Для Гермионы Грейнджер послеобеденные часы субботы несли иной сорт службы, отмеченный в её расписании как «Девичьи практические занятия». Три часа. Время, когда коричневая мантия висела на вешалке, а она сама, голая, принимала предписанную позу. Но сегодня – не на четвереньках, задом к двери. По субботам правила менялись. Она лежала на спине на том же низком столике, обитом тканью, её руки были вытянуты вдоль тела, колени разведены и согнуты, подошвы ног упирались в пол. Поза полной, вызывающей доступности. И предназначалась она не для юношей.

Мысль об этом вызывала в ней стыд особого, едкого свойства. С мальчишками было грубое, простое насилие, почти безликое. Здесь же была извращённая имитация близости, пассивно-агрессивная игра, в которой её заставляли быть не просто отверстием, а активным, участвующим инструментом чужого, девичьего любопытства и разрядки. В этом была особая, лицемерная жестокость нового порядка. Чистокровным девушкам из хороших семей полагалось хранить девственность до брака, выбранного родителями. Но напряжение, гормоны, любопытство — никуда не девались. И общество смотрело сквозь пальцы на «невинные» игры девушек между собой, а ещё лучше — на использование в этих играх таких вот, как она. Грязнокровка-профессор или её грязнокровки-студентки были идеальным, безопасным клапаном для сброса пара. Они не могли скомпрометировать будущих невест, не могли претендовать на что-то большее. Они были дозволенной функцией в этой утончённой системе лицемерия. Она, женщина, чьи скудные сексуальные переживания в прошлой жизни были связаны исключительно с мужчинами, чье тело никогда не тянулось к женской плоти, за двадцать лет вылизала, больше девичьих вульв, чем опытная лесбиянка за всю жизнь. Она научилась различать оттенки вкуса и запаха, знала, какое движение языка заставит ту или иную студентку выгнуться, а какое – заставит ёрзать от нетерпения. Это знание было тяжким, гнетущим грузом, позорным навыком, вбитым в неё годами принуждения. Это был её унизительный «курс повышения квалификации».

Первой в тот день вошла молодая когтевранка. Худая, с острым, умным лицом и светлыми, аккуратно заплетёнными в косу волосами. Она закрыла дверь тихо и стояла секунду, словно собираясь с духом. Её взгляд скользнул по обнажённому телу профессора, задержавшись на разведённых бёдрах, и тут же отпрыгнул в сторону, к книжным полкам. В её глазах читался не похоть, а скорее тревожное любопытство и подавленная неловкость.

— Профессор Грейнджер, — кивнула она, избегая смотреть прямо на обнажённое тело.

— Здравствуйте, — автоматически, но с привычной, профессиональной вежливостью ответила Гермиона. — Добро пожаловать.

Студентка, не снимая мантии, лишь подобрав её полы, стянула простые белые трусики. Её движения были скованными, угловатыми. Она аккуратно сложила бельё на стул и подошла к столику. Светлые волосы на ее лобке были аккуратно подстрижены. Гермиона на мгновенье задумалась о том, что за все эти годы ни разу не видела полностью выбритой девичьей киски ни у одной студентки на своих «практических занятиях». Или никто из чистокровных девушек никогда не брился наголо, или, если кто-то когда-то и брился, то перестал. Потому что теперь всех студенток-грязнокровок, перед тем как нанести тату, подвергают перманентной эпиляции, как саму Гермиону когда-то. А ни одна чистокровная или полукровка не хочет хоть в чем-то походить на грязнокровку.

Кожа котгтевранки выглядела бледной и тонкой, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками. В этом была своя, девичья уязвимость. Запах ударил в нос Гермионе – чистый, с едва уловимыми нотами дешёвого цветочного парфюма и той особой, сладковато-металлической нотой юной, смущённой возбуждённости.

— Можно... как обычно? — спросила девушка, и в её голосе слышалась не просьба, а робкая констатация правил, заученный ритуал.

— Конечно, — ровно ответила Гермиона. — Располагайтесь, как вам удобно.

Её лицо оставалось спокойной маской терпеливого ожидания. Девушка, замерев на секунду, перекинула ногу через тело Гермионы и опустилась ей на лицо, развернувшись к её ногам и наклонившись вперед. Вес девушки был невелик, но ощущение давления, полной зависимости и абсолютной подставленности было оглушительным. Мир сузился до полоски бледной кожи, нежной киски и сбивчивого дыхания над ней.

