***

Субботнее утро в станице всегда тянулось особенно медленно. Родители спозаранку уехали на большой базар в Заречное, и Нине выпала нелегкая доля стоять за прилавком лабаза. Максим от нечего делать составлял ей компанию. По выходным они работали с восьми до полудня, успевая за это время распродать свежий, привезённый с ночной выпечки хлеб и разлить по бидонам молоко для нескольких старушек. Основной наплыв заканчивался к десяти, после чего наступала сонная тишина, нарушаемая лишь редким звонком колокольчика над дверью. Ближе к одиннадцати забежала за солью и спичками Прасковья, жена Константина Аркадьевича, попутно пересказав все сплетни с верхней улицы. Захарий Степанович в очередной раз поинтересовался, когда к ним завезут крепкий "Мальборо", ибо курить другие он категорически отказывался, предпочитая мучиться кашлем, но хранить верность марке. Заглянул и Тимофей, заполнив дверной проём широкими плечами. Двухметровый удалец с соседнего хутора, который никогда ничего не покупал, а только глазел на Нину, облокотившись на прилавок. Сестре он не нравился, она уверяла, что от него за версту пахнет нечищеным хлевом и чем-то глубинным, звериным, будто из самой чащобы.

Пока Нина, скрестив руки на груди, без особого интереса перебрасывалась фразами с Тимофеем, Максим перекладывал пачки сахара с поддона на полку и думал о Никите, который должен был приехать к ним нынче вечером. Он искренне любил старшего брата, скучал по нему и... жгуче завидовал. Весёлая у него жизнь, насыщенная. Своя комната в общежитии, шумные компании, девчонки в коротких юбках, а может, даже и подружка уже завелась. Максим каждый месяц ждал его приезда, зная, что вечером они наговорятся, а в воскресенье с утра непременно погоняют мяч за домом, но как только брат возвращался в Краснодар, на него сразу накатывала невыносимая тоска. Он понимал, что повторить путь Никиты никак не сможет. Учёба давалась со скрипом: учителя в местной школе не слишком усердствовали, а самому грызть гранит науки было лень. Ни формулы, ни правила русского языка в голову не лезли. Поступить в институт или техникум в райцентре вряд ли получится, можно даже не пытаться.

Если к чему его душа и лежала, так это к машинам. Максим мог часами пропадать в гараже, копаться в стареньких отцовских "Жигулях" или в "буханке". Это давалось легко, руки сами понимали, где что подтянуть, а где смазать. Отец, обычно скупой на похвалу, как-то хмыкнул, глядя, как он на слух определяет неисправность в карбюраторе: "Из тебя, гляди, толковый моторист выйдет". Эти слова грели душу сильнее любой пятёрки в дневнике. Максим видел себя автомехаником, со своей мастерской в Заречном. Не самая высокая мечта, простая и приземлённая, но для него это был единственный видимый шанс вырваться из круга бесконечных полевых работ и давящей скуки.

Выпроводив наконец приставучего Тимофея, Нина принялась в который раз перечитывать письмо от своего ненаглядного жениха, проходившего службу где-то на Севере. Её лицо в этот момент излучало такую нежность, что Максим невольно засмотрелся, думая, что, наверное, это очень приятно - испытывать такие сильные чувства. Но вместо романтики в голову лезли совсем иные мысли. Воспоминания о той ночи на чердаке, когда Нина сидела перед ним нагая в лунном свете, не отпускали ни на минуту. От страха и напряжения Максим тогда так стушевался, что всё слилось в один волнующий, но обрывочный и незавершённый образ. В памяти остались лишь вспышки: горящие щёки, белизна груди и заветное место между раздвинутых бёдер, где в обрамлении курчавых волос смыкались смуглые складки. А там, внутри... Он так и не успел как следует разглядеть то розоватое влажное углубление, которое Нина на миг открыла перед ним кончиками пальцев. Сейчас, в спокойном свете дня, она казалась обычной, строгой старшей сестрой, но было трудно воспринимать её как прежде, зная, какая сладкая тайна скрывается под этим простым ситцевым платьем.

— Который час? День сегодня тянется, как густой кисель, - вздохнула Нина, отрываясь от письма.

