Дорога на восток была похожа на медленное погружение в вязкий, серый кисель. Чем дальше «Прадик» Станислава уходил от глянцевого, залитого неоном Киева, тем тоньше становилась реальность. Машины на трассе встречались всё реже, а небо над степью превратилось в низкий, давящий свод, из которого бесконечной пылью сыпался мелкий, колючий дождь. На торпеде, под самым стеклом, лежала колючая ветка чертопоха, когда-то заброшенная им как обережик.

Степи Донбасса встретили его не просто пустотой, а ощущением физического распада. Здесь земля не жила — она доживала. – Привет, Родина...его губы криво улыбнулись... Огромные терриконы, похожие на пирамиды забытых и злых богов, подпирали свинцовое небо. Из их недр порой вырывался сизый дым — уголь внутри гор продолжал тлеть десятилетиями, словно затянувшийся адский выдох. Пройдя вереницу блок постов, его встретила «серая зона». Следуя инструкциям «безопасников», на последнем блок посту он надел касту и броник, привязал к бедру аптечку, и повесил рацию на грудь... Что бы все слышали последний хрип от прошивающей пули снайпера или взрыв мины, как шутили они с коллегами...

Станислав остановил машину у кювета. Ему нужно было проверить координаты. Согласно отчетам, именно здесь, в районе заброшенной шахты «Северная-2», начались массовые подтопления. Шахтные воды — гремучая смесь солей, тяжелых металлов и серной кислоты — поднялись к поверхности, отравляя последние горизонты питьевой воды. Осмотрев спуск к речке, пришлось сбросить и каску и броник, слишком тяжело будет спускаться и потом я вообще не заберусь обратно, успокоил сам себя по привычке, тем более если и грохнут, то уж хоть в каске хоть без нее.

Захлопнув багажник, он подошел к небольшому обрыву. Ветер тут же хлестнул по лицу холодным, химическим запахом солончаков и старой ржавчины. Ноги по щиколотку ушли в серую, липкую грязь.

— Экология распада, мать ее, — пробормотал он, доставая из багажника приборы.

Но вместо того чтобы настраивать спектрометр, он невольно нащупал в кармане старую медную монету. Давай, сказал он ей, спускаться и вылазить или все-таки грохнут, монета полетела вверх, и упала на ладонь со свойственным ей хлопком. Разжав руку, Станислав второй раз за утро криво улыбнулся. Монетка застряла между пальцами перчатки и торчала ребром. Ну собственно какие вопросы, такие и ответы – сказал он себе. Сгребая сумки и напевая себе песню про маленькую лошадку, двинулся дальше.

Пройдя пару сотен метров по балке, Станислав замер. Перед ним бежал ручей. Но это не была вода. Это была густая, ярко-оранжевая жидкость, похожая на расплавленный металл или разбавленную кровь. Она текла бесшумно, не оставляя на берегах ничего живого — только белые корки соли и мертвые, почерневшие стебли полыни.

Он пошел вдоль этого ручья, словно ведомый невидимой нитью. Воздух становился гуще. Дождь усилился, превращаясь в плотную завесу, сквозь которую внезапно проступил силуэт.

Это был храм. Древний, покосившийся, он стоял на самом краю обрыва, где шахтные пустоты уже начали заглатывать фундамент. Купола давно потеряли позолоту, превратившись в серые, ободранные шлемы. Вокруг не было ни одного забора, ни одной живой души — только ржавая вода, лижущая камни притвора.

У входа стояла толпа — человек двадцать. Местные... бывшие шахтеры в выцветших куртках, женщины в темных платках. Они стояли молча, глядя на то, как двое мужчин удерживают девочку лет двенадцати. Она извивалась, как пойманная змея, и звук, который она издавала, не был человеческим криком. Это был механический, скрежещущий гул, от которого у Станислава заныли зубы. Но любопытность была его слабой стороной, и он двинулся дальше.

Из храма вышел старик. Его ряса была настолько старой и выцветшей, что казалась сотканной из дорожной пыли.

Станислав вспомнил рассказы местных, которые он и его коллеги с интересом всегда слушали, и пересказывали друг другу - вспоминая «Сталкер» Стругацких.