Первое прикосновение губами к нежной, тёплой коже внутренней поверхности бедра. Затем язык Гермионы провёл снизу вверх, скользнув между сомкнутых малых губ, раздвигая их. На языке остался чистый, чуть солоноватый вкус молодого тела. Девушка вздрогнула, издав тихий, сдавленный звук.

— Ох... извините, — тут же пробормотала она сверху, и её голос зазвучал нервно-болтливо. — Я... я просто немного... никогда не привыкну, наверное. Хотя хожу сюда не первый раз. Просто... вы очень хорошо... то есть, техника...

— Спасибо, — глухо, сквозь её плоть, ответила Гермиона, продолжая работу. Она нашла клитор – маленький, твёрдый, как бусинка, бугорок – и начала работать кончиком языка, медленно, ритмично, рисуя маленькие круги. Она знала этот ритм: для нервных, для стеснительных, для тех, кто ещё боится собственного желания. Нежно, но настойчиво.

Тело студентки ответило: её бедро дрогнуло, дыхание стало чаще и поверхностней. Но её болтовня, похоже, была таким же способом сбежать от реальности, как и для Гермионы — уход в себя.

— Знаете, профессор, — заговорила она снова, её слова стали немного заплетаться от нарастающих ощущений, — у меня вообще-то... мне вообще-то нравятся только девочки. Вот так, по-настоящему. Есть даже одна... на Пуффендуе. Она такая... милая. Но она, наверное, не поймёт. Да и семья моя не поймёт. Придётся выйти замуж. За какого-нибудь, кого родители выберут... Родить ему наследника. А потом... сидеть в особняке и смотреть на портреты предков? Она издала короткий, горьковатый звук, не то смешок, не то стон, когда язык Гермионы слегка изменил давление. — Поэтому я думаю... может, выкупить контракт одной из ваших студенток? После выпуска. Грязнокровок же продают в служанки или... куда хуже. А я могла бы взять её к себе. Чтобы была рядом. И по дому будет помогать, и за ребенком, и. .. с мужем, наверное. И мне... Она замолчала на мгновение, её бёдра непроизвольно слегка подались навстречу движению языка. — Вы же их всех знаете, профессор. Не подскажете... может, кого-то? Симпатичную. Которая... ну, которая хорошо умеет. Вот как вы. Вы ведь... вы лижете великолепно.

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с её учащённым дыханием. Гермиона на секунду замерла, её разум, скользнув по краю пропасти цинизма, быстро сработал. Рекомендовать одну из своих учениц в вечную сексуальную кабалу? Но разве их ждёт что-то лучшее? Служанка-любовница в доме у этой, не жестокой, девушки — не самый худший вариант. Это была грязная, отвратительная калькуляция, но альтернативой в этом мире выступала лишь роль безгласной наложницы у какого-нибудь грубого чистокровного или, если не повезет, бордель в Лютном переулке.

— Я... подумаю, — наконец произнесла Гермиона, и её голос прозвучал удивительно спокойно, почти деловито. — Мне нужно оценить их... навыки и характер. Чтобы подошли именно вам.

— Спасибо! — девушка выдохнула с явным облегчением, как будто сбросила груз. — Пожалуйста, подумайте. Я буду ждать.

Через несколько минут, когда её прерывистые вздохи стали совсем частыми, а тело слегка затрепетало, она открыла глаза и опустила взгляд на киску Гермионы, лежащую открыто прямо перед ней.

— Профессор... а вы... не могли бы... себя трогать? Пока... пока я? — Она снова сформулировала это как вопрос, но отказ был невозможен. Это была часть услуги – обеспечить иллюзию взаимности, снять с клиентки груз вины.

— Как пожелаете, — нейтрально ответила Гермиона, не прерывая работы языка.