Время приближалось к полудню, покупатели не заходили. Включив старый вентилятор, который гудел как улей разъярённых пчёл, сестра навалилась грудью на стойку прилавка и скучающе покачивала ногой. Ткань лёгкого платья натянулась на спине, и Максим не смог отвести глаз от плавных линий бёдер и округлости зада. Он подошёл к ней и встал рядом, надеясь, что лёгкий ветерок поможет сбить краску с пылающего лица. В этот момент дверь скрипнула, впуская в прохладу лавки Кондратия Илларионовича - вечно недовольного соседа, жившего через два дома от них. Жаль, что зашла не его жена Евдокия. У неё были самые внушительные формы во всей станице, которые она никогда не прятала под слоями одежды. Никита как-то хвастался, что однажды любился с ней на сеновале, правда, очень вероятно, что брат просто выдумал эту историю ради красного словца. Но как бы там ни было, Максим всегда обслуживал её с особым удовольствием.

Взяв две банки растворимого кофе, Кондратий Илларионович не спешил уходить. Он привычно опустился на табурет у входа, чиркнул спичкой, закурил и начал жаловаться своим скрипучим голосом на всё подряд: на цены, на правительство, на молодёжь, на свой ревматизм и на то, что караси в реке в этом году совсем перевелись. Нина поддерживала разговор, кивая и вставляя односложные реплики, то ли случайно, то ли нарочно постоянно наступая Максиму на ногу. Это было похоже на игру, на вызов, на который очень хотелось ответить. Опираясь на прилавок, он протянул руку и щипнул её за ягодицу, пользуясь тем, что высокая стойка надёжно скрывала их от глаз соседа. Нина вздрогнула, на секунду сбилась с мысли, но тут же скрыла смятение и даже чуть подалась назад. Чувствуя, как кровь опять приливает к лицу, Максим ущипнул её второй раз, оставив теперь ладонь на округлости, и начал медленно поглаживать. Даже сквозь ткань это было так приятно, что у него закружилась голова, а в глазах завертелся ослепительный калейдоскоп.

— Я у них спрашиваю, - продолжал причитать Кондратий Илларионович, выдыхая струйку горького дыма в сторону улицы, - почему вы отключали воду летом на два месяца? Вам там что-то починить надо было? Ну, починили же! Так почему, если починили, опять выключаете? Уже не лето, осень на дворе! Евдокия говорит, что от меня, мол, пахнет прокисшим молоком и отказывает ложе со мной делить. А как от меня должно пахнуть, скажи на милость, если я третий день как следует помыться не могу? Только ушат из колодца да обтирание мокрым полотенцем!

— Нас бойлер выручает, - откликнулась Нина, поддерживая разговор на автомате. - Папа поставил накопительный на двести литров, когда сетевую воду провели. Хватает на всех, если экономно.

Максим знал, что сестра дорожит репутацией семейной лавки и не будет скандалить, пока сосед не уйдёт. Потом, конечно, задаст такую трёпку, что мало не покажется, но... надо жить настоящим, а не думать о том, что будет после. Окончательно войдя во вкус, он запустил руку под подол её короткого платья, пощекотав горячее бедро. Опустив глаза, Нина густо покраснела и ещё сильнее навалилась на прилавок.

— А как твой Никитка? Говорят, на финансиста учится? - спросил Кондратий Илларионович, смотря на Максима и щурясь от проникающего в лавку солнца.

— На финансиста? - переспросил он, не способный в этот момент даже на элементарные мысли. - А вы про кого сейчас говорите?

Забыв обо всём на свете, включая и самого Кондратия Илларионовича, Максим повёл руку выше, коснувшись плотного хлопка трусов, под которым прощупывалась заветная девичья щель. Поводив указательным пальцем по контуру губ, он отчётливо почувствовал, как они мягко и податливо расходятся под прикосновением.

— На экономиста, - ответила за него Нина, подробно поясняя, на какой именно специальности учится брат и какие у него перспективы. - В сельхозе, там и управление, и учёт, всё сразу.

Максим понимал, что переходит все границы, но остановиться уже не мог. С трудом протиснувшись под край трусов, которые будто прилипли к коже и не желали сдвигаться, он проследовал вдоль плотных валиков, ощущая подушечками курчавый, чуть влажный пушок, и наткнулся на твёрдую, выпуклую горошину. Ему было известно, что это такое. Клитор, или "маленький похотник", как называл эту женскую часть Никита. Сердце ёкнуло под рёбрами; Максим осторожно прикоснулся и слегка надавил. Продолжая слушать Кондратия Илларионовича, который теперь перешёл на тему вечного бездорожья, Нина громко засопела, глядя куда-то вдаль и покусывая губу. Капельки пота скатывались с её лба, стекали по щеке и падали на пыльный прилавок. Она могла отойти, сдвинуться, схватить его за руку, но вместо этого только слегка развела ноги.