Это был тот которого тут называли «Серый святой». Он не был ангелом света. Он был хранителем Черты. Те, кто знал его историю, ну или просто думали что знают, говорили, что когда-то он был строителем, человеком, который верил в чертежи и прочность бетона, видимо инженером каким то. Но после того как водка и смерть семьи превратили его жизнь в руины, он осел здесь, под забором монастыря. Он не искал спасения — он искал тишины. Помогая монахам по хозяйству «за еду и кров». От них он научился видимо тому, что делал... Местные утверждали, что - черта сама выбрала его. Он стал «серым» — не принявшим ни сторону небесного воинства, ни легионов бездны. Он остался посередине, в сумерках, чтобы следить, как одни пожирают других. Чертой они уже пару лет называли собственную землю, не принадлежавшую никому кроме них, военные действия замерли по обе стороны а эти места, были границей и ни одна из воюющих сторон тут не была в авторитете, на то она и «серая зона», тут между условным «нулем» обеих сторон все еще оставались люди... Кто не уехал по исключительно своим причинам, кто не хотел а кто не мог или просто было некуда, у каждого своя правда и своя история.

Старик подошел к девочке. Его глаза были цвета битого стекла — прозрачные и пустые.

— Ты опоздал, — сказал он, даже не глядя на Станислава, который застыл в паре метров. — Но ты пришел вовремя, чтобы увидеть...

Старик возложил руку на лоб девочки и начал нараспев читать какую то странную молитву. Та забилась в конвульсиях, её глаза закатились, обнажая мутные белки. И тут из её рта начала выходить дымка темно серого цвета, очень похожая на тень, но она просто лилась из ее рта. К держащим мужчинам подошли еще по двое с каждой стороны, потому что, судя по ее остервеневшим движениям было видно, что они не справляются...

Если в начале это было похоже на дымку, то через минуту это уже была плотная, маслянистая субстанция, которая вытекала медленно, как деготь. Она не рассеялась на свету. Она собралась в сгусток, который на мгновение обрел очертания высокой женской фигуры.

Тень повернулась к старику... Опять ты... проскрипела она, когда же ты наконец сдохнешь алкаш проклятый, твоя семейка тебя заждалась уже... и тут неожиданно тень словно по дуновению ветра повернулась к нему... к Станиславу.

— Ста-а-ас... — прошелестело в его голове. Голос был точной копией голоса Марины, но лишенный всякой страсти. — Мы ждем тебя ... Контракт уже вписан в твою тень. Не заставляй нас приходить за тобой в это захолустье.

Тень вспыхнула и втянулась в трещину в земле, вместе с последними словами старика – ИЗЫДИ!, и девочка обмякла. Старик-экзорцист тяжело вздохнул и обернулся к Станиславу. Он с интересом и какой-то болью рассматривал нежданного гостя...

— Заходи в храм, — хрипло произнес Серый Святой. — Посмотрим, кто ты и во что ты превращаешься.

Стасу стало страшновато, но...любопытство мать его, словно потащило его по обвалившимся ступенькам...

Внутри храма было холодно. Пахло сыростью, старым деревом и ладоном. Старик подвел Станислава к боковому приделу. Там, в тусклом свете единственной лампады, висела икона.

Станислав почувствовал, как ноги стали ватными. Божья Матерь с Младенцем. Лики были строгими, почти суровыми, но в глазах светилась та самая тихая мощь, которую он помнил с детства.

— Это икона..., такая была у моей бабки... вернее она принадлежала еще ее маме — прошептал он. — Настоятельнице какого то Ростовского монастыря. Бабка хранила её всю свою жизнь, а я нашел незадолго до ее смерти - под полом. Это она мне рассказала, что икона принадлежала еще ее маме... Их расстреляли большевики, мою прапрабабку и ее мужа...эта икона единственное что осталось...Когда бабушку с другими детьми «Врагов народа» сослали на Донбасс, она засунула икону себе в телогрейку и так носила, что бы не нашли...

Старик молчал, рассматривая Стаса... Тьма...произнес он...Лукавый коснулся и отметил тебя парень...я не могу понять, где ты...ты стоишь как будто на самом краю черты, но ты еще жив...но среди живых я тебя просто вижу, но не чувствую...ты как будто умер внутри...

Стаса как будто прорвало, он начал быстро, сбиваясь рассказывать о себе, о том, что хочет умереть, уже давно, о психиатрах к которым он начал ходить, и конечно про свой последний поход он не забыл, и уж тем более про разговор о продаже души...

