Рад приветствовать всех на странице моего нового рассказа. Сегодня я познакомлю вас с семейной парой, чья история началась как тихая, светлая мелодия, но в которую горький ветер с заснеженных склонов занес диссонирующие, тревожные и порочные ноты. Это очень интересные и, без сомнения, ответственные люди. Мало таких осталось на нашей земле, где эгоизм стал нормой, а душевная щедрость предметом насмешек или подозрений.

Зовут их Лилия и Матвей. Лиле тридцать лет. Она была той редкой породой людей, чья красота не кричала, а светилась изнутри. Блондинка невысокого роста, с лёгкой, почти воздушной фигурой, которая, впрочем, скрывала упругую, тренированную силу. Глаза у неё были цвета летнего неба, ясные и доверчивые. С детства она обожала всю живность без разбора, от божьих коровок на ладони до огромных, слюнявых дворняг. Каждая встреча с бездомной кошкой, замерзающей у подъезда, или с псом, беспомощно бредущим вдоль трассы, отзывалась в её сердце острой, почти физической болью. Она носила в сумке пакетики с кормом, а на их с Матвеем скромной даче под Питером всегда находился приют для пары-тройки временно-постоянных хвостатых обитателей. За всю жизнь она ни разу никого не обидела ни словом, ни делом. Это было не принципом, а её естественной сутью, как дыхание. Порой эта суть делала её слишком наивной, и она не раз становилась мишенью для разного рода мошенников, от потерявшихся туристов до агрессивных благотворителей. Но даже разочарования не могли ожесточить её, они лишь заставляли Матвея быть настороже, её личным, тихим рыцарем.

Лиля была фанаткой правильного питания, йоги и долгих прогулок. Её тело, гибкое и стройное, больше напоминало тело юной девушки, небольшая, изящная грудь, тонкая талия и красиво очерченные, налитые бёдра, которые Матвей в шутку называл её главным аргументом. Она не стремилась к такой фигуре, она была её естественным состоянием, результатом гармонии с собой, пусть и неполной.

Её муж, Матвей, был на два года старше, её идеальным отражением и дополнением. В тридцать два он выглядел подтянутым, серьезным молодым человеком с умными, внимательными глазами за очками в тонкой металлической оправе. Он был таким же фанатом природы и её сохранения. Его борьба за экологию не была пустым активизмом, он сам сортировал мусор, яростно выступал против пластиковой упаковки, выбирал товары эко, и его лекции на корпоративах об углеродном следе иногда заставляли коллег неловко ёрзать. Он был человеком дела, тихим, но упрямым в своих убеждениях. Оба они работали в сфере IT, Лиля - тестировщиком в крупной компании, Матвей - архитектором сложных систем. Их работа была умственной, оторванной от материального мира, и потому выходные и отпуска они проводили на природе с фанатичной целеустремленностью, сплавлялись по рекам, ходили в многодневные походы по Карелии, зимой выбирались на лыжню.

Их любовь была глубокой, но спокойной, как омут в лесной реке. Они понимали друг друга с полуслова, были друзьями, партнерами и единомышленниками. И оба они, с каким-то детским, неиспорченным романтизмом, обожали День святого Валентина. Не коммерческую его сторону, а саму идею - лишний раз, по особому поводу, напомнить друг другу о любви. Это был их маленький, личный праздник в холодном феврале.

Именно перед этим днем, удачно завершив сложный проект, они взяли отпуск. Искали что-то новое, небанальное. И наткнулись на статью о новом горнолыжном курорте. Уникальность его была в локации, он был обустроен на месте старого, почти истощенного рудника в далеком уральском поселке. Шахты, когда-то кормившие весь поселок, одно за другим закрывались. Молодежь уезжала, оставались старики да упрямцы. Попытка создать туристический поток была последним шансом спасти поселок от вымирания. Услышав эту историю, Матвей и Лиля не могли пройти мимо. Поехать, отдохнуть, поддержать местных, это идеально совпадало с их картиной мира. Это был не просто отдых, а почти благородная миссия.

Дорога выдалась утомительной. Прямых рейсов в ближайший город не было. Долетев до областного центра, они несколько часов тряслись в стареньком, пропахшем соляркой и талым снегом автобусе, с огромными сумками и лыжами в чехлах, которые вечно за что-то цеплялись. За окном мелькали бесконечные хлопья снега, черные ели и унылые, полузаброшенные деревеньки.