Её левая рука, словно чужая, механически поползла по собственному животу вниз, к лобку, к татуировке «Грязнокровка». Пальцы нашли свой собственный клитор, уже слегка припухший. Она начала водить подушечкой указательного пальца кругами, в том же размеренном ритме. Абсурдность и порочность ситуации обжигали её изнутри: она давала советы по выбору любовницы-рабыни, одновременно мастурбируя и удовлетворяя ту, кто эту рабыню ищет. Стыд лился по жилам густой, тяжёлой лавой. Но тело, с одной стороны запутанное усиливающей возбудимость магией татуировки, а с другой — преданное и выдрессированное годами подобной «практики», откликалось. Тёплая, предательская волна поднялась от пальцев. Ритм её языка и пальцев невольно синхронизировался. Девушка над ней застонала громче, её бедро затрепетало у её щеки. И в этот момент, ужасно, непроизвольно, оргазм накатил и на Гермиону – тихий, сдавленный, глубокий спазм. Она кончила, подавив стон. Когтевранка кончила следом за ней, с резким, коротким выдохом, всем телом подавшись вперёд, и затем отшатнулась, тяжело и смущённо дыша.

Она сползла, её лицо пылало. — С-спасибо, профессор. И, пожалуйста... не забудьте подумать насчёт той студентки... — она поправляла одежду, глядя в пол, — И... Спасибо. Она почти выбежала из кабинета.

Гермиона осталась лежать, чувствуя, как отступают отголоски, грязного, нежеланного оргазма. Просьба девушки висела в воздухе, как неприятный, липкий осадок. Она только что, по сути, поучаствовала в сговоре о будущем порабощении одной из своих учениц. И сделала это с ледяным спокойствием. Она, не вставая, нащупала палочку и шепотом произнесла заклинание очищения. Лёгкая, безличная прохлада омыла её. Но она не смогла смыть вкус, не смогла смыть ощущение веса девушки на своём лице, не смогла смыть чувства самоосквернения и нового, гнетущего груза этой «просьбы». Она лежала, голая и опустошённая, глядя в потолок, и ждала следующую. Зелёный огонёк над дверью горел, приглашая.

***

Тишина после ухода первой студентки была недолгой. Через двадцать минут дверь открылась с уверенным, даже нарочито громким звуком. Вошли две фигуры в мантиях Слизерина. Первая – высокая, с пышными, соблазнительными формами, густыми тёмными волосами и надменным, привыкшим к вниманию лицом. Дочь Мелисенты Булстроуд – Беатрис. Гермиона узнала её сразу – та же высокомерная стать, тот же презрительный изгиб губ, что и всегда. Она была регулярной гостьей «девичьих дней», почти что постоянной клиенткой, чьи предпочтения Гермиона изучила до мелочей. Вторая, почти впрыгнувшая за ней, была миниатюрнее, с тёмными, блестящими волосами, собранными в модную, но слегка небрежную прическу, и большими, тёмным глазами на удивительно знакомом, оживлённом лице. Дочь Парвати Патил – Аша. Аша смотрела на Гермиону с открытым, почти восторженным любопытством, смешанным с лёгким, беззлобным пренебрежением. Её улыбка была яркой, но пустой, как блеск дешёвой бижутерии.

— О, наша субботняя разрядка уже на месте, — протянула Беатрис, её низкий, бархатистый голос был полон самодовольства. Она не стала церемониться, сбросила мантию на стул, обнажив изящную шёлковую блузку и узкую юбку. Не глядя на Гермиону, она расстегнула юбку и стянула её вместе с тонкими кружевными трусиками, аккуратно сложив на спинку кресла. Аша с грациозной готовностью придвинула кресло к самому краю столика, прямо перед раздвинутыми ногами Гермионы. Беатрис уселась и небрежно закинула ноги на подлокотники кресла, широко разведя их.

— Начинайте, профессор. И будьте усердны, — приказала Беатрис.

— О, Боги, Беатрис, смотри, какая у неё кожа! — воскликнула Аша, присаживаясь на корточки рядом со столиком и рассматривая тело Гермионы, как диковинку. — Для её возраста и, ну знаешь, всего этого... очень даже ничего! А вот моя мама сейчас – она все жалуется, что целлюлит появляется. Мама говорила, она в школе вечно с книжками сидела, а выглядит... ну, горячо, что ли. В своём роде. Прямо не верится, что она настолько старше нас. — Она звонко рассмеялась.