— Твоя кровь — это не просто химия, Стас, — старик встал рядом, и его серая ряса слилась с тенями храма. — В тебе течет сила тех, кто не продался под пытками. Именно поэтому, Собирательница Душ, выбрала тебя. Ты для неё — не просто еда. Ты — вызов. Если она заставит тебя подписать контракт добровольно, если она выжмет из тебя согласие через плотские утехи или страх — она получит доступ к силе твоего рода. Она сотрет всё, что твоипредки защищали и берегли под полом.

Станислав посмотрел на свои руки. В полумраке храма они казались полупрозрачными.

— Я...Стас запнулся, бред какой то, я подумал, что это все глупости, хочет баба потрахаться и все, - выдавил он.Да и я собственно, наверное, хотел того же, видимо...

— Она врала, — Серый Святой горько усмехнулся. — Если решишся подписать договор...Ты будешь жить вечно. Как этот террикон. Тлеть изнутри, не имея возможности догореть. Ты станешь частью Черной Черты. Ты будешь смотреть, как твоя дочь растет и умирает, и тебе будет всё равно. Ты будешь трахать Марину тысячи лет, и каждый раз это будет как трение двух кусков пластика. Ты хочешь такой «стали»?

Старик достал из кармана оловянный крестик на простой веревке.

— Я не врач, Станислав. Я инженер - строитель. Я знаю, что если фундамент гнилой, дом рухнет, сколько бы ты его ни красил. Твой фундамент сейчас — это страх понятия не имею чего... Но этот крест... он сделан из другого материала.

Он вложил металл в руку Станислава.

— Это камертон. Когда ты будешь в её кабинете, когда она предложит тебе перо — просто сожми его. Тебе станет больно. Так больно, как не было никогда. И эта боль — твой единственный шанс. Пока ты чувствуешь её — ты принадлежишь себе. Как только она исчезнет — ты станешь её вещью.

Станислав сжал крест. Рука отозвалась ледяным уколом.

— Все, сказал он закашлявшись...Уходи, — сказал Серый Святой. - И помни: Собирательница твоя не боится молитв. Она боится только того, кто готов умереть человеком.

Станислав вышел из храма. Дождь смывал серую пыль с лобового стекла машины. Он завел мотор и посмотрел на крестик, висящий на зеркале. Тот не двигался, несмотря на вибрацию двигателя.

Он нажал на газ. Впереди была битва, в которой у него не было оружия — только способность чувствовать боль.

Дорога назад казалась бесконечной лентой, разматывающейся из чрева самой преисподней. Станислав гнал служебный «Прадик» сквозь стену дождя, который теперь напоминал не воду, а жидкую ртуть, стекающую по лобовому стеклу. Ветви чертополоха на торпеде высохшие и скрюченные, стали похожими на лапу огромного мертвого насекомого.

Он не чувствовал усталости. Внутри него, там, где раньше гнездилась липкая депрессия, теперь была странная, гулкая пустота - как в заброшенном цеху, где эхо шагов звучит громче, чем сами шаги. Его легкие, пораженные невидимым недугом, больше не свистели при вдохе. Напротив, дыхание стало пугающе редким и глубоким, словно он впитывал не кислород, а сам мрак этой «серой зоны».

На зеркале заднего вида висел оловянный крестик. Он был единственным неподвижным объектом в этом вибрирующем мире. Пока машину подбрасывало на выбоинах разбитого асфальта, пока Стаса вжимало в кресло на крутых поворотах, крестик висел ровно, отвесно, словно игнорируя законы гравитации. Он не раскачивался. Он словно пронзал реальность насквозь, указывая в ту точку пространства, которая не принадлежит ни земле, ни небу.

Киев встретил его удушающим безмолвием. Огни города казались Стасу тусклыми, фальшивыми, будто кто-то натянул пыльную декорацию поверх истинного лица столицы. Люди, снующие по тротуарам, выглядели теперь как плохо прорисованные эскизы — без глубины, без теней, просто картонные фигурки в бесконечном спектакле потребления.

Он припарковался у знакомого дома на Владимирской. Дождь здесь был таким же, как в степи — тяжелым и химическим. Стас вышел из машины, и оловянный крестик в кармане брюк внезапно стал горячим, как уголь, прижатый к бедру.

Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как меняется геометрия здания. Стены коридоров казались слишком длинными, а углы — неестественно острыми, невозможными для человеческого глаза. Звук его собственных шагов отдавался в ушах как удары молота по стальной плите.

Дверь кабинета была приоткрыта. Станислав толкнул её и замер.

Марина сидела в своем кресле широко улыбаясь. На ней не было одежды, только свет лампы ложился на её кожу, делая её похожей на оживший мрамор. Но стоило Стасу вспомнить наказ Серого Святого и опустить взгляд вниз, как его прошиб холодный пот.

Тень Марины на стене не сидела. Она стояла. Огромная, многорукая фигура с отростками, напоминающими щупальца, медленно шевелилась в такт неслышному пульсу кабинета. Она не повторяла движений женщины, она жила своей, хтонической жизнью, впиваясь тонкими черными нитями в углы комнаты.

— Ты привез его, — сказала Марина. Её голос теперь не просто звучал — он вибрировал в костях Стаса, вызывая тошноту. — Ты привез запах той старой падали из храма. Зачем тебе этот мусор, Станислав? Он ведь такой старый и тяжелый... Такой ненужный и бессмысленный...

Она встала и медленно, с тягучей грацией хищника, подошла к нему. Свет настольной лампы, холодный и хирургически точный, ложился на её голое тело, превращая его в пейзаж, не принадлежащий этому миру. Кожа казалась бледным, светящимся изнутри мрамором, лишенным малейших изъянов — ни родинок, ни пор, только пугающая, запредельная гладкость.

Свет скользил по высокой груди, подчеркивая её тяжелый, идеальный контур. Соски, темные и напряженные, выступали как острые пики на ледяной равнине, а тень от них ложилась на ребра тонкими, неестественно длинными иглами. Когда она сделала шаг, блики перетекли на её живот, проваливаясь в глубокую ямку пупка и стекая ниже, к безупречно бритому лобку. Там, в этом треугольнике абсолютной белизны, свет словно застревал, отражаясь от кожи с металлическим отливом, делая её пах похожим на алтарь, высеченный из слоновой кости.

Её ноги, бесконечно длинные и стройные, отливали синевой в глубоких тенях. Каждое движение мышц под этой прозрачной кожей напоминало шевеление змей под слоем льда. Она не просто шла — она вытесняла собой пространство, принося с собой холод пустоты.

В её глазах, лишенных зрачков, отражались не окна офиса и не испуганное лицо Стаса, а бескрайние мертвые равнины, над которыми никогда не всходит солнце. Там, в этой пустой белизне её взгляда, носился лишь соленый ветер и тени тех, кто уже поставил свою подпись.

— Ты ведь уже не человек, — прошептала она, и её холодная грудь коснулась его рубашки, обжигая сквозь ткань ледяным ожогом. —Твоя кожа становится совершенной. Ты перестаешь быть биологическим мусором. Ты становишься Функцией. Становишься выше этого мира...

Она прижала его к столу, и её тело, холодное как лед и гладкое как стекло, обволокло его. Стас почувствовал, как сознание начинает уплывать в ту сладкую, серую дымку, где нет ни вины, ни памяти, ни бабки с её иконой. Марина опустилась перед ним на колени, и её движения были настолько безупречны, что казались механическими.

В момент, когда она начала ласкать его, Стас почувствовал, как невидимая рука тянется к его сердцу, чтобы окончательно вырвать его и заменить черной маслянистой субстанцией. Удовольствие было невыносимым, космическим — оно выжигало всё человеческое, превращая его в раба этой вечной, лишенной тени страсти.

— Подпиши... — стонала она, не прерывая своего дела. — Просто коснись пером. И ты никогда больше не почувствуешь страха. На краю стола лежал контракт. Бумага казалась сделанной из высушенной человеческой кожи, а буквы на ней шевелились, как черви в перегное.

Станислав потянулся к ручке, но в этот момент его пальцы коснулись оловянного крестика в кармане.

Он сжал его. Сжал так сильно, что острые края врезались в плоть, буквально врезаясь в нее становясь частью ладони, костью...