Матвей, как всегда, всё организовал заранее. Квартиру снял у местной жительницы, Алевтины Петровны, по объявлению на специализированном сайте. Встретила их женщина лет шестидесяти, суровая на вид, но глаза её светились искренней благодарностью за приезд городских.

— Квартира сына, - пояснила она, ведя их по скрипящему снегу к пятиэтажке советской постройки. - Он в Екатеринбург уехал, работу хорошую нашел. Мы тут немного подновили. Вам на пару недель - в самый раз.

Квартира на третьем этаже оказалась после легкого косметического ремонта, свежие обои с незамысловатым цветочным узором, линолеум, имитирующий паркет. Главными показателями местного комфорта, как с гордостью отметила Алевтина Петровна, были новые батареи, которые действительно жарко грели, наличие круглосуточной горячей воды в кране и свежее, пахнущее морозом и стиральным порошком постельное белье. Квартира была двухкомнатной, но планировка оказалась «на советский манер»: одна из комнат была проходной. Дверей между комнатами не было - лишь широкий арочный проем, завешенный пока только тонкой, полупрозрачной тюлевой занавеской.

— Двери сын обещал поставить, да всё руки не доходят, - смущенно сказала хозяйка. - Но вы вдвоём, вам, поди, и не помеха.

Матвея это не смутило. Действительно, они вдвоем. Лиля, осмотревшись, лишь улыбнулась.

— Уютно. И тепло. Главное.

Проводив Алевтину Петровну, они остались одни. Тишина небольшого поселка, после гулкого Питера, была почти звенящей. За окном медленно сгущались ранние февральские сумерки. Лиля, скинув пуховик, осталась в облегающих брюках и просторной футболке. Она потянулась, и Матвей невольно отметил плавную линию её спины, изгиб поясницы. Они давненько не занимались любовью. Очень давненько. Не то чтобы они ссорились - просто как-то не складывалось. То работа, то усталость после походов, то просто параллельное существование в одном пространстве, слишком комфортное, чтобы его нарушать страстью.

И сейчас, в этой тихой, чужой квартире, тело Лили вдруг явственно, настойчиво потребовало ласки. Это было смутное, теплое желание, исходящее из низа живота, щекочущее под кожей. Она подошла к Матвею, который уже с азартом начал распаковывать рюкзак с лыжным снаряжением.

Обняла его сзади, прижалась щекой к спине.

— Матвей... - её голос прозвучал тихо, но в нём слышалась непривычная носка.

Матвей замер на мгновение. Он почувствовал её тепло, лёгкий, знакомый запах её шампуня. Но внутри что-то ёкнуло - не желанием, а скорее... досадой. Он так ждал этой поездки, этих склонов, этого чистого снега. В его голове уже был четкий план, немедленно собраться и успеть на вечерний вайб, покататься при свете заходящего солнца.

Он аккуратно высвободился из её объятий, повернулся и потрепал её по волосам, как это часто делал. Улыбка его была доброй, но отстраненной.

— Лиль, ну ты чего, давай вечером, хорошо? Сейчас - самое золотое время. Пока солнце не село окончательно, нужно протестировать трассу. Всё новое, интересно же!

В его глазах горел азарт исследователя, ребенка, получившего новую игрушку. Не было в них того тёмного, жадного огня, который так ждала, так ловила в этот момент Лиля.

Она вздохнула, отступила на шаг.

— Да, конечно... Просто... Ладно, поехали покатаемся.

Внутри неё что-то болезненно сжалось. Это «давай вечером» звучало как отговорка. «Вечером» будет усталость, «вечером» будет чай и просмотр фильма на ноутбуке, и «вечером» он снова скажет что-то вроде «завтра, с утра пораньше на подъемник». Её тело, её женское начало, которое в последнее время всё настойчивее напоминало о себе, снова оставалось неуслышанным. Она списывала это на зов природы, может, ей уже пора становиться матерью? Или просто гормоны шалят от городской жизни, от стрессов? Но с Матвеем об этом говорить было странно. Он, с его рациональным, продвинутым мозгом, относился к сексу... снисходительно. Он как-то раз, еще на заре их отношений, объяснил ей свою позицию. Мол, секс для удовольствия, а не для размножения это эволюционный пережиток, биологическая ловушка, отнимающая колоссальное количество времени и психической энергии, которые можно было бы направить на созидание, познание, развитие. Лиля тогда согласилась. Ей импонировала глубина его мысли. Да и её собственный опыт был небогат, неловкий первый раз в шестнадцать с соседским мальчиком; Сергей, студенческий роман, больше построенный на общих интересах, чем на страсти; и вот Матвей - друг, единомышленник. Секс с ним был... достаточным. Не бурным, не изобретательным, но ласковым и понятным. Она любила его за душу, а не за тело, и где-то в глубине даже радовалась, что он не кабель, не озабоченный самец, а глубокий, верный человек. Их семья держалась на общих ценностях, а не на животных инстинктах.

