиях чувствовалась натянутость. Она словно боялась, что Светлана, словно разбитый градусник, выплеснет в наш налаживающийся быт ядовитые капли правды о море. Мой папа, Володя, был вежлив, но отстранён. Год директорства в школе, куда он пришёл с горящими глазами, вытянули из него все соки. Он был честным до мозга костей, и каждая копейка, каждая полученная для школы доска или банка краски, ложилась на него тяжким грузом ответственности. Он не воровал, не брал откатов, а только просил, выбивал и бесконечно уставал. Бабушка Марьиванна, мамина мать, постоянно пилила его за это:

— Другие-то получше живут, машины покупают, а ты, Володька, как юродивый. Через школу столько деньжищ проходит, а ты жене даже серьги нормальные купить не можешь.

И мама, хоть и не говорила этого вслух, но в её молчаливом согласии с матерью тоже чувствовалась тень упрёка.

Светлана же, напротив, казалась расцветшей. Она щеголяла в облегающих джинсах, вызвавших шепоток среди местных девчат, и в яркой кофте с большими плечиками. Её рассказы о жизни в городе, о поездках по путёвкам в «профсоюзные» санатории, о том, как она «достала» болгарские сапожки, звучали для мамы и откровением, и укором одновременно.

Вечерами, после просмотра обязательной программы «Время» на нашем стареньком «Рубине», папа часто брал в руки гитару. Раньше он играл бодрые туристские песни или что-то из «Машины Времени», что было уже крамолой. Теперь же его пальцы чаще перебирали грустные переборы. Он сидел, откинувшись на спинку тахты, купленной мамой ещё до морей по какому-то страшному блату, и смотрел в окно, на темнеющую улицу, где пылился единственный на всю деревню «Москвич-412» председателя колхоза.

Именно в один из таких спокойных дней всё и случилось. Мама отправилась с нашей алюминиевой бидон-кастрюлей на ферму за обратом для бабушкиной коровы, которую мы пасли по очереди. Я, по её поручению, пошёл в сельпо за хлебом, получив заветные двадцать копеек и хлебные карточки. Возвращался я с тёплым, душистым кирпичом хлеба в руках, предвкушая, как мама отрежет мне горбушку, посыпанную тмином.

Войдя в сени, я услышал приглушённые голоса из горницы. Не мамин. Папин и... Светланин. Я приостановился, стараясь не скрипнуть половицами. Дверь была приоткрыта на волосок.

– Володь, нельзя так, – говорила Светлана, и в её голосе не было привычной насмешки. Он звучал мягко, почти жалостливо. – Ты сживаешь себя. Я же вижу. Ты – орёл, а они... они заставляют тебя ковыряться в этой пыли.

– Какая разница, Свет, – устало ответил папа. Я не видел его, но представил, как он проводит рукой по волосам. – Работа есть работа. Дети, школа... Всё как у всех.

– Как у всех? – она фыркнула. Я рискнул заглянуть в щель. Светлана сидела рядом с ним на тахте, положив руку на его плечо. Папа не отстранялся. – Да все эти «как у всех» давно бы уже спились или сбежали к первой попавшейся телогрейке. А ты держишься. Ты красавец, умница. Я газету про тебя тогда вырезку сделала, знаешь? Хранила.

Он что-то невнятно пробормотал. Светлана наклонилась ближе.

– Валя... Она не ценит тебя. Она любит, не спорю. Но она не понимает, КОГО она имеет рядом. Ты ведь особенный. Ты – штучный товар. И ты заслуживаешь, чтобы перед тобой преклонялись. Я бы на Валькином месте пылинки с тебя сдувала.

– Оставь, Света. Всё хорошо у нас, – голос папы дрогнул. В нём слышалась не просьба, а слабость.

– Володь, я бы на коленях перед тобой стояла. Снизу-вверх на тебя смотрела, – интонация Светланы изменилась, и она на самом деле сползла с дивана, вставая на колени перед папой, - Вот так! Просто... потому что ты – мужчина. Настоящий мужчина. Когда Валя сама старается сделать тебе хорошо? Никогда, да?