Сосед наконец закончил изливать душу, докурил, попрощался и вышел. Максим тут же отпрянул, понимая, что миг расплаты наступил, но страха не испытал. Какая разница, что теперь с ним будет? Он коснулся девушки! Потрогал её там! Погладил сокровенные врата и даже потеребил клитор! Нина дышала часто-часто, будто собирая воздух для крика. Гнев уже был готов прорваться наружу, щёки её пылали, грудь вздымалась, а глаза потемнели и метали молнии. Сделав глубокий вдох, она резко выпрямилась, но вместо того чтобы отвесить ему звонкую затрещину, только поправила бельё под платьем и смахнула с лица растрёпанные волосы.

— Мне... надо в ванную, - проронила Нина сипло, даже не глядя на него. - А ты стой на кассе до приезда родителей. Я всё проверю, и если хоть рубля не досчитаюсь... Лучше тебе не знать, что я с тобой сделаю!

Не дожидаясь ответа, она развернулась и почти выбежала из лавки. Посмотрев ей вслед, Максим сделал несколько шагов, чтобы размять ватные ноги, и опустился на табурет, на котором только что сидел Кондратий Илларионович. В голове всё ещё стоял шум, похожий на рокот тракторного мотора, но сознание начинало медленно возвращаться, а с ним приходили и ощущения. Оглянувшись по сторонам, он поднёс ладонь к носу и вдохнул слабый, едва уловимый, но совершенно особый, непередаваемый аромат. Запах разогретого тела и природной женской сладости: тёплый, пряный, глубокий. Перед мысленным взором встала картина, как сестра сейчас стоит под струями воды, прислонившись лбом к холодному кафелю, и касается себя там, где ещё пару минут назад были его пальцы. Глядя на перистые облака, неспешно плывшие по ясному голубому небу, Максим внезапно осознал, что в мире что-то неуловимо изменилось. Станица больше не казалась ему самым скучным местом на свете, он с трепетом ждал нового дня.

***

Старенький автобус, натужно завывая мотором, сделал последний поворот и выдохнул его на пыльную обочину у въезда в станицу вместе с клубами выхлопного газа. Два часа тряски по разбитой трассе - и вот он здесь, дома. Краснодар остался позади вместе с вечными пробками, душными аудиториями и безликим гулом большого города. Поправив рюкзак на плече и глотнув воздух, пахнущий полынью, нагретой землёй и далёким дымком, Никита быстро зашагал по знакомой, укатанной грунтовке. В животе предательски урчало. Питание в студенческих столовых и перекусы на бегу в дешёвых забегаловках возле общежития довели его желудок до отчаяния. Сейчас он мечтал только о мамином борще с густой сметаной и домашних пирогах с вишнёвым вареньем.

Погода стояла ясная, без изнуряющей духоты, дул легкий, освежающий ветер. Мысли текли спокойно и размеренно, как по накатанной колее. Хорошо будет поговорить за столом с отцом, выслушать его нехитрые новости о посевах и тракторе; подразнить Нину, увидеть, как она покраснеет; стерпеть жалобы Максима на вечную скуку и постоянно зависающий интернет. А потом, когда солнце окончательно скроется за камышами и на станицу опустится синяя, звёздная ночь - в баньку. От предвкушения по спине пробежали мурашки, а всё тело сковало знакомое, сладкое напряжение. Это тоже был голод, только другого, особого толка. В Краснодаре у него завязались отношения с однокурсницей Олей - бойкой девчонкой, с которой они даже провели вместе пару ночей в её комнате общежития. Но, признаться честно, Никиту это не цепляло. Всё происходило как-то гладко и пресно, без того острого ощущения, когда переступаешь черту, за которой мир становится ярче и сочнее.

