***

Тёплое кубанское солнце лениво катилось за горизонт, заливая двор янтарным светом. Воздух был густым от запаха свежескошенной травы и дыма из соседских печей. Поглядывая на ветки яблонь, гнувшиеся под тяжестью наливных антоновок и мелких ранеток, Платон Михайлович сидел на ступеньках широкого деревянного крыльца, с наслаждением затягиваясь самокруткой. Ему нравилось вот так отдохнуть душой и отвлечься от суеты, когда все дела были справлены. Поутру он разгружал грузовик, набитый товаром для их лабаза - продуктовой лавки, где отоваривались станичники: свежий хлеб, крупы, сахар, а ещё пиво с папиросами для местных хлопцев. Днём работал на тракторе, вспахивая землю под новый посев или подрезая сорную траву между рядами, чтоб урожай не загубить. Простая крестьянская доля, тяжёлая, но близкая, понятная и родная. В свои без малого сорок девять Платон оставался мужчиной крепким, жилистым, хоть и худощавым. Годы тяжёлого труда в поле не давали нагулять жир, высушивая тело до состояния старой дубовой доски, обветренной и прочной.

Из распахнутого окна кухни доносился звон посуды, стук ножа по доске, шипение масла на сковородке и весёлый голос Оксаны. Она что-то напевала под нос, перекликаясь с радиоприёмником, и время от времени окликала дочь. Жена была душой не только их дома, но и всей станицы. Моложе его на добрый десяток лет, всегда ухоженная, опрятная, с откуда-то добываемыми городскими нарядами и неизменной шуткой-прибауткой на языке. Станичники обожали забегать в их лабаз не только за товаром, но и чтобы перекинуться парой слов с ней да поглядеть украдкой. Платон уважал жену безмерно, особенно за то, что детей воспитала как надо, хранила верность семье и держала хозяйство в крепких руках. Любил он её по-своему, спокойно, уже без той пылкости, что когда-то была. Страсть между ними как-то незаметно угасла с годами, истлела, как угли в печи. А последние годы они и вовсе зажили как брат с сестрой: спать продолжали в одной просторной комнате на втором этаже, но кровати раздвинули по разным углам. Иногда Оксана ложилась к нему, но всё происходило быстро и скомканно, словно они не любились, а отдавали друг другу тягостный долг. Платон видел, что жена просто терпит, глядя в потолок, да и сам не получал никакого удовольствия и, признаться честно, не сильно в этом нуждался.

Обижалась ли Оксана, понимая, что муж больше не хочет её по-настоящему? Может, и обижалась, но виду не подавала, да и некогда было. Лабаз, огород, стирка, готовка всякая - хозяйских забот с головой хватало. Свои женские потребности она давно научилась решать самостоятельно, тихо и деликатно. Платон как-то наткнулся на аккуратно припрятанные "игрушки" в её прикроватной тумбочке: заграничный фаллос с тщательно прорисованной сеточкой набухших вен и хитрое приспособление в форме изогнутой дуги. Он тогда лишь хмыкнул, разглядывая находки, но трогать не стал. Если жене нравится тешить себя подобным образом, то пускай. Главное, чтоб к чужим мужикам не бегала, семью не позорила, а остальное его не касалось.

В дверном проёме показалась Нина. Аккуратно придерживая стопку тарелок, дочь спустилась с крыльца и направилась к деревянному столу в саду, где семья обычно ужинала в хорошую погоду. Платон невольно залюбовался. Не такая высокая, как мать, но ладно сбитая, она с каждым годом расцветала всё ярче. Тёмные волосы, стянутые в тугую косу, увесистым жгутом ложились на спину, оттеняя загорелую, гладкую кожу шеи. На ней было простое светлое платье, от частых стирок выгоревшее до мягких тонов. Ткань облегала небольшую грудь, подчёркивая крутые бёдра и налитые ягодицы, чьи округлые формы отчётливо проступали под тонким ситцем при каждом шаге. Она двигалась легко, деловито расставляя тарелки, но в её больших, чуть раскосых и ярких, как небо, голубых глазах, обычно таких живых, теперь часто залегала тихая грустинка.