Руки Светланы сначала легли поверх папиных рук, как будто требуя от него ответа, а потом скользнули вверх по бёдрам, к пряжке ремня.

Папа молчал. Это молчание было красноречивее любого признания.

– Позволь мне, – её шёпот стал совсем тихим, шелестящим, как осенняя листва. – Позволь мне показать тебе, как должна ценить тебя женщина. Хотя бы раз.

Папа замер, как-то неверяще уставившись на Светлану. А я вспомнил, что ведь и правда, несмотря на папину постоянную усталость, мама почти каждый вечер забиралась к нему на лицо, получая оргазм. А вот о том, чтобы доставить ему удовольствие взамен всё чаще забывала. Впрочем, тут была и вина вечно уставшего отца. Он не просил и поэтому мама стала считать, что этого ему не нужно. Сейчас же я видел, как судорожно выдохнул папа, когда юркие пальчики тёти пробежались по штанам между его ног. Папа всё же был молодым мужчиной со своими желаниями. Хотя возможно, что это во мне сейчас говорит мужская солидарность, поэтому мне хочется оправдать бездействие своего отца.

Пока папа молчал, Светлана принялась ослаблять ремень брюк. Снова погладила член через штаны. Улыбнулась своим мыслям:

— Молодец! Просто расслабься. Я всё сделаю сама.

И мой папа с каким-то отчаянным вздохом, откинул голову на спинку тахты, закрыв глаза. Он не говорил «да». Но он и не говорил «нет». Это была капитуляция.

Светлана, ловко расстегнула ширинку, и не спеша, извлекла наружу его член. Он был уже напряжённым, готовым. Я замер, затаив дыхание. Это было совсем не то, что я видел у грузина Георгия. Тот мне казался огромным, почти чудовищным. Папин был изящнее, красивее, но сейчас он казался таким же беззащитным и уязвимым. Нет, у папы был не маленький член. Ровный, сантиметров пятнадцати длиной. Но на фоне массивных грузинских членов, конечно, не выделялся.

Пока я смотрел и сравнивал, Светлана начала свою работу. Это не было простым движением. Это было искусство. Она не просто взяла его в рот. Она играла с ним. Сначала лишь кончиком языка провела по самой чувствительной части головки, заставив всё его тело вздрогнуть. Потом обхватила губами только верх, посылая лёгкие, щекочущие вибрации. Её рука ласково поглаживала его яйца, а другая легла на низ живота, чувствуя, как он напрягается.

Я смотрел на отца. Его лицо выражало не наслаждение, а нечто большее – полную потерю воли. Его руки беспомощно сжали край тахты. Он был во власти этой женщины, стоявшей перед ним на коленях. И тут до меня дошла парадоксальная вещь. Она была внизу, в униженной, казалось бы, позе. Но именно она сейчас полностью контролировала моего сильного, умного отца. Она дирижировала его телом, его стонами, его дыханием. Она была хозяйкой положения. Эта мысль – о власти, скрытой в акте служения – навсегда врезалась мне в память.

– Да... вот так... – её голос был густым, влажным, она ненадолго отпускала его, чтобы прошептать, и снова принималась за дело, уже глубже, увереннее, заглатывая его почти целиком.

Папа застонал, тихо, по-мужски сдавленно, и его бёдра сами собой начали двигаться навстречу её губам. Она позволяла ему это, направляя его, задавая ритм.

Сложно сказать, сколько это продолжалось. Не хочется называть папу скорострелом, но то ли необычность ситуации, то ли тётин профессионализм... мне показалось прошло совсем немного времени. Папины движения стали резче. Светлана это почувствовала.

– Кончай, Володька... Кончай мне в рот, – приказала она шёпотом, и в её голосе прозвучала неподдельная власть. – Я хочу почувствовать, какой ты сильный...

И папа не выдержал. Судорожный вздох, напряжение всего тела. И он кончил, а Светлана, не отстраняясь, приняла всё, что он выплеснул, издав тихий, горловой звук. Она оставалась на коленях ещё с полминуты, словно наслаждаясь своей победой, а потом медленно поднялась.

