Праздничный ужин в честь именин отца выдался шумным и радушным: за столом собралась вся ближняя родня да соседи - кто с пирогом, кто с добрым словом - и все неустанно поднимали стопки за здоровье хозяина. Смех, громкие разговоры и звон посуды ещё витали в воздухе, но для Максима весь этот гомон был лишь фоном. Он сидел, безучастно водя вилкой по тарелке с остывшим жарким, охваченный пьянящим упоением и щемящей тоской одновременно. Восторг кружил голову, стоило лишь вспомнить, как утром сбылась его самая заветная мечта. Но тут же в груди разливалась холодная горечь, ведь пока они возвращались с матерью от речки к лабазу, она ясно дала понять, что настоящего дара ждать ему придётся до самых именин.

Оспаривать её слова, произнесенные особенным, "хозяйским" тоном, не решались даже суровые мужи вроде отца или Константина Аркадьевича, - что уж говорить о нём, неопытном юнце, едва пригубившем чашу взрослой жизни. Максим понимал: мама выставила срок, который обжалованию не подлежит. Теперь оставалось лишь томиться до весны, кусая губы от неутолённого голода. Его расстраивало и то, что скоро в станицу нагрянут первые заморозки, по утрам трава будет седой от инея, а значит, даже вылазки в кусты станут недоступны. Он продолжал хмуро ковырять еду, погружённый в свои невесёлые думы, когда услышал короткий, обжигающий шёпот Нины. Проходя мимо с тяжёлым подносом пампушек, густо политых мёдом, она склонилась к нему и выдохнула в самое ухо: "Я кое-что расскажу тебе перед сном, жди у меня". От её голоса и сладкого аромата выпечки внутри всё встрепенулось. Максим проследил взглядом за гибким станом сестры, и прежняя тоска вдруг сменилась трепетным ожиданием.

Луна пряталась за рваными облаками, и двор тонул в чернильной мгле, где даже знакомые очертания сарая и старой яблони казались чужими и настороженными. Едва дом погрузился в гулкую тишину, Максим проскользнул в её комнату. Не прошло и получаса, как дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Нина с початой бутылкой домашнего вина - густого, тёмно-рубинового, пахнущего июльским зноем и перезрелой вишней. Она улеглась на кровать, закинув руки за голову, и принялась рассказывать вполголоса о событиях в бане, где они вместе с матерью одаривали отца. Максим только пригубил приторную жидкость, но хмель ударил в голову вовсе не от вина. Он слушал как зачарованный, а перед глазами уже плыл влажный мрак и явственно чудился терпкий запах распаренного дубового веника.

— Прямо в губы тебя поцеловала? - недоверчиво переспросил Максим, объятый лихорадочным волнением.

— Прямо в губы, - подтвердила Нина и, как бы для пущей убедительности, медленно провела подушечкой пальца по нижней губе, чуть оттягивая её, прежде чем дотянуться до бутылки и сделать глубокий глоток.

Закрыв глаза, он попытался представить себя на месте отца. Перед мысленным взором проплывала немыслимая картина: раскалённые камни в печи, клубящийся пар и две женщины, которых он знал всю жизнь и втайне желал до помутнения рассудка, сплетённые в долгом поцелуе. Ему представилось, как тяжёлая рыжая коса матери змеёй скользит по смуглому плечу Нины, как их тени под низким потолком бани сливаются в одну, чудовищно прекрасную фигуру. Даже если сестра по своему обыкновению чуть приукрасила детали, образ был настолько живым и впечатляющим, что в штанах стало невыносимо тесно, а распирающая сладость в паху стала такой острой, что захотелось согнуться пополам.