Илья, сын соседей Лукьяновых, парень надежный, работящий, из хорошей семьи. Поехал было в город за высшим образованием, да не потянул. Вернулся в станицу, взялся помогать родителям по хозяйству, вставая затемно и не покладая рук. А весной, перед самой призывной комиссией, посватался к Нине. Честно и открыто, с хлебом-солью на рушнике, с шишками и караваем, с прямым взглядом в глаза отцу. Это городская молодежь вольности понабралась, делают всё, что вздумается, не считаясь со старшими, а здесь, в станице, традиции по-прежнему чтут крепко, как завет предков. Платон дал согласие не раздумывая, и уже через пару дней последовал сговор - своды родни с обеих сторон. Событие отпраздновали шумно: накрыли длинные столы во дворе под навесом, выставили борщ с пампушками, вареники со сметаной, пироги, горилку домашнюю и медовуху. Допоздна гуляли всей станицей под гармонь и баян, пели и плясали. Нина сияла в новом платке, подаренном сватами, Илья не отходил от неё ни на шаг. За руку держал, взглядом провожал, но до поры до времени всё по чести, без вольностей: до венца ещё далеко, а казачка честь бережёт пуще глаза. Через неделю собрал Илья чемодан и уехал долг Родине отдавать. Четыре месяца минуло с тех пор. Дочь обещала ждать - и ждала. Письма писала каждую неделю, аккуратным почерком на голубых конвертах, вкладывала фотографии. Ответы приходили редко, служба есть служба. Платон видел, как ей тяжело. Девка давно вошла в самую пору, мается от одиночества и ждёт не дождётся своего жениха.

С ветки с глухим стуком упало переспелое яблоко, но он даже не шелохнулся, продолжая наблюдать. Нина наклонилась, чтобы поправить край скатерти, и вырез платья на мгновение открыл ему тень между грудями, отчего из самых глубин, из запертого подвала души, рвануло наружу жгучее, плотское желание. Оно было настолько сильным, что Платон даже закашлялся от дыма. Кровь ударила в голову, дыхание перехватило. Это было не отцовское умиление, а совершенно иное чувство, от которого бросило в краску. "Тьфу ты, старый дурак, совсем одичал", - мысленно выругался он, поспешно отводя взгляд и топча окурок о ступеньку. Самое постыдное, что происходило это с ним далеко не в первый раз, да к тому же случалось всё чаще. Когда Нина, например, потягивалась у печи, выгибая стан; когда садилась на крыльцо, и подол её платья небрежно съезжал, открывая ноги почти до самой запретной кромки; когда в жаркий день поливала огород из шланга в одной лишь лёгкой майке, и мокрая ткань, слипшись с телом, рисовала каждый изгиб с такой откровенностью, что по ночам ему даже изредка приходилось прибегать к греховному делу, чтобы усмирить разыгравшееся воображение.

Догадывалась ли Нина, что с ним творится? Кто знает. Но, оборачиваясь на него в такие моменты, она иногда начинала странно улыбаться. Не открыто, а уголком рта, будто ловя украдкой брошенный и тут же отведённый взгляд. А бывало, что и вовсе не спешила поправить платье или прикрыться. Наоборот, могла замедлить движение, чуть сильнее прогнуться, позволяя ему смотреть на секунду дольше, чем позволяла простая случайность. Стыд продолжал колоть сердце, но тело предательски требовало своего. Физиология, которую Платон так долго глушил работой, напомнила о себе с удвоенной силой. Решение пришло само собой: после ужина он найдет какой-то предлог, заведет "буханку" и махнет в соседнюю станицу, к тому самому домику на отшибе. Десять минут в полутьме - этого хватало, чтобы погасить внутренний пожар. Ему срочно требовалось женское тепло, пусть и купленное за деньги, чтобы выбить из головы эти дурные, липкие мысли о собственной дочери.