– Ну что? Понравилось? – спросила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Гораздо лучше, чем таскать по ночам тачку с дерьмом от тёщиной коровы, да? Может, продолжим? Я могу тебе такое показать, что твоей Валюше и не снилось....

Папа, придя в себя, резко встал, с трудом застёгивая ширинку. Его лицо пылало от стыда.

– Нет... Нет, Света, это... это было ошибкой.

– Ошибкой? Как знаешь, – пожала она плечами, и в её глазах блеснула презрительная насмешка. – Предложение остаётся в силе. Всегда хотела попробовать с тобой.

В этот момент снаружи хлопнула калитка. Мама!

Я отпрянул от двери и, громко топая, как будто только что зашёл, ворвался в сени.

— Мам, я хлеб купил! – крикнул я, и голос мой прозвучал неестественно громко.

...

Когда я вошёл в горницу, картина была идиллической. Папа сидел на тахте, поправляя воротник рубашки, и делал вид, что смотрит в окно. Светлана стояла у печки и разглядывала мамины вышивки, повешенные на стене. Только лёгкая краска на щеках отца и слишком уж невинный вид тётки выдавали их.

– Молодец, сынок, – мама взяла у меня хлеб и поставила на кухонный стол. Её взгляд скользнул по папе, по Светлане, но ничего не заметил. Или не захотел замечать.

Но змейка была запущена. На следующий день я видел, как папа избегает смотреть Светлане в глаза, а та, напротив, бросала на него быстрые, колючие взгляды, полные странного торжества. Мама, с её обострившейся интуицией, не могла не почувствовать эту напряжённость. Она стала задумчивой, и за вечерним чаем с сушками «подушечки» и сгущёнкой, которую ели только по праздникам, воцарилось неловкое молчание.

Развязка наступила на следующий день, когда папа ушёл в школу заниматься с отстающими учениками. Мама, мывшая посуду, вдруг обернулась к Светлане, которая поливала на подоконнике герань.

– Что между тобой и Володькой произошло? – спросила она прямо, без предисловий, вытирая руки об фартук.

Светлана сделала удивлённые глаза, но я заметил, как дрогнул её палец, державший леечку.

– Что ты, Валь? Ничего не произошло.

– Не ври. Он на тебя смотреть не может, а ты... ты вся светишься, как кошка, сметану слизавшая.

Светлана вздохнула, поставила леечку и села за стол, принимая вид мученицы.

– Ладно... Я не хотела тебе говорить. Он... Володя вчера, когда тебя не было, начал ко мне приставать. Говорил, что ты ему надоела, что ты... холодная. Что ты ему никогда... ну, в общем, не доставляешь настоящего удовольствия. Пытался поцеловать. Я его отшила, конечно! – она сделала обиженное лицо. – Просто не знала, как тебе сказать. Не хотела ссорить вас, но он не такой уж хороший, как ты думаешь.

Я видел, как мамино лицо побелело. Она не кричала. Она словно окаменела.

– Приставал? – переспросила она ледяным тоном.

– Ну да... – Светлана опустила глаза, играя роль оскорблённой невинности.

В тот вечер, когда папа вернулся, разразилась гроза. Светлана, наверное, знала, что произойдёт и заранее ушла «погостить» к своим родителям. Мама не стала устраивать истерику. Она встретила его в сенях, и её тихий, холодный голос резал, как лезвие:

– Правда, что ты приставал к моей сестре? Правда, что я тебе «надоела»? Что я слишком «холодная» для тебя?

Я сидел в горнице, боясь дышать. Папа молчал секунду, показавшуюся вечностью. Потом он тихо, с обречённостью, сказал:

– Всё не так было, Валя. Но... да. Я тоже виноват. Я не устоял.

Он был слишком честным, чтобы врать. И эта честность добила маму окончательно. Она не стала ничего говорить. Просто развернулась и ушла в спальню. Хлопнула дверь.