Гермиона, стараясь игнорировать этот поток слов, встала на четвереньки на столике. Поза была неудобной и унизительной: она должна была тянуться к девушке, сидящей перед ней на кресле. Она сделала глубокий вдох, на мгновение закрыв глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Затем провела языком по всей длине щели. Кожа Беатрис была гладкой, с лёгким, горьковатым ароматом дорогих духов, смешанным с естественным запахом тела. Гермиона помнила её предпочтения – долгая, почти церемониальная прелюдия, медленные, широкие движения, которые доводили Беатрис до состояния томного, высокомерного нетерпения. Она знала, что та любила чувствовать власть не только в приказах, но и в этом оттягивании момента, в контроле над её ртом и языком. Она повторила движение, на этот раз более настойчиво, кончиком языка коснувшись напряжённого бугорка клитора, но лишь на секунду, прежде чем снова уйти ниже, к чувствительной кожице у входа во влагалище. Беатрис вздохнула, откинув голову на спинку кресла, её веки слегка опустились.

— М-да... Техника, безусловно, на высоте. Двадцать лет опыта не прошли даром, грязнокровка. Ты научилась идеально... Не уходи полностью. Держи контакт. — Гермиона, послушно, чуть приподняла язык, оставляя его лежать на влажной коже, едва касаясь. — Ладно. Теперь кругами. Медленнее. Я хочу чувствовать каждый миллиметр. — Да, мисс Булстроуд. — Гермиона принялась описывать медленные, плавные круги вокруг клитора, меняя давление.

— Не торопись. Глубже языком. Введи кончик. Совсем немного.

Гермиона подчинилась, осторожно введя кончик языка на пару миллиметров во влагалище, ощущая плотное, теплое сопротивление.

— Вот так. А теперь вернись наверх, к той бусиночке. И работай только кончиком. Быстро-быстро.

Ее язык задвигался в новом ритме – короткие, вибрирующие удары по самому чувствительному месту.

— У нее здорово выходит, правда? — тут же откликнулась Аша, подвигаясь ближе. Её быстрые пальцы коснулись боковой части груди Гермионы, не сжимая, а просто тыча, как бы проверяя на ощупь. — Ой, и грудь настоящая, а не заговорённая! Круто! Мама как-то обмолвилась, что у Грейнджер в школе... ну, не особо было что показать. Видно, скрывала! Или развилось? Или это после родов так бывает? Ах, да, тебя же простерилизовали, — она махнула рукой, как будто отмахнувшись от пустяка. — Ну, всё равно, форма классная.

— Спасибо, мисс Патил, — автоматически произнесла Гермиона, продолжая свою методичную работу.

Прикосновение этих небрежных пальцев к ее груди вызвало в Гермионе не столько стыд, сколько мучительную ностальгию. Она вспомнила, как однажды, в школе, Парвати, только что вышедшая из душа, стояла перед зеркалом в их комнате и жаловалась на свой бюст, считая его слишком маленьким. «Посмотри на это, Гермиона, — говорила она, — хоть бы что-то выросло!». И тогда Гермиона, вся в смущении и книжной премудрости, бормотала что-то о генетике. Парвати была такой живой. Смущенной, смешной, настоящей.

Гермиона замерла, её рот всё ещё был прижат к киске Беатрис. Прикосновение этих быстрых, бесцеремонных пальцев Аши, этот поток бестактных, поверхностных комментариев от дочери Парвати били по ней не меньше, чем изощренные оскорбления. Это была профанация. Осквернение памяти о той, иногда надоедливой, но в целом милой девушке, которую она знала. Эта... эта болтушка с её пустыми глазами была карикатурой на свою мать.

— Да, вот там... глубже, — прошипела Беатрис, её пальцы впились в волосы Гермионы, направляя. — И сосредоточься на клиторе. Не отвлекайся.

— Я стараюсь, мисс Булстроуд, — отозвалась Гермиона, меняя тактику. Она прижалась губами к клитору Беатрис и начала ритмичные, пульсирующие движения языком, чередуя их с лёгкими посасываниями. Она чувствовала, как тело девушки над ней постепенно напрягается, как учащается её дыхание. Это была чистая механика, доведённая до автоматизма, но она работала.

— Ой, а это что за татушечка? — Аша склонилась ниже, разглядывая лобок. — «Грязнокровка». А да, их же всем грязнокровкам теперь ставят. А ты первая была, да? И больно было? А тебя еще и клеймили. Каково это? А клеймо-то на заднице сочное! Беатрис, ты когда-нибудь так близко рассматривала? Я — нет. Интересный дизайн, надо сказать, стильно.