Продолжая лежать на кровати, Нина перевернулась на живот, подперев подбородок ладонями и лениво покачивая согнутыми в коленях ногами. На ней была лишь короткая ночная сорочка, чьи лямки едва держались на узких плечах. Ткань так бесстыдно облегала налитые, круглые ягодицы, что Максим, сидевший на полу, против воли постоянно вертел головой, пытаясь успеть насмотреться, пока ей не вздумается сменить позу. Последние дни он старался вести себя тише воды, ниже травы, не надоедал и не проявлял нетерпения, опасаясь спугнуть ту хрупкую близость, что возникла между ними после сарая. Но сейчас, под впечатлением от её рассказа, контролировать желание стало невмоготу. Его ладонь, словно жившая собственной жизнью, сама потянулась к ней. Воспользовавшись тем, что Нина, думая о чём-то своём, сосредоточенно накручивала на палец прядь волос, Максим приподнялся и уверенно положил руку на её зад, упругость и жар которого отчётливо ощущались даже сквозь хлопок сорочки.

— Опять лапы распустил? - не оборачиваясь, проворчала Нина. - Я же вижу, как ты глазёнками-то хлопаешь. Сейчас, гляди, опять до греха добалуешься, а потом на меня же будешь кивать, мол, сестра соблазнила.

Максим промолчал, как бы соглашаясь, но руку не убрал, давно усвоив нехитрое правило, что с женщинами часто надо поступать наоборот. Чем больше они отнекиваются, тем вернее знак, что путь открыт, стоит лишь проявить мужскую настойчивость. Он посмотрел на её губы, которые Нина кривила в чём-то среднем между улыбкой и насмешкой, и эта дразнящая неопределённость стала последней каплей. Дыхание перехватило, а сердце совершило опасный кульбит под рёбрами. Подавшись всем телом вперёд и не давая себе времени на раздумья, Максим приник к её губам в быстром, неумелом, но исступлённом поцелуе.

Нина явно этого не ожидала. На долю секунды в её расширенных зрачках отразилось чистое, неподдельное удивление, но она не отпрянула, не шелохнулась, только ноги на мгновение замерли в воздухе. Максим почувствовал, как тонкие губы, всё ещё хранящие терпкий вкус домашнего вина, поначалу твёрдые и упрямо сжатые, вдруг стали удивительно податливыми и мягкими. Кажется, сестра даже ответила на поцелуй, позволяя продлиться этому мигу ещё на секунду, а потом медленно отстранилась, глядя на него долгим, нечитаемым взглядом. Стало так тихо, что можно было различить сухой шелест листьев яблони за окном.

— Никогда так больше не делай! - строго отрезала Нина. - Мои губы принадлежат Илье. Только он имеет право меня так целовать. Понял?

Максим с досадой подумал, что перегнул палку и всё испортил. Вот она, цена наглости. Сейчас Нина встанет, поправит сорочку с таким видом, будто её грязью облили, и укажет ему на дверь. И всё вернётся на круги своя - ворчание, отчуждение, а эти несколько дней хрупкого доверия покажутся всего лишь сном, который он сам же и разрушил своим дурным нетерпением.

Нина действительно встала, но только чтобы щёлкнуть выключателем настольной лампы. Комната мгновенно погрузилась в непроглядный сумрак, разбавленный лишь призрачным светом луны, пробивающимся сквозь облака. Максим теперь почти ничего не видел, зато его слух обострился до предела. Послышался скрип старых пружин и едва уловимый шорох ткани - мягкий шелест, когда она снова села на кровать и, не таясь, стянула с себя трусы, отбросив их куда-то в сторону. Этот звук падения лёгкой материи на пол отозвался в его сознании громом.

— В губы нельзя, - вкрадчиво повторила Нина. Голос её стал низким, в нём не осталось и следа от привычной сестринской колкости. - Но в другие места... можно.