Боль, о которой говорил Серый Святой, не была похожа на обычную физическую боль. Это был крик миллионов предков, это был грохот расстрельных команд, это был плач маленькой девочки, прячущей икону под телогрейкой. Это была вспышка чистого, неразбавленного страдания, которое пронзило его онемевшее тело.

Стас вскрикнул. Марина отпрянула, её лицо на мгновение исказилось, превратившись в беззубую пасть существа из запредельных пустот. Тень на стене яростно забилась, пытаясь погасить лампу.

— Ты... — прошипела она, и её кожа начала покрываться трещинами, из которых сочился оранжевый шахтный сок. — Ты выбираешь гниль?! Ты выбираешь смерть в муках ради этого куска олова?!

Станислав стоял, тяжело дыша. Боль в руке, где крест прорезал ладонь до крови, была самым прекрасным чувством в его жизни. Это была его кровь. Настоящая. Красная. Теплая.

Он посмотрел на Марину, которая снова пыталась обрести человеческий облик, но сквозь её «фасад» уже проглядывала бесконечная пустота Черной Черты.

— Я технарь... Инженер, Марина, — прохрипел он, вспоминая слова старика. — И я вижу, что твой фундамент — это ложь и пустота. Ты не даешь жизнь. Ты даешь консервацию. А я... я предпочитаю сгнить, но остаться в истории своего рода.

Он развернулся и пошел к выходу. За его спиной кабинет начал складываться внутрь себя, как картонная коробка. Смех Марины — теперь уже тысячеголосый, демонический — преследовал его до самой лестницы.

Выскочив на Владимирскую, Станислав упал на колени прямо в лужу. Он плакал, и эти слезы обжигали его лицо, возвращая ему чувство реальности. Дождь перестал быть химическим — это была просто вода.

Он разжал руку. Оловянный крестик рассыпался в прах, выполнив свою задачу. Но на ладони густо заливаемой кровью, остался глубокий шрам в форме креста.

Стас поднял голову. Над городом, сквозь свинцовые тучи, пробился тонкий, едва заметный луч бледного солнца. Он знал, его желание покончить с собой, как и долги не исчезли, и что завтра скорее всего будет еще хуже итруднее. Но, посмотрев вниз, он увидел то, что заставило его улыбнуться первой настоящей улыбкой за много лет.

На мокром асфальте, четкая и глубокая, лежала его собственная тень.

Он был жив. И он был здесь. На своей стороне Черты.На той на которой он хотел быть, и ради которой сейчас, он прошел через свой собственный ад...

Заметки из черновика / предистория не ставшая ею или итогом

Пространство между мирами не имело цвета. Это было бесконечное серое марево, напоминающее дым сожженных библиотек, где время не текло, а застаивалось тяжелыми пластами, как метан в заброшенных шахтах. Здесь, на изнанке бытия, стоял стол из необработанного обсидиана, на котором лежали открытые нарды и стояли две чашки дымящегося чая...за столон друг напротив друга. сидели Двое.

Они не были ангелами или демонами в привычном, приторном понимании. Скорее, это были два Высших Принципа, два изначальных Архитектора, чья ссора длилась дольше, чем живут звезды.

Один был похож на старого каменщика: его пальцы были грубыми, в трещинах, в которые въелась пыль мироздания, а глаза светились тихим, неугасающим светом умирающего костра. Второй выглядел как безупречный юрист в костюме цвета «антрацит»; он вертел в длинных, палеозойских пальцах обсидианые четки, и от его дыхания воздух вокруг превращался в колючий иней.

— Ты проиграл этот раунд, Старый Каменщик, — голос Лукавого звучал как шелест сухой чешуи на песке солончака. — Станислав коснулся Дна. Он попробовал на вкус Пустоту, которую я предложил ему через Марину. Ты видел, как он входил в неё? В этом акте не было ни страсти, ни продолжения рода. Там было чистое, незамутненное желание исчезнуть в её совершенном, мертвом теле. Он почти стал моим функциональным узлом.

Создатель медленно поднял свою чашу...

— Ты всегда путаешь усталость с капитуляцией, — тихо ответил Он. — Да, ты выставил против него Марину. Твое идеальное творение — форму без содержания, красоту, лишенную тени. Она — твой лучший инструмент, твой «скальпель» для вскрытия родовых щитов. Она сделала всё правильно: лишила его страха, заменив его похотью, которая не дает жизни. Но ты забыл об одном... о наследственной памяти.