«Каково это?» Эхо этого легкомысленного вопроса прозвучало в ушах Гермионы оглушительным грохотом. Она видела, как оживают в памяти струйки дыма от раскаленного металла, слышала собственный вопль, чувствовала восторженные взгляды слизеринцев. Она не ответила. Не могла.

Пальцы Аши, движимые пустым любопытством, раздвинули половые губы Гермионы. — Опа, а тут всё розовенькое и аккуратненькое! Выглядит почти как новенькое. Ты, наверное, специальными заклинаниями всё подтягиваешь, да, профессор? Чтобы капризные не ворчали? Умно.

— Аша, хватит болтать, ты её отвлекаешь, —процедила Беатрис, но в её голосе сквозило скорее лишь легкое раздражение на подругу.

— Да ладно, она же не сбежит! — засмеялась Аша, но её пальцы всё же убрались от самой интимной области. Вместо этого она нанесла два несильных, но звонких шлепка по ягодице Гермионы, больше от скуки. — Мышцы в тонусе, между прочим. Не каждая в её возрасте может похвастаться. Надо бы мне тоже начать упражнения делать... хотя зачем, я и так ничего. — Её рука снова взметнулась и ущипнула сосок Гермионы, уже напряжённый от холода и унижения. — Ой, смотри, как отзывается! Чувствительная.

Для Гермионы это была ироничная пытка, это шумное, бесцеремонное превращение её тела в тему для пустой болтовни и легкомысленного исследования. Её терзала отвратительное чувство, что всё её страдание, вся её трагедия сводились для этой девочки к уровню забавной сплетни. Она работала быстрее, отчаянно, её движения языка стали почти судорожными, лишь бы этот шум, эти прикосновения, этот поток пошлости поскорее прекратились.

Наконец, Беатрис, с силой прижав лицо Гермионы к себе, издала длинный, хриплый стон и затряслась в оргазме, её ноги сомкнулись вокруг головы профессора. Гермиона чувствовала, как внутренние мышцы девушки судорожно сжимаются, как её собственное лицо заливается теплыми выделениями. Она оставалась неподвижной, пока спазмы не стихли. Гермиона, почти задыхаясь, отстранилась, её подбородок, губы, щёки были мокрыми и липкими.

Беатрис, медленно опуская ноги и приводя себя в порядок, снисходительно кивнула.

— Хорошо, как всегда. Вот что значит опыт. Я ценю постоянство.

— Спасибо, мисс Булстроуд, — хрипло выдохнула Гермиона, а затем почистила лицо заклинанием, оставаясь на четвереньках и ожидая следующего приказа.

— Ох, ну вот... а мне тоже теперь хочется чего-нибудь такого, — пропищала Аша, ёрзая на месте и глядя на довольную Беатрис. — После такого зрелища просто невозможно усидеть!

Не дожидаясь ответа, она быстрыми, резкими движениями сбросила с себя мантию, затем стянула платье и, наконец, кружевное бельё, оставаясь совершенно голой. Её тело было миниатюрным, подтянутым, с маленькой, но упругой грудью. Кожа её была смуглой, красивой, с тёплым оливковым оттенком, унаследованным от матери, и от неё исходил лёгкий, экзотический запах то ли сандала, то ли иного благовония, смешанный с молодой плотью. И в этом обнаженном виде сходство с молодой Парвати было почти пугающим. Такие же изящные ключицы, тот же мягкий изгиб талии, даже родинка на левом бедре была почти на том же месте. Гермиона видела это тело – точь-в-точь такое – двадцать лет назад, в паре метров от своей кровати, когда Парвати спешно переодевалась или вытиралась после душа. Она помнила. И это знание сейчас было хуже любого удара.

— Аша, — флегматично протянула Беатрис, поправляя юбку. — Полностью раздеваться было не обязательно.

— Да ну, так прикольнее! — кокетливо парировала Аша, её глаза блестели азартом. — Чувствуешь себя... ну, свободнее. И она видит всё. Это же забавно. Она схватила свободный стул и с грохотом выдвинула его в центр комнаты.

— И что ты теперь хочешь? — спросила Беатрис, и в её голосе сквозь привычную скуку пробилась тень настоящего интереса. — Чтобы и тебе профессор Грейнджер оказала услугу?