Она медленно провела ладонью по своему бедру, словно очерчивая границы дозволенного, и чуть приподняла подол сорочки, открывая взгляду слепящую в полумраке белизну кожи. Повинуясь её безмолвному разрешению, Максим придвинулся ближе и сначала вдоволь обласкал этот шелковистый участок, чувствуя, как под пальцами перекатывается тугое, живое тепло, и только после этого прильнул губами к нежной коже. Целуя бережно и не спеша, он поднимался всё выше, а в голове набатом стучала одна-единственная мысль: только бы не опозориться. Горькое воспоминание о случае в лабазе, когда, подглядывая за матерью, Максим не совладал с собой и разрядился прямо в штаны от запретного зрелища, до сих пор жгло изнутри стыдным огнём. Если это случится сейчас, Нина наверняка сочтёт его сопливым мальчишкой и никчёмным "скорострелом", не способным на настоящую мужскую выдержку. И никогда больше не подпустит к себе, не позволит коснуться этой заветной белизны и того жаркого тайника, к которому он сейчас отчаянно рвался.

От Нины приятно пахло яблочным мылом и той особой, дразнящей свежестью, за которой теперь всё отчётливее проступал густой мускусный аромат её возбуждения. С каждой секундой этот запах становился пронзительнее, гуще, и Максиму пришлось до боли ущипнуть себя за ногу, чтобы сдержать стремительно нарастающее нетерпение в паху. Закончив с бёдрами, он опасливо коснулся губами узкой полоски волос на лобке и поднял глаза, ожидая гневного окрика, но его не последовало. Нина не запретила, напротив, порывисто подалась навстречу, а её ноги разошлись чуть шире, безмолвно приглашая действовать смелее. Сделав глубокий вдох, Максим осторожно лизнул половые губы, пробуя их на вкус. Солоноватая, терпкая примесь женской влаги, обильно сочившейся из самой глубины, мгновенно обожгла рот, опьяняя сильнее любого станичного вина.

Теряя последние остатки робости, он начал жадно исследовать тесное ущелье сестры, проникая языком между припухших складок, которые откликались на каждое движение лёгкой, призывной пульсацией. Её плоть становилась всё горячее, набухала и буквально истекала соком, который Максим едва успевал сглатывать, жадно подхватывая каждую каплю. Нина негромко всхлипывала, её пальцы впивались в его волосы, дёргая до боли и прижимая к себе, словно боясь, что он остановится. Вдруг она охнула, резко выпрямилась и опустила руку между бёдер, перекрывая ему доступ к заветной щёлке. Максим выдохнул весь воздух из лёгких и едва не подавился пустотой, когда в полумраке увидел, как Нина начала быстро и ритмично себя растирать. Это было совсем не так, как в фильмах для взрослых - не красиво и плавно, а отрывисто и яростно. Её колени подрагивали, мышцы на животе ходили ходуном, а ладонь двигалась строго по кругу.

И тут его осенило: клитор! А он, дурак, совсем про него забыл и проползал мимо, как слепой котёнок. Ему вспомнились слова Никиты, сказанные пару месяцев назад: "Ты можешь хоть часами в них пальцы пихать, а толку будет ноль. Бабе искра нужна, а искра вся там, в маленьком бугорке". Максим смотрел не отрываясь, с жадным восторгом, и думал о том, что в следующий раз непременно обхватит этот крохотный узелок нервов губами, попробует вобрать в рот, покачает из стороны в сторону и станет посасывать, как самый сладкий леденец.

Развязка наступила внезапно. Нина вдруг застыла, всё её тело натянулось, как струна перед разрывом. Она несколько раз согнулась, наклоняясь к нему и впиваясь ногтями в его плечи, а затем издала странный звук - похожий на короткий, захлёбывающийся смешок, перешедший в резкий выдох. Чаша его терпения переполнилась, сдержаться не получилось. Это было похоже на короткое замыкание где-то в самом низу живота - ослепительная вспышка, выжигающая остатки самообладания. Стремительная, распирающая волна, сотканная из дрожи, жара и сладкой щекотки в самой глубине, поднялась так резко и высоко, что от неожиданности даже закололо в боку. Максим успел рвануть вниз штаны, но не сумел отпрянуть. Извержение оказалось настолько мощным и неудержимым, что первый густой залп угодил Нине на волосы, а все последующие заряды обильно расплескались на простыни рядом с её бедром, блестя в лунном свете позорным клеймом его слабости.