На крыльцо вышла Оксана, держа в прихватках дымящийся чугунок. Приятный запах вареной картошки с укропом и жареной курицы разнёсся по всему двору. У Платона заурчало в животе, но аппетит напрочь пропал. Жена сгрузила ношу на стол, вытерла руки о фартук и, приставив ладонь ко рту, громко крикнула в сторону открытого окна второго этажа:

— Макси-и-им! Ужинать иди, сынок! - Голос у неё был звонкий и переливчатый, как ключевая вода.

Максим наверняка опять сидел в наушниках за своим компьютером, поэтому ничего не услышал и не отозвался. Платон этого не понимал. Как можно столько времени впустую тратить, пялясь в этот проклятый экран? Целыми днями, вечерами... Интернет, или как там его, штука опасная, засасывает, как болото. Говорят, там даже срам всякий можно смотреть. И не только фотографии, но и целые фильмы. Платон прогрессу не доверял: у него был старый кнопочный телефон, этого вполне хватало. Зачем больше?

Оксана, тем временем, смахнула со лба волнистую рыжую прядь и обернулась к нему. Её густые волосы цвета старой меди были собраны в пышный пучок и в лучах заката будто тлели, как жаркие угли. Проницательный взгляд, острый, как буравчик, на миг скользнул по лицу Платона, ещё хранившему следы смущения, а потом плавно, не спеша, перешёл на Нину. Жена что-то вычислила, словно уловила и прочла его постыдные мысли. На её губах заиграла лёгкая, чуть насмешливая улыбка. Не злая, не ревнивая, а скорее понимающая. Не выдержав, он по-мальчишески опустил глаза, уставившись в землю у своих сапог. Рука сама потянулась за пачкой в кармане рубахи. Платон вытащил самокрутку, зажал в губах, чиркнул спичкой, затянулся глубоко, пряча лицо за дымной завесой. Оксана ничего не сказала, только тихо хмыкнула и вернулась к столу. Но эта улыбка всё равно висела в воздухе, как напоминание: в этом доме от неё ничего не скроешь.

***

Ужин прошёл в тишине, разве что Нина пыталась поддержать разговор, оживлённо рассказывая о письме, которое прислал несколько дней назад Илья, посвящая невесту в нехитрые подробности армейской жизни. Оксана слушала молча, продолжая загадочно улыбаться своей белоснежной улыбкой, вызывавшей зависть всех женщин станицы, но мысли её были где-то далеко. Максим, не проявляя интереса к еде, водил глазами от сестры к матери, впиваясь взглядом в их платья с таким упорством, будто надеялся силой мысли проникнуть сквозь тонкий ситец. Платон сына не осуждал. О чём ещё мальцу думать в этой глуши? Не все такие, как Никита, который не терял времени по пустякам, на девок не заглядывался, не расставался с учебниками и смог выбиться в люди. Его первенец, брат-близнец Нины, прошлым летом в институты подался. Живёт теперь в Краснодаре, на экономиста выучивается, возвращаясь домой раз в месяц на выходные. Старшим сыном Платон гордился, хоть и старался этого не показывать. Конечно, на сердце нет-нет да и ложился камень: обидно было, что Никита не захотел на земле остаться и не прикипел душой к отцовскому делу. Но в городе парню другой путь открыт, почище да подороже.

Когда тарелки опустели, Максим сразу убежал к своим делам, а Нина, быстро убрав со стола, перед тем как скрыться в своей комнате, заговорщицки переглянулась с матерью. Платон продолжал сидеть, помешивая ложкой давно остывший чай, и лишь когда Оксана поднялась, кашлянул, привлекая её внимание.

— Я, пожалуй, в Заречное махну, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. - Мужики звали в домино перекинуться, пивка попить. Не жди, поздно буду.

