***

Ночь дышала раскалённым, предгрозовым зноем, от которого не спасали даже настежь открытые окна. Небо окончательно налилось чернильной синевой, а далёкие, пока ещё беззвучные вспышки молний на горизонте предвещали скорую, яростную бурю. Оксана сидела перед трюмо в одной лёгкой шёлковой сорочке, методично расчёсывая тяжёлые волосы, прежде чем сплести их в плотную, как канат, косу. Каждое касание гребня отзывалось лёгким покалыванием в затылке, когда её глаза ловили в зеркале отражение мужа. Он был непривычно разговорчив, но сильнее всего поражало даже не это, а кривая, умиротворённая улыбка, не сходившая с его губ весь вечер. Несколько раз она нарочно присматривалась, проверяя, не игра ли это теней, но нет, Платон действительно улыбался.

Правда, за этим напускным спокойствием и показной расслабленностью ей виделось гораздо больше. По тому, как вздымалась его широкая грудь, как раздувались ноздри, по взгляду, прикованному к её спине и белизне плеч, Оксана поняла всё. Сегодня в поле, когда Нина носила ему обед, между ними что-то произошло - что-то такое, что окончательно смыло с него накипь внутренней окостенелости и вечную настороженность. Теперь в нём клокотала только необузданная, нерастраченная энергия, и они оба знали, что выпустить этот разрушительный заряд Платон может только с ней, выжигая через неё остатки своих греховных помыслов и обретая долгожданный покой.

Едва Оксана отложила гребень и поднялась, бросив короткий, вызывающий взгляд через плечо, он в два шага оказался рядом. Платон не стал шептать нежностей или искать её губ, а лишь по-хозяйски развернул спиной к себе и мягко, но неумолимо наклонил вперёд, заставив стеклянные флаконы с духами жалобно зазвенеть. Упираясь ладонями в прохладную полированную поверхность трюмо, она не противилась. Напротив, замерла в остром женском любопытстве, предвкушая продолжение, и только громко выдохнула, когда тяжёлые мозолистые руки грубо задрали шёлк сорочки к самому поясу. Последовал нетерпеливый поцелуй между лопаток и почти сразу резкое, властное проникновение. Это не было привычным исполнением супружеского долга; это был яростный акт обладания, замешанный на той запретной страсти, отголоски которой Платон теперь приносил в их супружескую постель. Захлебываясь от беспощадного натиска, Оксана позволила течению унести себя. Впервые за долгие годы ослепительная вспышка наслаждения накрыла её не после, в тихом одиночестве, а здесь и сейчас, во время этого неистового соединения.

Почувствовав её ответные судорожные сжатия, Платон сделал ещё несколько глубоких, выбивающих дух движений и закончил, тяжело обрушившись ей на спину и прижимая к трюмо всем своим весом. Оксана кожей ощутила, как бешено колотится его сердце, отдаваясь ритмичным стуком в её лопатках.

— Почему ты никогда раньше меня так не любил? - негромко спросила она, с трудом поднимая голову и различая в мутном отражении зеркала их сплетённые тела.

Платон ещё не пришёл в себя, пребывая в блаженном оцепенении, и не ответил - да и не нужно было. Разгадка этого вопроса давно стала их общей, невысказанной правдой. Наконец муж отстранился, и Оксана медленно выпрямилась, чувствуя приятную, томительную дрожь в коленях. Не глядя друг на друга, они, чуть пошатываясь от пережитого накала, перебрались на кровать, переводя дыхание в душном полумраке. Не думая отдаваться во власть сна, Платон лежал на боку, и его мозолистая ладонь медленно брела по её телу. Откинув скомканный подол сорочки, он настойчиво оглаживал бедро и складку под ягодицей. Оксана закрыла глаза, позволяя этой тихой ласке разливаться по коже тёплыми кругами.