Когда он вошёл во двор, солнце уже начало клониться к закату, заливая стены родного дома золотистым мёдом. Ужин прошёл шумно, в разговорах и смехе. Мама бросала на него долгие, изучающие взгляды, будто видела в нём теперь не просто сына, а сформировавшегося мужчину, вернувшегося из большого мира. Папа был непривычно разговорчив, и Никита готов был поклясться, что даже уловил его редкую, появлявшуюся только по большим праздникам улыбку, когда рассказал ему про своего преподавателя - старого чудака, который читал лекции про маркетинговые стратегии так, будто планировал военную кампанию по захвату мира. После ужина он присел с Максимом под раскидистой яблоней, слушая бесконечный поток вопросов. Младшего брата интересовало в городе одно - девчонки. Говорили они долго и обстоятельно, пока мама, проходя мимо с охапкой чистых полотенец, не позвала в баню. Томительное ожидание, которое было слаще любых студенческих интрижек, наконец закончилось.

В бане было душно, жар стоял столбом, обволакивая тело тяжёлым одеялом и заставляя поры мгновенно раскрыться. Никита лежал на полке, завернувшись в широкое льняное полотенце, и чувствовал, как с каждой каплей пота уходит накопившаяся за месяц усталость. Пахло прогретым деревом, сушёными травами, хвойным дёгтем и чистотой, доведённой до предела. Дверь скрипнула, впуская клуб пара и маму с дубовым, предварительно замоченным в кипятке, веником. Никита видел её сквозь молочную пелену, плавающую в воздухе. Она была в простой сорочке, ставшей почти прозрачной от влаги. Ткань липла к коже, не скрывая контуров тела и обрисовывая каждый изгиб. Он невольно отмечал про себя, как мало изменилась мать за эти годы. Фигура у неё оставалась всё такой же ладной, сильной, с той особой сельской статью, которая проступала в каждом её движении. Рыжие волосы, заплетенные в косу, уже немного растрепались от пара, и мокрые медные пряди, вырвавшись на свободу, вились вдоль щёк.

Мама работала веником как всегда уверенно, но нежно, похлопывая им по спине, плечам и пояснице. Хлёсткие удары листьев покалывали кожу, заставляя кровь бежать быстрее. Никита уткнулся лицом в прохладный, гладко выструганный полок, рассказывая об учёбе, городской жизни и друзьях, намеренно упуская любые упоминания про Олю. Он чувствовал, как мама двигается рядом и ощущал случайные касания её бедра, когда она замахивалась повыше. Каждое прикосновение било током, оживляя в голове воспоминания - яркие и обжигающие, как сам пар. Именно здесь, в этой самой бане, всё и началось чуть более года назад, когда Никита ездил в Выселки сдавать выпускные экзамены. Он вернулся вымотанным до предела, но окрылённым предчувствием победы - и в тот день, как и сейчас, мама парила его в бане. Кажется, она тогда чуть не поскользнулась на мыльных натёках, а он, не удержавшись, обхватил её за упругий бок и притянул к себе. Детали стёрлись, растворились в памяти, как и последняя тонкая граница между случайностью и желанием. С тех пор это случалось каждый раз, когда Никита приезжал домой. Он этого ждал. Нуждался в этом тёплом мраке, где они на час переставали быть матерью и сыном, превращаясь просто в мужчину и женщину, тоскующих по близости в глухой, бескрайней станичной тишине.

Веник внезапно замер. Мама выпрямилась, смахивая со лба каплю пота. Её глаза цвета холодной лазури, ясные даже в полутьме, встретились с его взглядом. В них не было ни тени сомнения, ни вопроса, ни вопроса - только понимание того, что ему сейчас нужно сильнее всего.

— Ну что, ожил? - спросила она тем самым знакомым, многозначительным тоном.

Никита, не готовый более терпеть, потянулся к её сорочке, но мокрая ткань отчаянно сопротивлялась, не желая освобождать свою хозяйку. Рассмеявшись, мама лукаво качнула головой и, взявшись за ворот, легко спустила сорочку с плеч. Она слегка развернулась к нему боком, позволяя рассматривать с немым восторгом её пухлые ягодицы, длинные стройные ноги и спину, покрытую мельчайшими капельками воды, отчего кожа светилась, будто усыпанная бриллиантовой пылью. Перекинув тугую косу через плечо, мама повернулась. На её губах играла та самая, одновременно хитрая и смущённая улыбка, а ладонь наигранно-стыдливо прикрывала низ живота и тёмный, аккуратный треугольник волос.

— Нахал! — выдохнула мама, когда он попытался коснуться столь желанных налитых грудей. — А если твоя Ольга узнает, что ты тут мамку свою лапаешь, что тогда будет?

— Откуда ты... — начал Никита и тут же хлопнул себя по лбу, мгновенно найдя ответ.