— Ну, молодец... Не мог в пол стрельнуть? Обязательно было кровать мою пачкать? - отрешенно проговорила Нина без злобы, после чего бессильно откинулась на подушки, раскинув руки в стороны.

Не зная, что делать дальше, Максим осторожно прилёг рядом, боясь даже скрипнуть матрасом. Его собственное тело всё ещё гудело, будто и не было никакой разрядки. Выждав для приличия пару минут, он запустил ладонь под её сорочку, надеясь на продолжение.

— Куда лезешь, певень неугомонный? - прошипела сестра, с силой огрев его по руке и заставив болезненно отдёрнуть пальцы. — Запомни на будущее: бабу после такого дела трогать - всё равно что спящую медведицу в берлоге палкой тыкать.

***

Вслушиваясь в надрывный, монотонный стрёкот сверчков за окном, Нина перевернулась на бок, пытаясь унять тревожную чечётку собственных мыслей. В душной темноте спальни думы текли вязко и тягуче, словно гречишный мёд из опрокинутого сота. Не зашла ли она слишком далеко? Одно дело подразнить, показать себя, позволить коснуться, чтобы утолить мальчишеское любопытство, а совсем другое - так явно поощрять растущую, неуправляемую похоть, позволяя ему пить себя до дна. Она взрослая девушка и должна контролировать ситуацию. Быть той самой нерушимой стеной, о которую разбиваются его юношеские порывы, а не увлекать вслед за собой в пропасть. Теперь младший брат не просто познал, какая сестра на вкус, но и почувствовал власть над её телом. И это знание могло со временем обернуться против них обоих.

Максим был слишком суетлив и полон неуёмного нетерпения, чтобы дать ей возможность спокойно поразмышлять в тишине. Изнывая от жажды новых открытий, он опять зашевелился, робко, но настойчиво заползая рукой под подол её сорочки, направляясь на этот раз выше, к груди. Его прикосновения оказались на удивление мягкими и точными, без излишней неуклюжести. В них чувствовалась какая-то новая, где-то подсмотренная или интуитивно найденная чуткость. Она устало вздохнула, но отталкивать не стала. Напротив, даже сменила позу, перекатившись на спину с отстранённой снисходительностью. Пусть потешит себя немного, в конце концов, день сегодня выдался для всех особенный и хмельной.

Когда грудь налилась тяжёлым желанием, а соски затвердели под его пальцами, Нина собрала остатки воли и решительно приподнялась, щёлкнув выключателем лампы. Резкий жёлтый свет залил комнату, заставив Максима зажмуриться и смешно сморщить нос.

— Уже поздно, - пробормотала она, беззаботно зевнув и потягиваясь так, что сорочка опасно задралась, обнажая живот и кромку тёмных волос на лобке. - Давай уже, брысь к себе, мне спать давно пора.

Озираясь в поисках своих трусов, брошенных в пылу недавней страсти, Нина невольно заметила, как отчаянно и безнадёжно топорщится ткань его штанов, и в этот миг внутри неё что-то переломилось и отпустило. Чего душу-то томить? Если обоим сладко, так и грех не в зачёт...

— Ты дойти-то до двери сможешь, горемычный? - с притворным сочувствием спросила она, поднимая с пола трусы и покручивая прохладный ситец на пальце. - Говорила же, нельзя сестру родную лапать. Вон, гляди, как тебя раздуло! Взорвёшься сейчас, как перезрелый арбуз на бахче, только клочки по закоулочкам полетят. А мне потом за тобой тут убирать и простыни отстирывать.

— Нин, — наконец решился Максим, глотая воздух. - А ты не могла бы... как в сарае? Просто я тогда так волновался, что ничего толком не почувствовал... Всего разок... и я сразу уйду!