Разгадать его новое желание не составило труда - оно буквально вибрировало в воздухе, молчаливое, но осязаемое, как жар от костра. Когда-то это было их негласной традицией: несколько раз в году она разрешала Платону заходить в неё с тыла, отдавая себя той плотской утехе, которую муж ценил даже больше, чем искусную работу губами. Но последние три года всё как-то само собой забылось. Он не настаивал, опасаясь, наверное, показаться слишком грубым и навязчивым, а Оксана не напоминала, чтобы не поранить свою гордость в случае отказа. Однако в последнее время многое изменилось. Она предчувствовала, что скоро старый обычай непременно вернётся, а потому каждый вечер тщательно готовилась, выполняя в ванной все нехитрые процедуры. Но проявлять инициативу не спешила, давая Платону возможность самому дозреть до этого дерзкого шага, окончательно и бесповоротно возвращавшего их жизнь в прежнюю, накатанную колею. Сегодня этот шаг был сделан, и Оксана молча потянулась к прикроватной тумбочке, отыскивая в темноте небольшую баночку с густой прозрачной смазкой.

— Это необязательно... - смущённо проговорил Платон, перехватывая её руку. - Если ты не хочешь, я не стану. Не буду через силу тебя ломать.

— Кто сказал, что я не хочу? - прошептала она, обвивая его лицо руками и прикусывая мочку уха.

Оксана сделала всё сама, обильно смазав узкое, горячее кольцо, ведущее в её запретный сад, и давно восставшую плоть мужа, после чего перевернулась на живот и прогнула поясницу. Платон действовал медленно, с несвойственной ему осторожностью, которая была красноречивее любых слов. Первый толчок заставил её уткнуться лицом в подушку, чтобы сдержать сорвавшийся с губ невольный всхлип. Тело сопротивлялось, отзываясь тупой, распирающей болью, которую не могла полностью скрыть даже смазка. Реальность была лишена книжного изящества - она была тяжёлой, пахнущей потом и разгорячённой кожей. Протиснувшись в тугое отверстие, Платон остановился, сжимая железными тисками её талию и давая время привыкнуть. Лишь почувствовав, как напряжённые мышцы постепенно начинают сдаваться под его напором, он возобновил движение. Боль начала медленно, по капле, вытесняться обволакивающей, всепоглощающей полнотой.

Закусив зубами край наволочки, Оксана вцепилась пальцами в металлический каркас. Каждый удар отдавался глубоко внутри, выбивая из лёгких воздух. Кровать раскачивалась, ритмичные телесные шлепки звонко разносились по комнате. Платон накрыл руками её грудь, сжимая и выкручивая соски, а потом потянул на себя. Поддавшись и ощутив, что проникновение стало ещё глубже, она закинула руки назад, умудрившись сцепить их у него на шее. Они превратились в одно целое, продолжая совокупляться в бешеном темпе. Не желая более быть сторонним наблюдателем, предоставляющим своё тело для утех мужа, Оксана отчаянно насаживалась на его твёрдость, будто желая, чтобы он проткнул её насквозь. И остановилась только тогда, когда почувствовала, как пульсирующий член выплескивает весь свой жар в её нутро.

Тяжело дыша ей в затылок, Платон выскользнул из неё с тихим хлюпаньем и в изнеможении рухнул рядом. Отрешённо решая, стоит ли сходить в душ или подождать до утра, она перевернулась на бок, позволив семени мелким ручейком стекать по бедру на простынь. Не было ни блаженства, ни опустошения. Просто ещё одна ночь, просто ещё одна граница их новой жизни, стёртая в тишине спальни.

Гроза наконец прорвалась. Близкий удар грома качнул стены дома, и крупные капли с шумом забарабанили по жестяному отливу. Они лежали рядом, о чём-то говорили, обнявшись и слушая, как за окном беснуется стихия. Ветер швырял ветви старой яблони в стекло, а ливень стоял сплошной стеной, остужая раскалённую за день землю. В комнате пахло дождём, сексом и чем-то ещё - свежим, прояснившимся, будто ночная гроза вымыла из воздуха не только пыль, но и многолетние слои усталого молчания между ними.