Это была их старая, отработанная годами ложь. Жена прекрасно знала, зачем именно он едет, но никогда не подавала виду. Обычно просто кивала: мол, езжай, только не напейся, но сегодня повела себя иначе.

— Нина наша совсем извелась, ходит как в воду опущенная. Ей Илью своего ещё восемь месяцев ждать, а девка молодая, кровь кипит. Тяжко ей одной, - заметила Оксана, никак не отреагировав на слова о Заречном. Говорила ровно, глядя куда-то поверх его головы, будто размышляя вслух.

— Ну так все ждут, и она подождёт. Дело молодое, - Платон нахмурился, не понимая, к чему она завела этот разговор.

— Незачем тебе машину гонять да бензин жечь. И деньги из семьи увозить незачем, - твёрдо сказала Оксана, наконец переведя на него взгляд. Помолчала секунду, а потом вдруг понизила голос до заговорщицкого шёпота. - Нина... она не против.

— Чего не против? - Он опешил, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Того самого, - спокойно пояснила жена, словно они обсуждали покупку рассады. - Опыта ей понабраться не помешает. Ильюша вернётся голодный до женского тела, а она уже умелая будет, глядишь, и семья крепче станет. Чем ей по чужим углам жаться или страдать в подушку, лучше уж свой, родной человек поможет.

— Ты что городишь?! - Платон дёрнулся, будто его током ударило, и даже привстал, изображая праведное возмущение. - Совсем баба сдурела? Это ж дочь!

Но, несмотря на громкие слова, внутри всё предательски сжалось и напряглось. Картинка, возникшая в голове, была настолько запретной и одновременно сладкой, что у него перед глазами поплыло. Оставаясь невозмутимой, Оксана только вздохнула и мягко положила ладонь ему на руку, заставляя сесть обратно.

— Не шуми, - шикнула она тихо, оглянувшись на тёмные окна дома. - Я же вижу, как ты на неё смотришь. И она видит. Сама мне сегодня намекнула, просто сказать прямо стесняется, воспитание всё-таки. Ты думаешь, мы одни такие? В станицах и хуторах такое сплошь и рядом, дело житейское, просто молчат все.

— Да не захочется ей... - прохрипел Платон, уже не сопротивляясь, а лишь ища оправдания.

— Захочется, - уверенно отрезала Оксана. - Только давай так, в постель к ней лезть не надо, сам знаешь, лишнее это. А вот то, что ты любишь... - она сделала многозначительную паузу, и её губы опять тронула едва уловимая усмешка. - Я ж знаю, что ты у тех курв в соседнем селе только по-лёгкой балуешься, боишься заразу в дом принести. Вот и тут так же.

Платон сглотнул, окончательно поняв, что отпираться бессмысленно. Жена знала всё до мельчайших подробностей. И сейчас, по сути, давала ему разрешение на то, о чём он и мечтать не смел.

— Научится девка удовольствие мужчине губами доставлять - цены ей не будет, - подытожила она, вставая. - Так что никуда не езжай. Как стемнеет, иди к ней. Нина тебя ждёт.

Оксана по-хозяйски поправила фартук, будто закончила очередное привычное дело, поднялась и направилась к дому, оставив Платона в звенящей тишине, наедине со своими будоражащими мыслями.

***

На станицу опустилась тихая ночь, нарушаемая лишь далёким лаем собак. Платон сидел на крылечных ступеньках, сжимая в пальцах очередную папиросу. Огонёк тлел в темноте, как единственный ориентир в этом безумии. Докурив до ногтя, он растер окурок и встал. Пути назад не было. Слова Оксаны, звучавшие так буднично и просто, теперь казались наваждением, но отказаться от предложенного не хватало воли. Стараясь ступать неслышно, Платон прошёл через тёмную кухню и начал подниматься по деревянной лестнице на второй этаж. Каждая ступенька, казалось, предательски скрипела, выдавая его намерения всему миру. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось гулким шумом в ушах. Остановившись у комнаты дочери, он упёрся лбом в прохладный косяк и, не решаясь войти, слушал тишину за дверью. Перед глазами всплыл образ Нины в лёгком платье, и мысль о том, что она сейчас его ждёт, смела остатки сомнений. Рука сама легла на ручку.