Но иногда, как сейчас, животное начало просыпалось в ней самой, и ей становилось не по себе от этой тишины в плоти.

Она молча натянула лыжный костюм.

Трасса и правда была почти пустынна. Несколько семейных групп на учебном склоне, пара одиноких лыжников на красной трассе. Всё сверкало новизной, современные подъемники, аккуратно размеченные трассы, ухоженный техникой снег. Матвей был в восторге. Он, как мальчишка, несся вниз, визжа от восторга, и тут же мчался на подъемник за новой порцией адреналина. Лиля была осторожнее. Она не любила высокие скорости, предпочитая техничные, плавные повороты. Но рельеф «красной» трассы, на которую они вышли, был довольно крутым и не прощал медлительности. Нужно было либо ехать уверенно, контролируя скорость дугами, либо постоянно тормозить «плугом», что было утомительно и некрасиво.

Именно это и привело к роковой случайности, тому первому легкому толчку, который сдвинул лавину последующих событий.

Лиля, сосредоточенно пытаясь вписаться в очередной поворот, заметила впереди себя крупную, неуклюжую фигуру. Мужчина на черных, явно не новых лыжах, спускался крайне неуверенно. Он вилял из стороны в сторону, его широкие плечи напряжены, колени почти не гнулись. Он постоянно менял траекторию, как бы мечась между желанием ехать и страхом упасть.

«Господи, куда он прет...» - прошептала Лиля и попыталась сместиться левее, чтобы обогнать его по широкой дуге.

Но стоило ей начать маневр, как мужчина, словно почувствовав её движение, резко и неловко дёрнулся в ту же сторону, перекрыв ей путь. Лиля затормозила, снег веером взлетел из-под её лыж. Она попробовала сместиться вправо. И снова - он, будто магнит, потянулся туда же, всё так же беспомощно размахивая палками. Дистанция стремительно сокращалась. Паника, острая и холодная, сжала ей горло. Она растеряла скорость, контроль. В последний момент она попыталась просто упасть набок, но было уже поздно.

Удар. Несильный, тупой. Она врезалась в него боком, чувствуя, как её лыжи цепляются за его, и дальше её понесло в самостоятельном, неконтролируемом падении. Её переворачивало, крутило, снег забивался за воротник, в рукава. Мир мелькал то небом, то землей. Наконец, она остановилась где-то на обочине трассы.

Первое, что она услышала, был испуганный голос Матвея:

— Лиля! Лиль! Господи, что случилось? Ты цела? Где болит?

Он уже был рядом, на коленях в снегу, снимал с неё лыжи дрожащими руками.

Лиля села, отряхиваясь. Она чувствовала легкую, тянущую боль в запястье левой руки, вероятно, потянула связки. И всё. От падения она отделалась легким испугом и парой синяков. Столкновение было лобовым, но для неё, легкой и компактной, оно прошло почти незаметно. Вся сила удара пришлась на того, другого.

И тут она услышала стон. Глухой, протяжный, полный настоящей боли. Он доносился из-за невысокой елки, куда, видимо, отбросило того мужчину.

— Ой, нет... - вырвалось у Лили. - Он...

Она вскочила, забыв про боль в запястье. По всем правилам горных лыж виноват тот, кто сзади. Она, Лиля, впервые в жизни стала виновницей причинения реального, физического вреда другому человеку. Чувство вины накрыло её с такой силой, что перехватило дыхание.

К месту происшествия уже сбегались работники трассы в ярких оранжевых жилетах. Лиля, как во сне, подошла к кромке небольшой толпы. Мужчина лежал на снегу, скрючившись, одной рукой сжимая бок, другой голень правой ноги. Лицо его было бледным, искаженным гримасой боли, в густой темной бороде застряли комья снега.