Аша рассмеялась, лукаво глядя на подругу.

— Киску? О, нет, нет. Киску мне есть кому полизать, — она бросила Беатрис многозначительный взгляд. — Я хочу кое-чего... поинтереснее. Мама всегда говорила, что профессор Грейнджер была очень умной и старательной. Так вот, я хочу, чтобы эта очень умная профессор показала мне, как она умеет старательно вылизывать задницу. Наверное, она и в этом специалист. Что скажете, профессор?

Внутри Гермионы всё похолодело. Это было новое, изощрённое унижение.

— Как пожелаете, мисс Патил, — прозвучал её ровный, безжизненный голос.

— Отлично! — воскликнула Аша. — Я готова, профессор! Покажи класс!

Гермиона медленно сползла со столика. Она опустилась на колени на холодный каменный пол перед стулом. Аша уселась на него верхом, лицом к спинке, широко раздвинув ноги и выставив свою округлую, маленькую попку прямо к лицу Гермионы. Гермиона, стоя на коленях, наклонилась вперёд, выгнув спину, чтобы дотянуться до цели.

Она прижалась лицом к ягодицам Аши, провела языком между ягодицами, от промежности к самому анальному отверстию. Кожа была гладкой, тёплой, с лёгким пряным ароматом. Вкус был чистым, нейтральным. Текстура идеально гладкой, молодой кожи под ее языком казалась почти неестественной. И пока ее язык скользил по этой молодой коже, мысль билась в сознании, как пойманная муха: «Дочь Парвати. Я лижу задницу дочери Парвати Патил. Моей соседки по комнате. Девушки, которая делила со мной страхи перед экзаменами и секреты первых влюбленностей». Чувство осквернения было полным. Она не просто совершала отвратительный акт. Она марала грязью самую чистую, беззаботную часть своего прошлого.

— О-о-ох... — тихо выдохнула Аша, её тело вздрогнуло. — Щекотно... и приятно. Так, давай ещё. Она тихонько хихикала, когда кончик языка Гермионы обводил тугую розовую мышечную складку.

Гермиона работала методично, её движения были точными и опытными. Она умела это, увы.

— Глубже, профессор, — через пару минут попросила Аша, её голос стал немного хриплым от нарастающего возбуждения. — Хочу почувствовать твой язык поглубже.

Гермиона сильнее прижалась лицом, раздвинула ягодицы Аши руками и упёрлась кончиком языка в сфинктер, надавливая, пока тот не поддался, и её язык не проскользнул внутрь на сантиметр, затем на два. Она проталкивала его глубже, чувствуя, как плотное мышечное кольцо сжимается вокруг ее языка, принимая его внутрь себя. Вкус изменился, стал более интенсивным, глубоким, почти металлическим – чистый, сконцентрированный вкус тела, лишенный каких-либо внешних примесей. Ее язык был глубоко в анусе молодой девушки. Она двигала им внутрь и наружу, старательно и глубоко, как того у нее потребовали, и с каждым движением позор прожигал ее изнутри, как кислота. Ее язык. Язык, которым она когда-то убеждала, спорила, декламировала строки из древних гримуаров. Теперь он служил новой цели – проникать как можно глубже в задний проход Аши Патил, чтобы доставить той удовольствие. Стыд был таким физическим, будто ее заставили проглотить раскаленный уголь. Она была взрослой женщиной, пережившей войну, обладательницей ума, который когда-то поражал учителей и сокурсников. А теперь ее язык работал в самом темном месте тела этой легкомысленной девчонки, и она делала эту работу виртуозно.

— Да, профессор... вот так... — выдохнула Аша, ее голос стал томным и довольным. — О-о-ох, твой умный язык у меня в жопе... это супер приятно... Вот бы мама могла видеть...

Эти слова, смешанные со стонами, вонзились в Гермиону острее любого лезвия. «Что сказала бы Парвати?» — пронеслось в голове. Парвати, смущавшаяся своего бюста перед зеркалом. Ужаснулась бы она, увидев, куда засунула свой язык ее подруга? Или этот новый мир извратил и ее? Стала бы она сейчас смотреть на это с таким же легкомысленным одобрением, как ее дочь? Мысль была настолько чудовищной, что Гермиона чуть не подавилась. Она надавила языком сильнее, пытаясь заглушить этот внутренний вопрос физическим усилием, чем угодно.