В комнате было полутемно, свет давал лишь ночник в углу, отбрасывая длинные тени. Нина сидела на краю кровати, положив руки на колени и выпрямив спину. На ней была простая хлопковая сорочка, тонкая бретелька которой бесстыдно сползла с одного плеча. Увидев отца, она не вздрогнула, лишь подняла на него большие тёмно-голубые глаза. В них не было страха, только странная смесь смущения и решимости. Платон тихо притворил за собой дверь и повернул ключ.

— Не спишь? - сипло спросил он. Голос не слушался, пересохшее горло саднило.

— Нет, - тихо ответила Нина. Она чуть поёрзала на кровати, и ткань сорочки скользнула по ногам. - Думала, ты уже не придёшь.

— Ты... правда сама этого захотела? - Платон прошёл вглубь комнаты и остановился в паре шагов от неё, не решаясь подойти ближе. - Или мать надоумила?

— Сама, - прошептала она, опустив ресницы. - Мама только сказала, что ты тоже этого хочешь и что так будет лучше... чтоб не по чужим бабам, чтоб своё, родное.

— Дело это такое, Нина... - он осекся, глядя, как свет ночника золотит её открытые плечи. - Неправильное вроде как и стыдное. Грех это... когда отец с дочерью такое затевают.

— Не грех, если мы оба того желаем, - Нина подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. Поднялась, плотнее задернула шторы и подошла к нему.

Платон стоял неподвижно, оглушённый её близостью. В маленькой комнате, пахнущей девичьими духами, чистым бельём и легким ароматом сушёной мяты, воздух, казалось, наэлектризовался до предела. Его ноздри ловили запах её кожи: молодой, свежей, не знавшей ещё грубых мужских рук. От этого кружилась голова, а мужское естество заметно топорщило штаны.

— Не бойся, я ведь не боюсь, - произнесла она очень тихо, и её тёплый, чуть дрожащий палец коснулся его ладони.

Это лёгкое, как дуновение, прикосновение стало сигналом. Ледяной ком сомнений, что сковывал Платона, треснул и рассыпался. Он почувствовал, как остатки воли обращаются в прах. Все его сорок девять лет жизни, строгие принципы и крестьянская рассудительность отступили перед этим первобытным желанием. Платон неловко обхватил её руку своей, шершавой и крупной. Кожа у неё была удивительно нежной, как бархат. Нина молча потянула его к кровати, усадила, но сама не отступила, встав вплотную перед ним. Теперь он видел каждую её ресничку, рассыпанные по переносице и щекам едва заметные веснушки, быстро бьющуюся жилку на шее. Сорочка была такой тонкой, что под ней отчётливо различались небольшие, по-девичьи упругие груди и чёткие пуговки напряжённых сосков. Платон тяжело сглотнул, его руки, привыкшие к тяжёлому рулю трактора и грубым мешкам с мукой, осторожно легли на её талию. Он медленно потянул дочь на себя, утыкаясь лицом в мягкий живот.

— Ты знаешь, что делать? - прохрипел Платон, расстёгивая ремень своих рабочих штанов. Пряжка громко звякнула в тишине комнаты.

Нина кивнула и послушно опустилась на колени перед ним, прямо на коврик у кровати. Когда Платон освободил своё вожделеющее естество, уже давно требовавшее разрядки, она невольно ахнула, заворожённо глядя на то, что предстало её взору. Сейчас оно было крупным, тяжёлым и горячим, пульсирующим в такт его бешено колотящемуся сердцу.

— Большой какой... - выдохнула она, и в её голосе послышался какой-то странный, восторженный трепет.