— Простите... я случайно... - пролепетала Лиля, но её голос утонул в деловых репликах спасателей.

— Нога неестественно вывернута, похоже на перелом. И ребра... Осторожнее, ребята!

Его аккуратно, но быстро погрузили на спасательные сани и повезли вниз, к медпункту. Лиля и Матвей, не сговариваясь, последовали за ними.

— Лиля, ну как так? - тихо, но с упреком сказал Матвей, пока они шли за санями. - Трасса же пустая была!

— Я не знаю! Он всё время оказывался передо мной! Боже, как же я виновата... Надеюсь, у него ничего серьезного...

— Да ладно, не съест он тебя, - попытался шуткой сгладить ситуацию Матвей. - Не специально же. Извинимся, если что - компенсируем лечение. Всё решаемо.

Но в голосе его тоже звучала тревога. Их идеальный отдых треснул, как тонкий лед.

Медпункт быстро передал пострадавшего в поселковую больницу. Такие больницы в малых городах - немые свидетели ушедшей эпохи. Двухэтажное кирпичное здание, окна с толстыми деревянными рамами, которые, видимо, не так давно красили, не особо заботясь о стеклах - брызги белой краски застыли на них причудливыми узорами. Внутри пахло хлоркой, вареной капустой и чем-то неопределенно лекарственным. За пультом сидела пожилая женщина в выцветшем халате.

— Вы к кому? - спросила она, не поднимая глаз от вязания.

— К вам привезли мужчину с травмой с горнолыжной трассы, - сказал Матвей.

— А-а, новенький. Тридцать пятая палата, на втором этаже. Проходите.

Лестницы, темные коридоры... Они нашли палату. Дверь была приоткрыта. Внутри, на ближней к окну койке, лежал тот самый мужчина. Глаза его были закрыты. Лиля замерла на пороге, впервые рассмотрев его при нормальном свете.

Он был огромен. Койка казалась детской под его телом. Ростом под два метра, ширококостный, с мощными плечами и грудной клеткой. Лишнего веса почти не было, просто большая, природная сила, сейчас беспомощно распластанная на казенном одеяле. Лицо скрывала пышная, темная, почти черная борода с обильной проседью у губ и на висках. Из-под сросшихся бровей виднелись глубоко посаженные глаза, нос крупный, с горбинкой, губы узкие, плотно сжатые даже во сне. Ему на вид было лет сорок.

Лиля, сжавшись от страха и вины, сделала шаг внутрь.

— Здравствуйте... Это... это я вас сшибла. Хотела извиниться и узнать, как вы себя чувствуете.

Мужчина медленно открыл глаза. Они были темно-карими, почти черными, и в них не было ни боли, ни растерянности, а лишь мгновенная, ясная злость. Он приподнялся на локте, и Лиля невольно отступила.

— А... - хрипло произнес он. - Ну ты и дрянь. Куда смотрела, а? В небо, что ли?

Голос был низким, густым, с характерным местным акцентом, резал, как напильник. Матвей тут же шагнул вперед, встал рядом с Лилией, положив руку ей на плечо.

— Извините, это был несчастный случай, - сказал он твердо, но без вызова.

— Несчастный случай... - мужчина фыркнул, скривившись от боли. - А мне что теперь делать-то, а? Нога, говорят, сломана. Ребра, наверняка, тоже. Дышать больно. Откуда в такой мелкой, щупленькой столько силы, чтоб меня, как пушинку, с трассы сдуть?

Ирония его была злой, беспощадной. Лиля почувствовала, как по щекам у неё покатились предательские слезы.

Матвей понял, что конструктивного разговора не получится.

— Мы завтра придем. Поправляйтесь, - коротко бросил он и, обняв за плечи дрожащую Лили, повел её к выходу.

В коридоре Лиля разрыдалась.

— Он ненавидит меня...

— Лиль, успокойся. Он в шоке, ему больно, он злится. Это нормальная реакция. Давай завтра придем, когда он остынет. Купим фруктов, чего-нибудь.