— Не почувствовал он! - передразнила Нина, всплеснув руками и стараясь придать голосу оттенок строгости, чтобы казалось, что она сдаётся исключительно под натиском. - Ладно уж, горе моё луковое, помогу тебе, так и быть. Но предупреждаю: не надейся, что я тебя каждый раз жалеть буду и проблемы твои решать. У меня и своих забот полон рот. Понял?

— Понял, - сипло выдавил он, с трудом сдерживая ликование.

— Ну, раз понял, тогда штаны долой и помалкивай, - скомандовала Нина, надавливая ему на плечи.

В сарае было темно, и всё происходило больше на ощупь, вслепую, но теперь, при ярком свете лампы, его естество предстало перед ней во всей своей юной, требовательной готовности. Нина почувствовала, как по шее и щекам разливается горячая краска. От одной мысли о том, каково было бы ощутить внутри себя эту живую твёрдость, у неё томительно ёкнуло внизу живота, а влага с новой силой омыла бёдра. А ведь перед Максимом можно не притворяться невинной овечкой, он знал, что её "чистота" - понятие давно условное... Но разум тут же выставил заслон: пусть сегодня и безопасный день, но рисковать всё-таки не стоит. Через пару недель они с мамой поедут в Заречное за товаром, там можно будет выбрать момент и сбегать в аптеку за "резинками". В станице такое покупать нельзя, не успеет она дойти до калитки, как мать уже будет обо всём знать.

Отбросив лишние думы, Нина легонько провела ладонью по его животу, следуя по убегающей от пупка дорожке мягких волос, и склонилась, позволив кончикам своих прядей пощекотать ему бёдра. Не разрывая взгляда, она изящно изогнула шею и заключила подрагивающий член в теплоту рта. Её губы плотно сжимали ствол, ощущая гладкость натянутой кожи, а язык обводил венец, подбирая солоноватые капли предвкушения. Всё было не так, как с отцом, когда ей приходилось играть роль почтительной, сосредоточенной, скромной ученицы. Действуя гораздо более смело и открыто, Нина водила головой и, всецело отдаваясь жгучему порыву, обильно сдабривала плоть слюной для лучшего скольжения. Погружаясь так глубоко, что вершина касалась самого горла, она сразу отступала к самому краю, дразня и растягивая удовольствие.

Охваченный блаженной истомой, Максим удовлетворенно откинул голову на подушку. Мышцы на его шее и плечах резко напряглись, пальцы впились в простыню, комкая ткань. Ему этого было более чем достаточно, а вот ей - уже нет. Её отданное на волю инстинкта тело, разбуженное и жаждущее, требовало большего.

— Я сама всё сделаю, а ты лежи и не рыпайся, - прошептала Нина ему на ухо. - Но если спустишь в меня хоть каплю, я с тобой такое сделаю, что даже в огороде нечего закапывать будет.

Не дожидаясь ответа, она приподнялась на коленях, высоко задрала сорочку, перебросила ногу через его бёдра и опустилась сверху. Одной рукой Нина раздвинула влажные, горячие складки половых губ, а другой уверенно направила негнущийся от перевозбуждения член прямо к своему входу. На миг замерла, почувствовав, как налитая головка упирается в податливую плоть, уже разошедшуюся в немом ожидании, а потом начала медленно, преодолевая тугую сопротивляемость собственного тела, опускаться, принимая его в себя всё глубже и глубже, пока он не вошёл в полностью. Сомкнув веки, Нина издала сдавленный звук - не стон и не крик, а скорее ликующий выдох облегчения. Посидев неподвижно, давая себе привыкнуть к этой запретной полноте и распирающим ощущениям, от которых её внутренние мышцы слегка подрагивали, она открыла глаза и посмотрела на Максима. Он лежал не шелохнувшись, приоткрыв рот и глядя на неё широко раскрытыми, сияющими от благоговейного ужаса глазами. В этом взгляде читалось и мальчишеское поклонение, и дикое, первобытное торжество самца, который наконец-то пробил брешь в крепости, казавшейся неприступной.