В это время Беатрис, наблюдавшая за происходящим с ленивым интересом, поднялась с кресла. Она подошла к сидящей Аше спереди, наклонилась, и их губы встретились в долгом, страстном поцелуе.

— Сосредоточьтесь, профессор, — раздался спокойный голос Беатрис, прервав поцелуй на секунду. — Вы же слышали? Она просила глубже.

— Да, мисс Булстроуд, — пробормотала Гермиона, ее голос был приглушен ягодицами Аши. Она ввела язык еще глубже, чувствуя, как внутренные стенки кишечника плотно обхватывают его.

Беатрис снова поцеловала Ашу, а свободной рукой взяла упругую грудь Аши, сжимая и пощипывая сосок.

— Ммм, Беатрис... — простонала Аша в поцелуй, её бёдра непроизвольно подрагивали.

Так продолжалось несколько долгих минут. Гермиона, стоя на коленях и зарывшись лицом между ягодиц Аши, слушала приглушённые звуки поцелуев и стоны. Она была не участницей, а живым, дышащим инструментом в их интимной игре. Её язык работал автоматически, а разум цеплялся за эту автоматичность, как за спасательный круг. Колени на холодном камне начинали ныть, но эта физическая боль была лишь слабым фоном к моральной пытке.

— Я... я хочу кончить, — наконец, срывающимся шёпотом сказала Аша, отрываясь от поцелуя.

Тогда, пока Гермиона всё так же вылизывала задницу, Беатрис опустила руку между ног Аши. Её пальцы нашли клитор и начали быстрые, умелые движения.

— Да... вот так... — задыхалась Аша, её тело напряглось, она вцепилась в спинку стула.

Через пару минут оргазм накрыл ее — сдавленный крик, судорожное сжатие мышц вокруг языка Гермионы и дрожь во всём теле.

— Хватит, профессор... отстань... — слабо прошептала она, и Гермиона немедленно отстранилась.

Аша, тяжело дыша и хихикая, сползла со стула и начала одеваться.

— Профессор, — сказала она, застёгивая платье и поворачиваясь к Гермионе, всё ещё стоящей на коленях. — Скажите, а я похожа на маму? В молодости?

Гермиона подняла на неё взгляд. Да, черты лица, эти большие тёмные глаза, фигура – всё это было до боли знакомо. Призрак её юности, извращённый и опустошённый.

— Да, мисс Патил, — тихо ответила она. — Очень похожа.

— Правда? Здорово! — Аша оживилась. — А скажите... вы лизали задницу моей маме, когда учились вместе? Ведь вы же были соседками по комнате, да?

Вопрос прозвучал с такой детской, искренней любознательностью, что на долю секунды сознание Гермионы, замутненное годами грязи и насилия, дрогнуло. В мозгу, в том его темном уголке, где хранились искаженные воспоминания всех унижений, мелькнул абсурдный, чудовищный вопрос: «А я лизала? Или нет? Ведь столько всего было...». Ее внутренности сжались от леденящего ужаса перед самой собой. Нет. Она резко, почти физически, отбросила эти нелепые, оскверняющие мысли, ощутив приступ тошноты.

— Нет, мисс Патил, — её голос оставался ровным, профессиональным, но внутри все еще дрожало от только что отогнанного кошмара. — В то время... это не было принято.

— Серьезно? Почему? — Аша искренне удивилась, наклонив голову набок. — Вы же жили в одной комнате. Удобно же. Мама говорила, вы с ней даже дружили. Ну, насколько она, чистокровная, могла дружить с грязнокровкой, — она махнула рукой. — Я бы на ее месте попробовала. Просто из интереса.

— Потому что, мисс Патил, — Гермиона заставила себя говорить, цепляясь за логику, как за якорь, — в то время такие отношения между ученицами не поощрялись и считались... недостойными. Мы были сосредоточены на учебе. — Слова «недостойными» прозвучали горчайшей иронией в ее же собственных ушах.

— Жаль, — с искренним сожалением протянула Аша. — Так мы с мамой могли бы сравнить впечатления! А то мама иногда ностальгирует по школьным годам... Ну, ничего, я ей тогда просто скажу, что профессор Грейнджер отлично умеет лизать задницы. Она удивится!