Но её не утешали эти рациональные доводы. Всю ночь она почти не спала. Ворочалась на скрипучем диване в проходной комнате, в то время как Матвей мирно посапывал рядом. Её сознание, столь доброе к другим, стало для неё же самой жестоким судьей. Она рисовала страшные картины, вот он, этот мужчина, останется инвалидом, не сможет работать, начнет пить, потеряет всё... И виной всему она, Лиля, которая не смогла объехать. Каждая новая трагическая фантазия отзывалась в её груди настоящей, щемящей болью. Она чувствовала себя не просто виноватой, а соучастницей в убийстве чьей-то жизни. Эта гиперболизированная, истеричная вина стала благодатной почвой для того, что произошло дальше.

На следующее утро Лиля с мешками под глазами и решимостью мученицы стояла у двери тридцать пятой палаты. Она зашла одна Матвей ждал её внизу, у входа. В больнице царила странная суета, пахло резко пахнущей дезинфекцией. Как объяснила та же медсестра, в соседнем районе объявили карантин по какому-то сезонному гриппу, и их больницу, как самую крупную в округе, обязали подготовиться. Поэтому плановых пациентов по возможности распустили по домам, помещения обрабатывали.

Лиля постучала и зашла. Мужчина лежал, уставившись в потолок. На его правой ноге красовался гипс до колена, грудная клетка была туго перетянута широкими бинтами. Вид у него был мрачный и недовольный.

— Здравствуйте... это снова я. Хотела узнать, как ваше самочувствие.

Он медленно перевел на неё взгляд. Злости в нём уже не было, была усталая отрешённость.

— А, ты... Ну, жив-здоров, как говорится. Нога сломана, два ребра, врачи говорят, треснули. Вот лежу.

— Очень-очень вам сочувствую...

— Сочувствия мало. Еда тут хоть волком вой. Бульон, в котором одна вода да луковица плавает, каша без масла... Приехал отдохнуть, на лыжах постоять, а тут... - Он махнул здоровой рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Что я... что я могу для вас сделать? - спросила Лиля, искренне желая хоть как-то загладить вину.

— Да что ты можешь... - он усмехнулся беззвучно. - Не знаю. Может, еды нормальной привезти, если не жалко. Хоть что-то человеческое. А то тут меня, получается, одного и оставят. Врач говорил, мол, карантин, всех по домам. А мне куда? Самолёт, автобус - два часа тряски, с моими ребрами да ногой - самоубийство. Сказали, пока лежать. Квартиру я снял, но там один, как сыч, сидеть - смысла ноль. Денег на сиделку нет.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была не просто жалоба, а какое-то почти животное, беспомощное ожидание. И этот взгляд добил Лилию. Её вина достигла апогея. Она не просто сломала ему ногу - она обрекла его на одиночное, голодное, беспомощное заточение в этом убогом месте.

Решение созрело в её голове мгновенно, кристально ясное и единственно возможное.

— Хорошо, - сказала она твердо. - Я приготовлю вам. Принесу, как смогу.

— Да тебя могут не впустить, - буркнул он. - И особо заморачиваться со мной никто не будет.

— Я придумаю что-нибудь, - повторила Лиля и вышла из палаты, уже зная, что именно она придумает.

Матвей ждал её, разгребая носки ботинком сугроб у больничного забора.

— Ну как? Отошел от шока?

Лиля подошла к нему вплотную, схватила за рукав. Слова полились из неё стремительным, горячим потоком:

— Матвей, слушай, там кошмар. Его оставят одного, карантин, кормят отвратительно, улететь он не может. Он просто будет там лежать и медленно умирать с голоду! Я не могу так, я сойду с ума от чувства вины! Матвей, давай заберем его к себе! У нас же есть место, вторая комната пустует! Мы можем ухаживать, готовить... Пожалуйста, Матвей!

Она смотрела на него широко раскрытыми, молящими глазами, полными слез. Её план был безумен. Посторонний, грубый, больной мужчина в их личном пространстве, в их отпуске... Но, глядя в её глаза, Матвей не смог найти железных аргументов против. Её логика, искаженная чувством вины, всё же имела какую-то извращенную справедливость. Они косвенно виноваты - они и должны помочь. Его внутренний кодекс порядочности, хоть и с скрипом, но соглашался.

Он вздохнул, тяжело, как будто взваливая на плечи неподъемный груз.

— Давай. Куда деваться. Только ты потом не взвывай, что устала.