***

Гроза бушевала где-то над дальними полями, но её тяжёлое дыхание уже накрыло станицу. Тучи сгустились свинцовой пеленой, а воздух застыл и звенел от напряжения. Набросив на плечи большой вязаный платок, Нина сидела на низкой деревянной скамеечке во дворе, куда не доставал тёплый свет из окон дома. Не от прохлады куталась - ночь была душной, а от мыслей, что вились в голове назойливым роем, словно осы в потревоженном гнезде. Она силилась думать об Илье, старательно вызывая в памяти его смуглое лицо с колючим взглядом и упрямой ямочкой на подбородке. Но сколько ни старалась, образ жениха ускользал, расплывался дымкой, и вместо него, вопреки всему, неотступно вставал перед глазами Тимофей. Двухметровый дурень с соседнего хутора, о котором станичные бабы шептались у колодца, опасливо косясь по сторонам. Говорили, что природа наделила его таким ломтищем, что ни одна женщина не сладит с этой мощью, оттого он и ходит бобылём, злой и нерастраченный, как медведь-шатун.

Нина досадливо топнула босой ногой о землю, прогоняя непрошеные картины. В последнее время она стала пугающе падкой на такие греховные посулы: внутри проснулась тёмная, неукротимая похоть, что не давала спать по ночам. И виноват в этом был Илья. Это он, поторопив время, сорвал заветный цветок раньше срока, разбередил девичью плоть, но так и не сумел угасить вспыхнувший в ней пожар. Те весенние дни после сговора помнились ей до мельчайших подробностей. Три дня станица гуляла, пела и пила за их союз, скреплённый родительским словом. Длинные столы ломились под едой, а горилка лилась рекой. Мама отплясывала до головокружения, заставляя мужиков провожать её взглядом; Константин Аркадьевич, перепив медовухи, заводил своим рокочущим басом старинную песню про медведя и прекрасную деву, выстукивая ритм ложкой по дубовому столу; Захарий Степанович непременно засыпал, уронив голову в тарелку с холодным борщом. А Никита, приехавший на праздник из города, сидел с прямой спиной, стараясь не запачкать белую рубаху, и смотрел на всё это хмельное веселье с тонкой, едва заметной усмешкой. Илья каждый вечер чинно уходил домой вместе с роднёй, но стоило ночи укрыть дворы, как тайком возвращался. Тихий стук камешка в стекло, знакомый скрип старой яблони - и вот он уже в её спальне, пахнущий свежестью росы и дешёвым табаком. "Не могу ждать более! - шептал Илья, лихорадочно стягивая с неё ночную сорочку. - Теперь мы - одно целое. Считай, что муж и жена". Нина не противилась. Ей хотелось, чтобы воспоминания о тепле её тела согревали его там, в ледяных гарнизонах Севера, не давая тоске съесть заживо.

Жаль только, что эти воспоминания не грели её саму. Напротив, оставляли в душе глухое разочарование. Причина была проста и обидна до слёз: Илья был высокий, плечистый, широкогрудый, с руками, что легко гнули подковы, но его мужское достоинство, при всей этой силе и стати, оказалось до горечи коротким и тонким, словно неокрепший прутик на молодой ветке. Нина почти не ощущала его внутри себя - лишь лёгкое, смутное давление, которое ничего не обещало и не давало. Первый раз принёс одну боль; кровь на простыне она на заре торопливо застирывала ледяной водой, боясь, что мать вот-вот проснётся. На другую ночь режущей ломоты уже не было, но не было и чаемого блаженства. Илья торопился, пыхтел и заканчивал всегда скоро, едва успевая сделать два-три десятка робких толчков. Выбрасывал семя ей на живот, целовал в лоб, благодарно бормотал что-то и тут же отваливался в сон, громко храпя. А она сидела в постели, обхватив колени, дрожала и смотрела в окно, выжидая рассвет, чтобы разбудить его и спустить по яблоне вниз, пока никто во дворе не шевельнулся.