Не знаю, обсуждали ли мои родители, что именно в тот день случилось. Может быть, мама узнала, как всё было, а может того, что услышала ей было достаточно, чтобы сделать выводы. Но думаю, что это был очередной кризис, который ещё немного изменил мою маму. Тот, который выписал ей очередную индульгенцию в будущее, если она была ей нужна.

Светлану на следующий день, после гробового молчания за завтраком, где папа не поднимал глаз от тарелки с кашей, а мама смотрела в стену, «срочно вызвали в город». Она уехала, оставив после себя шлейф дорогих духов и ядовитого раздора.

На несколько дней в нашем доме поселилась тишина. Не спокойная, а тяжёлая, гнетущая. Папа и мама продолжали жить вместе, ходить на работу, заботиться обо мне. Но что-то главное между ними порвалось. Они разговаривали только о быте, их кровать за занавеской больше не скрипела по ночам. Мама смотрела на папу с холодной, неизбывной обидой. А в её глазах, помимо обиды, теперь жила и новая мысль – мысль о том, что её собственные грехи на море уже не кажутся такими уж чудовищными. Если он, её «идеальный» Володя, не устоял... то кто она такая, чтобы судить себя за минуты слабости? Это была бомба замедленного действия. И её часовой механизм неумолимо отсчитывал время до следующего взрыва.

В чём-то даже хорошо то, что мамина сексуальность требовала выхода. Перед сном я продолжал прислушиваться к происходящему за тонкой шторкой. Именно мама стала инициатором «примирения». Она прижалась к папе:

— Холодно. Согрей меня.

Папа тут же обнял маму. До меня донеслись звуки поцелуев. Чуть позже нежный мамин стон. Я уже знал, что именно этот звук она издаёт в момент первого проникновения. В этот раз секс моих родителей происходил громче, чем обычно. Папа не пытался остановить жену и не просил вести себя тише. Панцирная кровать немилосердно скрипела, но соскучившиеся папа и мама не обращали на это никакого внимания. За первым, яростным сексом, последовал и второй. Медленный и нежный. Я слышал шепот родителей, в котором они признавались друг другу в любви и уснул счастливым.

На следующий день ничего не напоминало о размолвке. Хотя, думаю, что такие шрамы всё же не зарастают бесследно. Ещё через день мама уже снова сидела на лице моего отца и трахала его в рот своей вагиной. Периодически я видел, как она делала отцу минет, то ли как прививку от ситуаций, произошедших со Светланой, а может быть она и сама почувствовала прелесть этого вида секса. Сложно понять это, когда тебе только-только стукнуло 7 лет.

Что ж. Это ещё не всё, что я хотел сказать в этой главе. С самого начала этой истории я говорю о том, что пытаюсь разобраться, как мои детские воспоминания могли повлиять на фетиши и девиации, которые живут со мной во взрослой жизни. Мне кажется, из-за того, что я видел своего отца с обоими сёстрами во мне размылась граница между свой-чужой. Наверное, именно поэтому и в моей постели, конечно, гораздо позже, оказалась и сестра жены, и её подруга, и моя двоюродная сестра. Не скажу, что это редкость, но всё же у большинства людей, с которыми я общался, такой тип отношений является «табу». Хотя есть вероятность, что я просто мудак, а подсмотренный в детстве минет совсем тут не при чём.

Кроме того, петтинг или даже минет для меня сегодняшнего не являются полноценной изменой. Наверное, скажу даже шире. Я разделяю секс на настоящий и технический. То есть тот, который с чувствами и животный секс ради оргазма. Сложно сказать, что второй нельзя отнести к измене, но всё же я бы не стал ставить между ними знак равенства. Вот в общем-то и всё, что я хотел рассказать в этой главе.

Хочешь читать раньше других? Обсудить сюжет в процессе создания? Рассказать свою историю или просто поделиться мнением? - подписывайся на телеграмм-канал t.me/xxxstoryhub

t.me/xstoryhub2 (зеркало для тех стран, у кого не отображается основной канал)

Хочешь отблагодарить автора за работу? Пообщаться с ним? Подключайся к Mig Story на Boosty.

boosty.to/mig_stories