Песок был горячим, солнце палило прямо мне в лицо. Я едва открыл глаза, не помня абсолютно ничего. Я лишь помнил, как мы с моей мамой отдыхали на пляже, к нам подошел чернокожий парнишка, молодой. Наверное даже мой ровесник. Он угостил нас коктейлем. Мама кокетничала с ним, улыбалась. Еще тогда я обратил внимание, как мама села на стуле возле барной стойке как то по странному. Словно демонстрируя свою фигуру в купальнике. Впрочем, она всегда это делала с незнакомыми мужчинами, в особенности с молодыми мальчишками. А потом...все. Провал в памяти. В первые секунды я подумал, что у меня случился солнечный удар. Но затем, когда я все же смог полностью открыть глаза, мир перевернулся. Голова гудела, во рту стоял привкус дешевого рома и соли. Я попытался пошевелиться, но грубые веревки впивались в запястья и лодыжки, привязывая меня к тяжелому, влажному от прибоя бревну. Я был растянут, беспомощен.

И тогда до меня донесся звук. Чафк. Чафк. Чафк.

Медленный, влажный, отвратительно ритмичный. И стон. Высокий, прерывистый и полный такой боли, что у меня сжалось сердце.

Я повернул голову, песок скрипел на зубах.

В пяти шагах от меня, на полосе плотного песка у самой воды, была она. Моя мама. Ее пышное тело было изогнуто дугой. Ее руки были грубо заломаны за спину и сцеплены в одной огромной, темной ладони. Над ней, приседая с животной силой, возвышался он. Тот самый негр, с которым мы пили. Высокий, мускулистый, с блестящей от пота кожей. Его лицо было искажено низким, сосредоточенным удовольствием.

Он ебал ее.

Его огромный, толстый, черный член, блестящий от смазки( это было трудно назвать смазкой! Густой слой какой то белой субстанции, словно он кончал не переставая) с каждым мощным толчком почти полностью исчезал в ее мясистой заднице. Ее анус, растянутый до немыслимых пределов, был красным, воспаленным ободком вокруг темного ствола. С каждым движением «чафк» раздавался громче, и из ее растянутой дыры вырывался тихий, позорный пердеж, пфффр, смешиваясь с хлюпающими звуками из ее киски, которая ниже, под отвисшими, густыми волосами, обильно текла, оставляя мокрый след на внутренней стороне ее толстых бедер.

— Бляяяяяять! — ее крик был не криком, а протяжным, хриплым стенанием, вырвавшимся, когда он особенно глубоко вошел. Ее щека была прижата к песку, рот полуоткрыт, из него сыпались песчинки. Слезы ручьями текли из ее закрытых глаз, смешиваясь с песком и слюной. — Больно! Аайййй! Моя жопа! Ммммм бляяяять...

Он не отвечал. Его бедра работали как поршни, методично, безжалостно. Каждый удар заставлял все ее тело содрогнуться. Ее огромные, пышные сиськи, обычно гордо поднятые дорогим бюстгальтером, теперь болтались тяжелыми мешками, бешено колотясь в такт его яростным толчкам. Каждый раз, когда он входил, они отскакивали от ее грудины и падали вниз, соски, темные и налитые, чертили по песку. Ее живот, мягкий и округлый, трясся волной. А ее задница... ее огромная, белая, аппетитная задница, которую она так любила подчеркивать обтягивающими платьями, теперь была всего лишь мишенью. Она тряслась, хлопала, ее плоть вздрагивала от каждого удара, а ямочки то появлялись, то исчезали.

— Сынок... ох, блять, сынок... — она открыла глаза, и ее взгляд, мокрый, полный стыда и какой-то дикой, непонятной мне агонии, встретился с моим. — Он... он ебет мою жопу... ммммммммм бляяяяяяять... сынок, мне... ммммммхххххх...

Она закатила глаза, и из ее горла вырвался долгий, низкий стон, больше похожий на мычание удовлетворенной коровы. Мммммхммммммхххх.

— Мам... — мой голос сорвался, хриплый и слабый. — Тебе... тебе больно??

Она лишь сильнее закатила глаза, ее веки затрепетали. Пальцы, заломленные за спиной, судорожно сжались. А ее бедра, будто против ее воли, слегка подались назад, навстречу следующему мощному толчку. Чафк! Ее тело дернулось вперед.