Лукавый оскалился, и в его зрачках проплыли отражения бесконечных пустых равнин.

— Марина — это совершенство. Она взломала его код. Она показала ему, что его «сталь» — всего лишь ржавая жесть. И кто его спас? Твой «Серый святой»? Старый пьяница, инженер-неудачник, который годами жил под забором и жрал объедки с монастырской кухни. Ты действительно доверил Камертон Реальности человеку, который не смог построить даже собственную семью? Да он да же имени своего не помнит, спятивший старик...

Создатель чуть заметно улыбнулся. Его улыбка была печальной, как закат над терриконом.

— Во первых — не мой. И он не твой. В этом твоя вечная ошибка. Ты думаешь, что мир делится на черное и белое, на твоих рабов и Моих последователей. Но есть Серость. Это те, кто не выбрал свою сторону в Первой Войне, ты помнишь их? Когда наши армии встретились то эти... хранители из числа моих ангелов и между прочим твоих чертей...они встали спиной к друг другу и...признай они достойно сражались, но когда их пости не осталось...та пятерка обернулась друг к другу...и не сговариваясь пронзили друг друга своими мечами...Ты помнишь как остановились армии ине сговариваясь молча застыли, смотря на этих пятерых...Тогда и родился «пентакль» к стати над которым, ни ты, ни я, не имеем воли и права... Тот сумасшедший, по твоему мнению, был инженером-строителем не просто так. Он всю жизнь пытался понять, на чем держится мир. Когда он потерял всё — жену, детей, рассудок — он не проклял Меня и не призвал тебя. Он просто упал в ту самую щель между нашими мирами.

— Он жил как животное под монастырской стеной! — перебил Лукавый, раздраженно постукивая фигуркой по столу.

— Нет, он впитывал пепел мира, — мягко поправил Создатель. — Он стал фильтром. Монахи учили его словам..., но сама Черта учила его тишине. Он стал по своему Серой Зоной. Он — Хранитель черты, который знает, что добро без боли — это твоя ловушка, а зло без смысла — это хаос. Он не спасал Станислава. Он просто напомнил ему о Фундаменте. О той самой иконе которую спасала и оберегала его родня.

Лукавый встал и начал мерить шагами серое ничто. Его шаги не оставляли следов.

— Эта икона... Старая деревяшка, пропитанная потом и страхом каторжников. Почему она сработала? Я дал Станиславу Марину! Я дал ему женщину, чье тело — предел мечтаний любого биологического существа.Она ВЕРШИНА СОЗДАНИЯ! Я дал ему оргазм, который стирает личность! Почему он выбрал боль от оловянного креста?

— Потому что Марина пахнет озоном, а икона — домом, — Создатель посмотрел на своего оппонента. — Марина — это твой идеал «Человека из стали». Она — машина. Но Станислав — потомок женщины, которая носила веру в сердце, в своей телогрейке в товарных вагонах, идущих на смерть, на Донбасс. Её расстрелянный отец и мать, её уничтоженный дом и монастырь — всё это вписано в его ДНК. Ты можешь предложить ему вечную жизнь без боли, но ты не можешь предложить ему Смысл этой жизни.

Лукавый резко остановился. Его лицо на миг потеряло человеческие черты, превратившись в ту самую многорукую тень из кабинета на Владимирской.

— Смысл — это иллюзия, которую Ты продаешь им за их страдания! — прошипел он. — Я предлагаю Честность. Мир — это солончак. Мир — это шахтная вода, которая разъедает всё живое. Марина показала ему это. Она была честна в своей пустоте.

— Именно, — кивнул Создатель. — Она была так честна, что он увидел в ней свое отражение и ужаснулся. Он увидел, что в твоем мире нет теней. А человек без тени — это просто пятно на асфальте. Он выбрал свою тень, потому что она делает его объемным. Она делает его настоящим.

Они замолчали. Где-то далеко внизу, в измерении людей, Станислав шел по дождливому Киеву, а его кровь на ладони медленно застывала в форме креста.

— Что теперь? — спросил Лукавый, возвращая себе облик юриста. — Ты ведь знаешь, что Марина не отпустит его. Она будет ждать в следующем кабинете, в следующем лице, в следующей жажде «стали».