Всё было ясно: он рассказал об Оле лучшему другу, с которым был знаком с детства, а тот, конечно, проболтался своим родителям. Они, как и все станичники, постоянно отоваривались в их лабазе и, разумеется, поведали об этом маме. Да, здесь, в этой тесноте смешанных жизней, ничего не скроешь. В станице секреты жили не дольше утреннего тумана.

Мама тихо рассмеялась и опустилась перед ним на колени. Полотенце, давно ставшее лишним, соскользнуло с его бёдер на мокрые доски. Её ладонь уверенно обхватила давно готовый к битве член, принимаясь гулять по всей длине напряжённого ствола, а большой палец нежно водил по влажной прорези.

— Не бойся, я не ревную, — прошептала она, поднимаясь и отходя к каменке. — Разве что только чуть-чуть... Если Оля твоя - девчонка хорошая, вези её к нам на каникулы. Нина обрадуется, ей тут совсем скучно одной.

Никита видел, как мама что-то ищет на полке, затем раздался лёгкий щелчок открывающейся крышки. Стоя на расстоянии, она неспешно растирала скользкую субстанцию между грудей. Ему не составило труда догадаться, что будет дальше. Это было его самое любимое "блюдо", от которого каждый раз темнело в глазах. Мама придвинулась ближе, наклонилась, и он почувствовал, как член погружается в мягкую, тёплую ложбинку между её пышных грудей. Она сжала их с боков, создав плотный туннель, и начала медленно двигаться вверх-вниз, отчего соски, ставшие от жара твёрдыми, как вишнёвые косточки, игриво царапали его кожу.

Закрыв глаза, Никита откинул голову назад, упираясь затылком в прогретую до стержня древесину. В этот миг для него перестал существовать весь мир, осталось только это тесное, пахнущее хвоей пространство, обжигающий воздух и невероятные, греховные ощущения, которые дарила ему самая близкая женщина. Он смотрел сквозь прищуренные веки, как его плоть, тёмная на фоне белой, блестящей от смазки кожи груди, скользит в этом самодельном ущелье. Мама была очень красива в этот момент - опытная, искусная, страстная, отдающая себя без остатка. Её лицо было сосредоточено, глаза полуприкрыты, лоб сиял тонкой испариной, а веснушки, будто ожившие от пара, стали отчётливее и ярче. Склонив голову ещё ниже, она принялась умело ласкать его губами, чередуя глубокие заглатывания с быстрыми движениями грудью.

Неотвратимая волна, сжимающая всё внутри, нарастала с каждой секундой. Мощный спазм скрутил тело, и Никита с протяжным стоном выплеснул семя ей в рот. Мама не отстранилась, продолжая свои ласки, а затем мягко прижалась щекой к его бедру, удовлетворённо дыша. Воцарилась тишина, в которой слышалось только мирное потрескивание дров в печи. Реальность нехотя возвращалась, смешиваясь со знакомым послевкусием греха и абсолютного удовлетворения.

***

Оксана присела рядом на полок, совершенно не смущаясь своей наготы. Она знала, что одного раза Никите будет мало. Молодой организм быстро восстанавливал силы, да и в её собственном теле всё ещё тлел нерастраченный жар, требующий настоящего выхода. Пока сын переводил дыхание, они завели неспешный, будничный разговор, будто сидели не в душной парной, а на кухне за чашкой чая. Расплетая растрёпанную косу и прочесывая пряди пальцами, Оксана спрашивала про Олю, про экзамены, про цены в краснодарских магазинах. Ей льстило, как Никита смотрел на неё: даже после разрядки в его взгляде продолжал гореть этот голодный блеск желания. Для него она была не просто матерью, а идеалом женщины. Видеть это благоговение в глазах взрослого сына было для Оксаны лучшим признанием её неувядающей красоты - оно согревало изнутри, даря ощущение тихой победы над возрастом и самой судьбой.

В голове проплывали ленивые мысли о собственной жизни. До Никиты она не знала других мужчин, кроме Платона. Выйдя замуж совсем девчонкой, Оксана приняла свою судьбу без ропота и никогда не заглядывалась на деревенских ухажёров. Хранить верность семье было для неё не просто долгом, а внутренней потребностью. Но с сыном всё было иначе. Она не чувствовала, что предаёт мужа или совершает нечто чудовищное. Для неё Никита был живым продолжением Платона - тем же мужчиной, но только в расцвете сил, с той же кровью и таким же сдержанным, упрямым характером. Правда, некоторая разница между ними всё-таки имелась. За долгие годы брака Оксана почти никогда не достигала пика. Случалось, что получала удовольствие от самого процесса, от близости сильного плеча, но не более... Почти каждый раз ей приходилось доводить себя самой под одеялом, когда Платон, получив желаемое, эгоистично отворачивался к стенке. С сыном же всё вспыхивало само собой, ярко и неудержимо, будто он инстинктивно знал те потайные кнопки её тела, о которых его отец даже не догадывался.