Лиля просияла, вскочила на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Спасибо! Я сейчас всё улажу!

Она помчалась обратно в больницу договариваться. Через полчаса Матвею позвонил телефон.

— Матвей, всё, договорились! Вызывай такси! У них тут костыли дали, но ему с ребрами на них не опереться, ты поможешь донести его до машины.

Такси приехало быстро. Матвей, снова преодолевая внутреннее сопротивление, поднялся в палату. Мужчина, которого Лиля уже представила как Валентина, сидел на краю койки, опираясь на костыли. Его лицо было непроницаемым.

— Ну что, герой-спаситель пришел? - хмыкнул он.

— Давайте я помогу, - сухо сказал Матвей, избегая взгляда.

Поднять и перенести Валентина оказалось титанической задачей. Он был не просто высоким - он был плотным, тяжелым. Матвей, не привыкший к такой физической нагрузке, кряхтел и напрягался, чувствуя, как горят мышцы спины. Они медленно, шаг за шагом, двинулись к выходу, к такси. Дорога до квартиры была пыткой. Водитель, хмурый мужичок, только цыкал языком, глядя, как Матвей кряхтя втаскивает гиганта в салон.

В квартире последний рывок - с лестничной площадки в прихожую, потом в комнату. Матвей, обливаясь потом, буквально ввалился вместе с Валентином на кровать в той самой проходной комнате. Он едва переводил дух.

— Фух... Всё, лежите. Сейчас... воды принесу.

Он вышел на кухню, чтобы отдышаться. Лиля же, вся в заботах, осталась помогать Валентину устроиться.

— Сейчас я помогу вам снять куртку и шапку, - сказала она, подходя к кровати.

Валентин молча позволил ей это сделать. Потом очередь дошла до толстого шерстяного свитера. Он сидел, слегка наклонившись вперед, и Лиля, стоя перед ним, осторожно потянула свитер вверх. Он застрял, зацепившись за голову и бинты. Она наклонилась ближе, помогая ему высвободить руки. В этот момент она потеряла равновесие - или ей показалось, что потеряла. Она коротко, на долю секунды, припала к его мощной, перебинтованной груди. Её щека коснулась грубой ткани майки, её нос уловил запах - больницы, пота, лекарств и чего-то глубокого, мужского, звериного. И в её теле, абсолютно неожиданно для неё самой, отозвался резкий, влажный спазм желания. Это было так внезапно и так стыдно, что она отпрянула, будто обожглась, сдёрнула наконец свитер и, ярко краснея, выскочила из комнаты.

— Я... я на кухню, обед готовить, - бросила она на ходу.

Матвей, стоявший с двумя стаканами воды в дверях, застыл как вкопанный. Он видел этот миг, как его жена, его чистая, нежная Лиля, прижалась всем телом к этому грубому, незнакомому мужчине. И он увидел не просто помощь. Он увидел в её позе, в её мгновенном замирании что-то... иное. Что-то, от чего кровь ударила ему в голову. И эта кровь прилила не только к лицу. Внутри, в самой глубине, шевельнулось что-то тёмное, запретное, любопытное.

Он молча поставил стакан с водой на тумбочку рядом с Валентиным и вышел.

Вечер того дня был похож на странную, вымученную игру. Они, чувствуя свою вину и взяв на себя роль гостеприимных хозяев, буквально окружили Валентина заботой. Лиля готовила, Матвей подавал, убирал. Они оба суетились вокруг его кровати, как пара усердных, немного нервных слуг вокруг своего нового, капризного господина. Валентин принимал эту заботу молча, с каким-то внутренним, едва уловимым удовлетворением, лишь изредка бросая на Лили тяжёлый, изучающий взгляд.

Атмосфера в квартире стала густой, наэлектризованной. Присутствие этого крупного, чуждого им мужского начала нарушило их идиллический мирок. И нарушило странным образом.

После ужина, убрав посуду, они остались вдвоем в своей комнате. И тут, совершенно неожиданно, инициативу проявил Матвей. Он подошел к Лиле, сидевшей на диване с книгой, взял её за подбородок и поцеловал. Поцелуй был не таким, как обычно, не нежным, а требовательным, почти грубым.