— Конечно, — ответил Создатель. — Твои Собирательницы всегда будут работать в городах, где люди забывают свои корни. А Мои Серые Святые будут доживать свой век в храмах на краю обрыва, где шахты заглатывают фундамент. Это и есть баланс.

— Но он почувствовал вкус, — Лукавый хитро прищурился. — Он почувствовал, каково это — входить в бездну. Он никогда не забудет Марину. Даже обнимая свою жену, он будет искать тту страсть, те порывы...

— В этом и есть его крест, — вздохнул Создатель. — Но теперь у него есть Шрам. А Шрам — это то, что отличает ветерана от жертвы. Ты хотел сделать его Функцией, а в итоге сделал его Воином.

Лукавый фыркнул, растворяясь в сером мареве.

— До следующего раза, Архитектор. В тринадцать ноль-ноль. В каком-нибудь другом городе.

— До следующего раза, — прошептал Создатель, глядя на пустой обсидиановый стол, на котором остался лежать маленький колючий цветок чертополоха, принесенный Станиславом из Серой Зоны, открытые нарды и две чашки чая...

Свет в «Нулевой Территории» стал еще тише. Где-то на краю мира старик закрыл двери храма и начал подметать пепел, зная, что пока на земле есть хотя бы одна тень, его работа не закончена.

Лукавый уже начал растворяться в сером мареве, его силуэт терял четкость, превращаясь в колышущуюся массу сажи и острых углов. Но перед тем как окончательно исчезнуть в междумирье, он обернулся. Его лицо, теперь лишенное всякой человеческой маски, напоминало треснувший фарфор, за которым пульсировала тьма.

— А что касается той... влюбленной пары, — прошипел он, и звук его голоса заставил обсидиановый стол покрыться сетью тонких трещин. — Врача и медсестры... они, кстати, пока еще вместе. Думают, что их «светлая связь» — это надежный бункер. Но я еще не закончил свою партию, старый ты маразматик. Я еще не доиграл партию их судьбы.

Он подался вперед, и его дыхание, пахнущее формалином и сожженными нервными окончаниями, коснулось лица Создателя.

— Оно настанет, это время... оно совсем близко. Когда их любовь станет их же петлей. Когда их вера превратится в гной. Ты думаешь, один Станислав — это победа? Нет. Это лишь погрешность, ничтожная ошибка... Я перетру их кости в пыль солончака, и они сами придут умолять Марину о забвении.

Лукавый издал звук, похожий на скрежет скальпеля по кости, и исчез, оставив после себя лишь горький запах озона и ощущение абсолютной, ледяной пустоты.

Создатель остался один. Он не вздрогнул. Его тяжелые, покрытые пылью эпох веки медленно поднялись. Он покосился на край стола, где рядом с чашкой оранжевой воды лежали раскрытые нарды, вырезанные из кости первого существа, познавшего страх. Зары обернулись двумя шестерками, застыв в вечном падении.

— Конечно, настанет, — тихо произнес Он, и в этом шепоте послышался гул тектонических сдвигов. — Настанет время испытаний, которые ты называешь «партией».

Он протянул руку и коснулся костяшек нард. Тень времен, та самая вековая усталость, что лежала на Его челе, вдруг дрогнула и отступила. Вместо нее на лице проступила иная маска. Улыбка Игрока — опасная, древняя, лишенная всякого милосердия к тем, кто считает себя хозяином хаоса.

— Но и они... и они... — Он сделал паузу, и в глазах Его вспыхнули молнии первых звезд, — как и Станислав, оттрахают тебя и твоих созданий как дешевых шлюх. Они пройдут сквозь твою «честную пустоту» и не оставят в ней свои тени.

Создатель взял зары и подбросил их на ладони. Кости запели в воздухе песню разрушения и созидания.

— Так что увидим, падальщик, — Его голос обрел металлическую мощь. — Следующий ход за Мной, кстати, если ты не забыл. И я не собираюсь строить фундамент из песка.

Он бросил зары на доску. Звук удара кости о дерево отозвался громом где-то в небе, заставив Марину в её кабинете на мгновение вздрогнуть и выпустить из рук незаполненный договор...

Создатель посмотрел на результат броска и удовлетворенно кивнул. Игра продолжалась, и на её кону стояли не просто души, а право самой Реальности называться живой.