Глядя на далёкие молнии, что беззвучно рвали небеса над полями, Нина думала о возвращении Ильи. Как ей быть, если их супружеская жизнь окажется такой же пресной и пустой, как те весенние ночи. Как тогда вынести годы, десятилетия рядом с ним? Как прогнать мысли о других мужчинах? Как не гадать, каким огнём обладает тот, кто сложен как медведь? Ей хотелось чего-то сокрушительного, огромного, что заполнило бы её без остатка, как надвигающаяся гроза заполняет собой всё небо, не оставляя места для щемящей, томительной пустоты.

— Если бы отец узнал, что я уже не девица... Если бы понял, что беречь мне больше нечего... Решился бы он тогда взять меня по-настоящему? - прошептала Нина в ночную темноту.

Она надеялась, что связь с отцом поможет унять этот зуд и принесёт забвение, но вышло наоборот: эта близость только раздразнила. Ей было необходимо почувствовать мужчину внутри себя, познать его до самой сути и слиться с ним воедино, безвозвратно и навсегда. Только это могло дать временный покой её мятежному телу. Нина тяжело вздохнула, чувствуя, как невидимая клетка собственного обмана смыкается всё теснее. Даже матери, которая выросла в городе и имела иные понятия о жизни и любви, она не решилась сказать ни слова, страшась увидеть в её глазах осуждение. А отец, при всей своей молчаливой снисходительности, в вопросах семейной чести и вовсе был непреклонен как скала. Для него закон был прост и выбит в камне: дочь должна войти в дом мужа чистой, не запятнав ни себя, ни родителей, что растили её в строгом благочестии. Гнев его будет тихим, но страшным, и падёт исключительно на Илью: за подлость, за обман, за тайный грех, сорванный впотьмах цвет, за то, что не уберёг девичью честь до положенного часа. Отец никогда не поймёт такой слабости и в ярости сорвёт помолвку, навсегда закрыв для неё путь к любимому.

Этого Нина допустить не могла. Пусть Илья не самый завидный жених, пусть у него нет ни особого достатка, ни громкого имени, пусть его мужская сила была скромна и тонка, но она действительно его любила - той преданной любовью, что прорастает в сердце с самого детства. Они выросли на соседних межах, и их судьбы переплетены самой жизнью. Другой муж ей не нужен, будь у того естество хоть толщиной с баобаб. Но плоть - дело иное, она не внемлет доводам сердца и уже который месяц жжёт изнутри мыслями о Тимофее. Это пламя требовало пищи, его нужно было как-то насытить до возвращения жениха, иначе можно не выдержать, сорваться и покрыть себя вечным позором.

Новый раскат грома, тяжёлый и ворчливый, прокатился над крышами станицы, как огромный пустой бочонок. Первые капли дождя, редкие и крупные, забарабанили по грунтовой дорожке, ветер донёс запах мокрой пыли. Нина вздохнула и поежилась, плотнее кутаясь в платок, и в этот момент заметила тень, отделившуюся от угла дома.

— Даже здесь от тебя не скрыться, - глухо бросила она через плечо. - Всюду за мной таскаешься, глист назойливый. И счёт у меня к тебе ещё не закрыт, так что не думай, что я всё забыла.

— Я ж просил прощения... Не сдержался просто, кровь в голову ударила, и оно всё само как-то вышло... - Максим присел на край скамейки, на почтительном расстоянии, будто готовый в любой момент отпрыгнуть.