Лиля удивилась, но не сопротивлялась. Внутри неё всё ещё тлел тот странный, стыдный огонёк, вспыхнувший днём. Матвей, обычно такой сдержанный, был возбужден. Его руки были настойчивы. Присутствие в соседней комнате постороннего, отсутствие дверей - всё это, вместо того чтобы смущать, вдруг придало их действиям какую-то дикую, запретную остроту.

Они занимались любовью тихо, но не так, как обычно. Была какая-то новая, нервная энергия. И когда Лиля, повинуясь неведомому импульсу, встала на четвереньки, а Матвей пристроился сзади, она не смогла сдержать томный, глубокий стон. Он вырвался из её горла сам, громче, чем она хотела. Матвей, услышав его, замер на мгновение, а потом его движения стали яростнее. Им обоим в этот момент захотелось, чтобы он слышал. Чтобы этот чужой, большой мужчина в соседней комнате знал, что происходит здесь, за тонкой занавеской. Это была демонстрация, примитивная и от того ещё более возбуждающая.

В соседней комнате Валентин не спал. Он лежал на спине и слушал. Сначала тихий шёпот, скрип дивана, потом тот самый стон Лили. В темноте его лицо расплылось в медленной, понимающей ухмылке. Его тело отозвалось мгновенно. Член, пропорциональный его телосложению, мощный и толстый, болезненно напрягся, упираясь в ткань тесных семейных трусов. С тихим, удовлетворенным вздохом он засунул руку под одеяло, вытащил его наружу и начал медленно, ритмично работать кулаком. Звуки из соседней комнаты становились для него музыкой - ускоряясь, нарастая. Он представлял себе её, эту маленькую, стройную блондинку с её упругой попкой, которая сегодня так нежно прижалась к нему. Он представлял, как она стонет под другим, но в его фантазии на месте Матвея был уже он сам. Дыхание его участилось. Это не заняло много времени. С подавленным хрипом он кончил, густая, обильная сперма брызнула ему на живот, на простыню, пропитывая одеяло.

Он лежал, удовлетворенно дыша, и тут услышал осторожные шаги. Кто-то вышел из соседней комнаты и направился в сторону туалета, проходя мимо его кровати. Он быстро притворился спящим, не успев даже убрать свой ещё не до конца опавший член, который лежал на бедре, липкий и неприкрытый.

Шаги замерли рядом с кроватью. Он чувствовал на себе пристальный взгляд. Потом лёгкое, почти невесомое прикосновение. Нежная, прохладная женская рука. Она слегка сжала его, словно проверяя фактуру, потом осторожно приподняла одеяло и, с какой-то трогательной, почти материнской заботой, убрала его член обратно в трусы, поправив бельё. Пальцы на мгновение задержались, едва ощутимо погладив его через ткань. Потом одеяло аккуратно натянули обратно, укрывая его.

Валентин не шевелился, но внутри него всё ликовало. Забота. Стыдливая, виноватая, но забота. И в ней была не только жалость. Он это почувствовал.

Шаги удалились в сторону туалета. Дверь тихо закрылась.

В маленькой, тесной ванной комнате Лиля стояла, прислонившись лбом к прохладному кафелю. Она тяжело дышала. Перед её глазами, будто выжженные на сетчатке, стояли два образа, огромный, полуприкрытый член Валентина, влажный и неприличный на фоне белого белья, и её собственные пальцы. На её пальцах, на ладони, остались липкие, полупрозрачные следы его семени. Она подняла руку, разглядывая их при тусклом свете лампочки. Сердце бешено колотилось. В горле пересохло.

Она была одна. Её не видел ни Матвей, сладко заснувший после непривычной активности, ни тот, другой.

Ей, чистой, правильной Лиле, вдруг дико, до головокружения захотелось попробовать. Узнать вкус. Вкус семени этого большого, грубого, чужого мужчины, чью жизнь она будто бы разрушила и чье тело она теперь тайно осквернила своим прикосновением.

Дрожащей рукой она поднесла пальцы ко рту. Кончиком языка, робко, как дикая зверушка, коснулась липкой кожи.

Вкус был солоноватым, горьковатым, чужим. Совершенно чужим. И от этого - невыразимо порочным и сладким.

Она облизала пальцы полностью, дочиста, закрыв глаза.

(от автора)

Вспомнил что скоро праздник любви. Решил немного в тему написать несколько частей. Вам нравится? Продолжаем?

Поставьте оценку повыше. Благодарю всех кто откликнулся.