Нина протянула руку, едва касаясь кончиками пальцев напряжённой плоти, отчего Платон зажмурился и издал низкий, утробный стон. Это было совсем не так, как в том домике в Заречном с продажными женщинами. Там была сухая техника и равнодушие, а здесь - настоящая, не поддельная нежность и родная кровь, которая сейчас закипала в обоих. Нина медленно склонилась, тёмная коса соскользнула с плеча, щекоча его бёдра. Когда влажные и мягкие губы впервые прикоснулись к нему, Платона выгнуло дугой. Он вцепился пальцами в её плечи, удерживая равновесие. Дочь действовала осторожно, пробуя на вкус эту новую для неё сторону жизни, а ему оставалось только снова сомкнуть веки и позволить себе окончательно провалиться в бездну, где не было ни греха, ни стыда, а только это невыносимо сладкое, запретное удовольствие.

Никакого опыта у Нины не было, но природное чутьё и женская смётка быстро подсказывали ей нужный ритм. Она обхватила основание ладонью и начала, посасывая, вбирать вершину члена в себя, плотно обжимая губами. Каждый робкий засос прокатывался по позвоночнику мурашками сладкого тока, заставляя пальцы сильнее впиваться в её нежные плечи, поощряя и направляя. В какой-то момент девичья смелость взяла верх: Нина начала двигаться быстрее и принимать глубже, то и дело прерываясь и поднимая глаза, чтобы взглянуть на него затуманенным взором. Платон уже не сдерживал стонов, воздух с шумом вырывался из легких, пока, наконец, мощная волна облегчения не накрыла с головой. Издав сдавленный вопль, он излился прямо ей в рот.

Когда последние толчки унялись, в комнате снова воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь едва слышным тиканьем настенных часов. Нина, не поднимаясь с колен, аккуратно вытерла уголок рта тыльной стороной ладони и, глядя на него, едва заметно улыбнулась, будто спрашивая, понравилось ли ему. Платон, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул. Он натянул штаны и застегнул рубаху, чувствуя себя одновременно опустошённым и чудовищно живым. Ему хотелось обнять дочь, сказать что-то ласковое, но любые слова показались бы сейчас фальшью. Платон только протянул руку, коснулся её щеки, благодаря или прося прощения, неловко встал с кровати и, покачиваясь, направился к двери.

***

Лунный свет едва пробивался сквозь плотные занавески, рисуя на стенах длинные причудливые тени. Оксана лежала на своей широкой кровати, вглядываясь в знакомый узор трещин на потолке, и слушала тишину дома. Тишина была звучной, полной смысла. Каждый скрип половиц за дверью, каждый приглушённый шаг в коридоре был ей понятен. Сердце стучало ровно, в холодном, отстранённом ритме. Решение было непростым, но единственно верным. Так поступает расчётливый управляющий, жертвуя малым ради целого. Нина сама подошла к ней пару недель назад, красная как маков цвет, и, уткнувшись в плечо, рассказала о своих смутных, горячих желаниях. Это был крик души. Чистый, испуганный, девчачий. Другие бы побежали к первому встречному шалопаю или, того хуже, к какому-нибудь заезжему дальнобойщику, а её девочка доверилась матери. Значит, воспитала правильно.

Она давно уже подмечала этот стыдливый, голодный взгляд, которым Платон смотрел на дочь. Ну так что ж? Лучше пусть насытится дома, раз уж Нина сама этого хочет, чем будет мотаться в тот притон в Заречном или заглядываться на кого-то в их же станице. Слухи разнесутся, потом позору не оберёшься, а дома всё тихо, по-семейному. И девушке опыт, и мужику утешение.

Дверь в спальню отворилась беззвучно. Платон вошёл, как призрак, и опустился на край своей кровати, спиной к ней. Даже в полумраке она отчётливо видела его сгорбленные плечи и опущенную голову. От него веяло густым, как смоль, отчаянием. Оксана слишком хорошо знала мужа, чтобы ждать другой реакции. Сейчас его душу разрывала на части буря самоедства, но на такие случаи у неё всегда находились нужные слова.