— Благодарю за высокую оценку, мисс Патил, — произнесла Гермиона, и эти слова казались ей самой чудовищными из всего, что она говорила сегодня.

Беатрис же, не спеша, подошла к неподвижной Гермионе, всё ещё стоящей на коленях. Она протянула Гермионе свою правую руку — пальцы и ладонь были влажными и липкими от соков Аши.

— Приведите в порядок, профессор, — мягко приказала она.

Гермиона наклонилась и взяла указательный палец Беатрис в рот. Она облизывала его медленно, тщательно, очищая каждый миллиметр кожи от чужих выделений, затем перешла к следующим пальцам, к ладони. Вкус был терпким, солоновато-сладким. Она вылизывала руку Беатрис начисто, как хорошо выдрессированное животное.

— Хорошо, — констатировала Беатрис, забирая руку, когда Гермиона закончила. — Спасибо за комплексное обслуживание, профессор Грейнджер.

— Да, огромное спасибо! — весело подхватила Аша, поправляя причёску. — Было супер интересно!

Они ушли, перешёптываясь и смеясь, оставив Гермиону стоять на коленях посреди комнаты. Она не двигалась, пока звук их шагов не затих в коридоре. Потом медленно села на холодный пол, обхватив себя за плечи.

Она сидела и смотрела в пустоту. Факты, холодные и неоспоримые, выстраивались в ряд перед ее внутренним взором. Она, Гермиона Грейнджер, только что вылизала задницу дочери Парвати. Девочки, которая внешне была живым напоминанием о временах, когда мир имел хоть какой-то смысл, а дружба – ценность. Она сделала это для развлечения этой девочки и ее подруги.

Сейчас приходило осознание. Не высокомерие и властность Беатрис были главными. Главным было это... легкомысленное принятие. Для Аши все происходящее было так же нормально и естественно, как выпить чашку чая. Она не испытывала ненависти к Гермионе – та была для нее просто удобным и умелым инструментом, вроде домового эльфа, только для других нужд. Она не видела в этом трагедии, крушения личности, двадцати лет ада. Она видела «интересный опыт», «классную технику», тему для беззаботной болтовни с матерью. В этом новом мире унижение таких, как Гермиона, не было преступлением или эксцессом. Оно было встроено в ткань повседневности, отшлифовано до блеска вежливостью и удобством. Самое чудовищное заключалось не в акте насилия, а в том, что он стал нормой. Нормой, которую следующее поколение принимало без тени сомнения, с легким любопытством. Они были продуктом этой системы, и они не видели в ней ничего плохого. Именно эта нормальность, эта обыденность зла и была его самой прочной основой.

В мозгу, против ее воли, всплыло лицо с очками и смешной молнией на лбу. Что сказал бы Гарри? Если бы увидел ее, голую, на коленях, когда ее язык проникал в задницу дочери их общей знакомой? Его взгляд, полный ужаса и отвращения, представился ей настолько ясно, что она физически вздрогнула. «Нет, — резко оборвала она себя, стиснув зубы. — Не думай об этом. Его нет. Он ничего не сказал. Он ничего не мог сказать». Мысль о Гарри была опасной. Она вела к боли, против которой сегодняшнее унижение казалось терпимым. Она заперла этот образ в самом дальнем и темном чулане своего сознания, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа.

Внутри неё, за внешним спокойствием, бушевало унижение, многослойное и удушающее. Она была постоянной вылизавательницей дочери Мелисенты Булстроуд – той высокомерной, глупой слизеринки, которую она презирала в школьные годы. Та, чью мать Гермиона считала тупой коровой, теперь приходила к ней регулярно, и Гермиона обслуживала её с усердием, зная каждую её прихоть. Это было одним кругом ада.

Но сегодня добавился другой, новый круг. Она вылизала задницу дочери Парвати. Девчонки, которая считала само собой разумеющимся, что её мать, соседка Гермионы по комнате, могла бы в школьные годы получать такие же услуги. В голове Аши это укладывалось в норму. И эта нормальность была самым страшным. История Гермионы Грейнджер, её дружба, её молодость – всё это перемалывалось в пыль, превращалось в грязную шутку, в тему для болтовни между двумя избалованными стервами. И она, Гермиона, была в центре этого кошмара, с чужим вкусом во рту и с осознанием, что даже память о ней теперь принадлежит им и может быть изнасилована их больным воображением.