— Не сдержался он просто! - передразнила Нина, повернув к нему голову. - Интересно, а если я к тебе в штаны без повода лазить начну, когда мне вздумается? Тебе это понравится? - Брат уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она нетерпеливо отмахнулась, не давая договорить. - Можешь не отвечать. И так знаю, что понравится, кобелина ты эдакий. Ты меня чуть перед Кондратием Илларионовичем не опозорил! А если б он всё заметил? А если бы Евдокии своей рассказал? Баба она болтливая, мигом бы дурную славу обо мне по всей округе разнесла!

Нина замолчала, слова повисли в тишине, нарушаемой лишь убаюкивающим перестуком капель по листве. Максим виновато опустил голову и принялся ковырять носком старого тапка размокшую землю, решая, стоит ли оправдываться или лучше промолчать и переждать, пока её раздражение само не остынет. Когда новый порыв ветра ударил с такой силой, что волосы взметнулись, хлестнув по лицу, а подол платья прилип к ногам, она заговорила снова, уже без прежней резкости, спокойно, по-деловому, понизив голос почти до шёпота:

— Если опять невтерпёж станет... Не лезь, как слепой щенок под руку, когда я делом занята или за кассой стою, а просто попроси. Понял? Может, если буду в настроении, то и разрешу по-тихому. Утешу, так и быть, чтоб ты по углам не тёрся.

— А ты сейчас... - Максим даже подскочил от неожиданности. Запнулся, не договорив, сглотнул и начал снова. - А ты сейчас случайно не в настроении?

Нина медленно повернулась к нему всем корпусом. Дождь струился по её щекам, капли скатывались с подбородка. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно взвешивая что-то на невидимых весах, и коротко рассмеялась.

— Ох и шустрый ты... Пошли, пока нас тут дождём не размыло. - Она резко встала, схватила его за запястье и потянула за собой.

Они почти бегом пересекли двор, направляясь не к дому, а в противоположную сторону - к низкому, покосившемуся сараю на краю огорода. Внутри пахло сухим летом: душный, сладковатый аромат заготовленного сена забивал ноздри. Окон в сарае не водилось, и единственным ориентиром служил шум ливня, который теперь со всей яростью обрушился на железную крышу, создавая ощущение полной изоляции от мира.

Нина повалилась спиной на высокий, пружинящий стог, резво сдёрнула трусы, чуть приподняв подол платья, и притянула брата, укладывая на бок лицом к себе. Густая темнота скрывала всё, кроме блеска их глаз. Она сама взяла его ладонь и положила на бедро, где кожа была мокрой от капель дождя и прохладной, контрастируя с тем жаром, что исходил от её тела. Больше подсказывать не пришлось. Потеряв последние крохи выдержки, Максим тяжело задышал и рванул руку вперёд, к тому заветному месту, где ему так отчаянно хотелось побывать. Нина почувствовала его немое изумление, когда пальцы обнаружили там непривычную гладкость. Вчера она долго и кропотливо работала в ванной бритвой, добившись сносного результата. Волос между ног больше не было, осталась только узкая, аккуратная полоска на лобке. Кожа немного пощипывала, напоминая о паре мелких порезов, но это было терпимо.

— Так лучше? - тихо спросила она, когда Максим начал исследовать её тайные прелести. - Или тебе больше нравилось гулять по лесу?

Он промолчал, не найдя слов или не услышав, слишком ошеломлённый тем, что теперь было отдано во власть его рук. Все мальчишеские мечтания, прежде казавшиеся недосягаемыми, все постыдные ночные видения вдруг обрели вес и тепло. Всё его существо сейчас сосредоточилось в робких прикосновениях, неумелых, дрожащих, исполненных такой осторожности, будто перед ним открывалась не простая девичья щель, а бесценное сокровище или хрупкий дар, который страшно повредить случайным движением. Пальцы скользили по складкам половым губам, то и дело пытаясь проникнуть внутрь. Стало сладко, внизу живота разливалось покалывающее тепло, от которого на неё нахлынула странная нежность, смешанная с острым бабьим любопытством. Что-то подсказывало ей, что природа не обделила Максима так скупо, как Илью. Вспомнился образ из прошлого, когда она случайно застала брата за постыдным рукоблудием в густом малиннике и мельком видела его достоинство, уже тогда казавшееся тяжёлым и налитым не по годам. Нина сползла ниже и, упираясь коленями в податливое сено, нащупала в темноте пояс его штанов и решительно потянула вместе с бельём.