— Ну что, разгрузился? Полегчало теперь? - тихо спросила она, приподнимаясь на локте. - Чего приуныл? Дочь взрослая, а ты - мужчина. Всё по согласию. Никто никого не заставлял. - Оксана сделала паузу, давая словам просочиться сквозь его оцепенение. - Она теперь не просто твоя дочь, а ещё и твой союзник. Увидела тебя и приняла не как отца, а как мужчину. А ты вместо благодарности голову пеплом посыпаешь.

Она мягко поднялась с кровати, босые ноги не издали ни звука. Подошла к нему сзади, положила ладони на его напряжённые, каменные плечи. Платон вздрогнул, но не отпрянул. Её пальцы, сильные и умелые, начали медленно разминать затвердевшие мускулы, плавно и настойчиво, как она делала много лет назад после самых трудных дней в поле. Муж сначала сопротивлялся, сидел как истукан, но постепенно тело начало сдаваться, поддаваться забытому прикосновению.

— Как теперь ей в глаза смотреть? - пробормотал Платон, но уже без прежнего отчаяния.

— Смотри на неё как на женщину, которая тебе помогла. Которая тебе доверяет, - прошептала Оксана, вкладывая в голос тёплые нотки, и коснулась губами мочки уха, почувствовав знакомый запах пота и табака.

Руки её скользнули с его плеч на грудь, обвили со спины, ушли под рубаху и легли на плоский, заросший волосом, напряжённый живот. Платон медленно повернул к ней голову, глядя на изгиб бедра под тонкой тканью шёлковой сорочки. Лунный свет мягко обрисовывал контуры её тела, ещё сочного, упругого, которого муж так долго избегал. Его лицо было изрезано тенями, а глаза казались тёмными впадинами, но в них, среди стыда и растерянности, Оксана уловила оттенки чего-то иного. В них вспыхивало то самое, давно забытое, неутолённое желание.

— Не брезгуешь женой теперь? - спросила она, глядя на него прямо, без улыбки.

Ответа не последовало. Его большие ладони легли на её талию, сначала неуверенно, робко, потом сильнее, с нарастающей, долго сдерживаемой жадностью, как будто наконец прорвало плотину после долгих лет засухи. Пальцы впились в плоть сквозь шёлк, до боли сжали грудь. Всё произошло само собой, без лишних слов. Это не было страстной, безумной любовью их молодости, это было что-то другое - восстановление утерянной связи, подтверждение того, что они всё ещё мужчина и женщина, а не просто соседи по дому. Их тела, знакомые и в то же время чужие после стольких лет, заново узнавали друг друга. И когда Платон, наконец, вошёл в неё, Оксана, даже не думая притворяться, не смогла сдержать низкого вскрика. В его тяжёлом дыхании у шеи, в крепких, властных объятиях было что-то от того старого Платона, сильного и пылкого в любви, которого она когда-то знала.

Кончил он быстро, с силой прижав её к себе и издав сдавленный, хриплый стон, больше похожий на рычание. Оксана ощутила внутри себя всплеск горячей, живой влаги, и легкая, едва уловимая волна разлилась по её лону. Платон лежал на спине, положив одну руку ей на бедро в расслабленном жесте обладания. Тело его, всегда собранное в тугой узел, было размягчено, освобождено от гнетущего и отпущено на волю. Стыд и смятение, казалось, растворились в этой физической усталости, уступив место покою. Она приподнялась, намереваясь перебраться на свою кровать, но его пальцы сомкнулись вокруг запястья, удерживая рядом. Оксана медленно опустилась обратно, легла рядом, слушая ровное дыхание мужа и глядя в потолок, где лунный свет уже начал смещать узор теней. В доме стояла тишина. Глубокая, полная и мирная.

***

Продолжение следует...