Разговор иссяк, слова стали не нужны, растворившись в вязком и душном мареве парной. Не желая более терять драгоценного времени, Никита обхватил её за талию, уверенно уложил на узкий полок и принялся жадно ласкать грудь. В губы они не целовались никогда - это было их негласное правило, та тонкая грань, которую им не хотелось переступать, чтобы сохранить хоть какую-то видимость семейного уклада. На остальное никаких запретов не накладывалось... Как голодный зверь, нашедший добычу, Никита принялся осваивать её тело. Требовательные губы обжигали твёрдые, напряжённые соски, вбирая их в рот и прикусывая зубами. Ладонь прошлась по мягкому животу, нащупывая между бёдер то самое потаённое место, которое уже изнывало от нетерпения. Большой палец начал медленно водить по набухшим приоткрытым складкам кожи, надавливая на твёрдую горошину клитора, а два других осторожно, но настойчиво проникли внутрь, встречая плотные, обжимающие их со всех сторон влажные стенки. Оксана выгнулась, вцепилась в его волосы, прижимая к груди ещё сильнее и чувствуя, как всё тело наливается свинцовой тяжестью, требуя большего. Она что-то прошептала, не узнавая собственного голоса, и потянула Никиту на себя, раскрываясь навстречу.

Когда он вошёл в неё, мощно, до самого предела, заполняя собой всё пространство и вытесняя все мысли, у Оксаны перехватило дыхание. Она с тихим стоном приняла его в себя, и разогретые мышцы мгновенно отозвались. Они начали плавно двигаться, постепенно ускоряясь и задавая тот самый ритм, который должен был привести их к финалу одновременно. В бане стало ещё жарче, пот градом катился по их телам, превращая кожу в скользкий шёлк. Никита вдруг потянулся выше и с какой-то собственнической страстью впился ей в шею, прямо под ухом. Оксана охнула, понимая, что завтра там наверняка будет багроветь заметный засос, который придётся прятать под воротником или волосами, но эта боль её только подстегнула.

— Давай, родной... — простонала она, чувствуя, как внизу живота начинает стягиваться тугая и невыносимо сладкая пружина.

Оксана забросила свои длинные ноги ему на спину, сомкнув их в замок, и задвигалась быстрее, стараясь принять ещё глубже. Мир сузился до стука двух сердец, до хриплого дыхания, до этого неистового трения плоти. Влага брызнула из неё обильной струёй, а яркая вспышка озарила сознание, заставляя мышцы судорожно сжаться в экстазе. И почти в ту же секунду она почувствовала ответ - мощные, горячие толчки внутри. Сын изливался в неё, наполняя сокровенную глубину, рыча, содрогаясь и пряча лицо в её мокрое плечо.

Несколько минут они лежали неподвижно, сплетясь в одно целое на узком полке. Оксана гладила его по спине и прижимала к себе так крепко, словно пыталась удержать навсегда. От мысли, что уже завтра он уедет обратно в город, к своим бесконечным цифрам, графикам и, возможно, к той самой Оле, стало холодно и грустно. Ей останется только ждать. И ровно через месяц, когда старый автобус снова высадит его на пыльной обочине, всё повторится снова. Потому что это было нужно им обоим. Потому что здесь, в тишине южной ночи, это казалось единственно правильным.

Когда дыхание немного выровнялось, она мягко отстранилась и окатила себя и Никиту прохладной водой из кадушки, смывая следы их тайной близости и возвращая себе маску спокойной, рассудительной матери. Накинув сорочку, которая теперь казалась ей совсем лёгкой, Оксана поцеловала сына в лоб.

— Оденься хорошенько, когда выйдешь, - сказала она обычным тоном, будто и не было между ними этих безумных минут. - Вечер прохладный, не хватало ещё, чтобы ты перед учёбой разболелся. Жду тебя в доме, чайник как раз закипит.

***

Продолжение следует...