Опираясь ладонями о его плечи, Нина начала плавно покачиваться - не вверх-вниз, а как бы перетирая член внутри себя круговыми, смазывающими движениями бёдер, отыскивая ту позицию, где вершина будет касаться самой отзывчивой точки. Грудь под сорочкой поднималась неровно, дыхание спотыкалось о желание, а кожа покрылась горячим потом, будто тело само плавилось изнутри. Она чувствовала биение его пульса внутри себя и каждую жилку, которая тёрлась о её разгорячённые стенки, и хотела сполна насладиться моментом, но Максим, ошалевший от такого подарка судьбы, ждать и терпеть уже не мог. Ухватив её за бока, он попытался было податься тазом вверх, чтобы ускорить ритм. Нина тут же накрыла его запястья, прижимая к кровати.

— Тише ты, жеребец... - пропела она, лениво встряхнув головой, чтобы отбросить волосы с лица. - Куда спешишь?

Но собственная кровь уже бушевала, внутри всё горело, натягиваясь в невидимую тугую струну, и Нина, поняв, что долго сдерживать этот напор не сможет, сама пошла на разгон, переходя от плавных покачиваний к яростным взмахам. Теперь её бёдра взлетали и опускались с неистовой силой, заставляя старые пружины кровати жалобно подвывать ей в такт. В какой-то миг она почувствовала, что летит - перед глазами плыли цветные круги, спираль, что стягивала низ живота, лопнула, рассыпаясь мириадами искр по всему телу. Нина запрокинула голову и кусала губы, чтобы не закричать на весь дом, и в этом порыве нахлынувшего беспамятства инстинктивно потянула Максима на себя. Тот мгновенно сориентировался, оказываясь сверху и подминая её под себя, и теперь уже он, ослеплённый близостью финала, мог диктовать свои условия.

— Сильнее... - выдохнула Нина, обвивая его шею руками.

Максим, окончательно потеряв голову, обрушился на неё со всей своей молодой, нерастраченной мощью. В этой неистовой возне ее тонкая сорочка задралась до самого горла, и ничто более не разделяло их разгорячённые тела. Мокрые от пота, они скользили и с хлюпаньем липли друг к другу, сливаясь в единый, вздрагивающий узел страсти. Почувствовав, что брат вот-вот сорвётся, Нина в последнюю секунду передумала его отталкивать. Напротив, по-хозяйски обхватила за поясницу крепкими ногами, замыкая замок и не давая выйти.

— Давай... лей в меня... - прохрипела она, впиваясь ногтями в его лопатки. - Всё в меня!

Нина почувствовала, как глубоко внутри, будто у самого зева, толчками разливается горячее семя, заполняя её до самых краёв. Максим содрогался в её объятиях, выплёскивая в неё остатки накопленного за этот безумный день нетерпения, а Нина лишь плотнее сжимала бедра, смакуя ощущение полноты и завершённости. В этот момент ей казалось, что они стали одним целым, соединенные навеки не только кровью, но и этим порочным сладким секретом.

Влажный ветер врывался в комнату через приоткрытую створку и раздувал занавески. Максим, довольный и опустошённый, распластался на кровати, положив голову ей на живот. Нина не думала его прогонять, лениво поглаживая брата по спутанным волосам. Она знала, что завтра нужно будет где-то раздобыть противозачаточную таблетку, иначе можно потом хлопот не обобраться, но сейчас это не особо волновало. Перебирая в памяти всё, что произошло за последний месяц, Нина подумала, что если бы у неё был литературный дар, она непременно бы это всё описала. А эта ночь... эта ночь стала бы идеальным завершением первой главы их общей истории, в которой больше не осталось места запретам, и где каждый, наконец, обрёл свою тихую радость.

***

Спасибо каждому, кто дочитал до конца!