— Давай-ка посмотрим, что там у тебя за напасть такая, что покоя не даёт... - прошептала она сдавленным от нетерпения голосом.

Максим издал какой-то булькающий звук, когда её пальцы коснулись члена. Он не был таким массивным, как у отца, но назвать его тонким язык бы не повернулся. Живой, горячий, крепкий, натянутый до предела и готовый вот-вот лопнуть от нестерпимого желания. Кожа была удивительно мягкой, бархатистой и нежной, как шёлк. С трудом сдержавшись, чтобы сразу не принять его в рот, Нина просто обхватила плоть ладонью и сделала несколько быстрых, простых движений вверх-вниз, ощутив пульсацию туго натянутых жилок. Максим замер в блаженном изумлении, боясь спугнуть волшебный миг. На его лбу выступили мелкие капли пота, а глаза светились неописуемым восторгом, озаряя темный сарай. Это окончательно разрушило последний барьер. Откинув волосы с лица, она сделала глубокий вдох и начала сосредоточенно вбирать в себя подрагивающий ствол неспешными, тягучими глотками.

Юный и неискушённый, Максим ещё не обзавёлся железной выдержкой и не научился оттягивать миг наслаждения. Ураган новых ощущений снёс его, как щепку, заставив сдаться почти сразу. Не успела Нина по-настоящему войти во вкус и продемонстрировать свое мастерство, как он весь напрягся и судорожно вцепился ей в плечо, пытаясь то ли остановить, то ли предупредить. Но было уже поздно. Семя хлынуло с так стремительно и обильно, что она, не ожидавшая такого напора, едва не захлебнулась и невольно разжала губы. Густая, обжигающая жидкость заполнила её рот до краёв, а несколько тёплых капель брызнули на лицо и шею. Не сумев проглотить всё сразу, Нина позволила остаткам белёсой влаги лениво стечь по подбородку и исчезнуть в вороте платья.

— Ну, молодец... залил сестру с ног до головы, - вздохнула она с лёгкой усмешкой. - Надеюсь, мне не надо говорить, что с тобой будет, если ты хоть слово кому пикнешь?

— Ты меня живьём в огороде закопаешь! - проговорил Максим с таким придыханием, будто только этого и желал. - А это ведь мне не приснилось, да? - пробормотал он после, щипая себя за локоть, чтобы в этом удостовериться.

Нина откинулась на душистое сено, закинув руки за голову, чувствуя, как последние сомнения медленно угасают, уступая место ясной решимости. Вот он - выход. Похоть жгла Максима так же безжалостно, как и её саму, и не было им смысла мучиться в одиночку, когда под боком есть кто-то столь же падкий на ласку. Нина знала, ему можно доверять. Этот пылкий мальчишка был единственным, кто знал её самую большую тайну. Она вспомнила вторую ночь с женихом, когда Илья, спускаясь по яблоне, зацепился штаниной за сук и повис вниз головой, грозя поднять на ноги весь дом. Максим тогда тихо выбрался из своего окна, помог ему высвободиться и спуститься, кивнул им в темноте и юркнул обратно. И ни разу - ни тогда, ни после - не обмолвился об этом ни словом.

В эту ночь, под грохот небесной канонады, Нина обрела союзника, который не выдаст, не предаст и не осудит. У неё наконец-то появился тот, с кем можно не бояться самой себя. Она повернулась к Максиму, нашла в темноте его ладонь и крепко переплела их пальцы.

***

Продолжение следует...