— Ааааххххх бляяяяять!

— Остановись! — закричал я, дергаясь против веревок. Они лишь глубже впились в кожу. — Прекрати, ублюдок! Отстань от нее!

Негр на мгновение замедлил темп, повернул ко мне голову. Его глаза были холодными, насмешливыми. Пот стекал по его вискам. Он не переставая двигал бедрами, медленно, демонстративно вгоняя в маму еще сантиметр за сантиметром своего члена.

— Зачем? — его голос был низким, спокойным, почти ленивым. — Посмотри на нее. Эта шлюха явно кончает.

Как будто в подтверждение его слов, тело мамы вдруг затряслось в новой, более мелкой дрожи. Ее стоны перешли в визгливый, захлебывающийся вой.

— Бляяяять кончу сейчас! Кончу, блять! Аааааа, сынок, бляяять, кончаю!

Его слова были правдой. Я видел, как сжимаются мышцы ее живота, как ее киска, та самая, из которой непрерывно текла смазка, пульсирует, разбрызгивая прозрачную жидкость на песок под ней. Ее ноги задрожали, пальцы ног впились в песок. Она кричала, кричала так, будто ее резали, но в этом крике была нота невыносимого, дикого удовольствия. Оргазм бил ее волнами, выкручивая тело, заставляя ее задницу судорожно сжиматься вокруг его члена.

Но он не остановился.

Наоборот. Увидев, как она кончает, его лицо исказила жесткая ухмылка. Он выпустил ее запястья, схватил ее за широкие бедра своими огромными ладонями, впиваясь пальцами в белую плоть, и начал ебать ее с новой, звериной силой. Теперь это были не методичные толчки, а яростные, короткие, разрывающие удары. Чпок-чпок-чпок-чпок! Звук стал резче, громче.

— Ай! Ай! Ай! — она визжала от каждого толчка, ее голос срывался. Ее тело болталось, как тряпичная кукла, в его железной хватке. Голова моталась, слюна и слезы летели на песок. Сиськи хлопали друг о друга, ее живот и задница тряслись в бешеном танце. — Ебать... ебать...ебать... ох, ебать... ох, нахуй... ох, пиздец, блять... ай! Блять!

Она была полностью в его власти. И это зрелище, отвратительное и гипнотизирующее, пригвождало меня к месту. Я не мог отвести глаз. От ее криков у меня закладывало уши.

— Ооохххх, ебаааааать! Да ну нахуй, блять! — она закричала, когда он одним особенно сильным движением вогнал себя в нее до самых яиц. Ее спина выгнулась дугой, я увидел, как напряглись каждое ребро. Она снова посмотрела на меня, и в ее глазах уже не было мольбы о помощи. Там было что-то другое. Шок, опустошение и... изумление. — Сынок... это пиздец! Это... я вахуе...

Ее признание, вырванное болью и насильственным наслаждением, прозвучало громче любого крика. Она чувствовала это. Ее тело, преданное ею самой, реагировало.

— Ох, ебать... пизда! — простонала она, и ее голова упала на песок. Она больше не смотрела на меня. Ее тело продолжало принимать удары, но теперь она лишь мычала, низко и непрерывно, ммммхххмммм, поддакивая каждому его движению. Ее скулы были алыми, рот приоткрыт. Иногда она всхлипывала, и из ее горла вырывалось жалобное хныканье, но тут же переходившее в тот же глубокий, удовлетворенный стон.

Он ебал ее, склонившись над ней, его тень накрывала ее полностью. Мускулы на его спине и ягодицах играли под кожей при каждом движении. Звук их соития заполнил весь мир — хлюпающий, влажный. Чавк! Хлюп! Прррффф!

И она кончала снова. Не так бурно, как в первый раз, но глубже, продолжительнее.

— Бляяяять... сынок... сделай что-нибудь... — ее голос был слабым, прерывистым шепотом, который я едва разобрал сквозь шум прибоя и звук их тел. — Кончаю же, блядь... ебааааааааать... сынок, опять кончаююююююююю! Кончаю нахуй!!!

Ее тело снова затряслось, более слабо, но так же неконтролируемо. Ее анус, растянутый вокруг его члена, пульсировал, и снова раздался тот тихий, позорный звук выходящего воздуха. Из ее киски хлынула новая порция смазки, стекая по внутренней стороне бедер и капая на темный, влажный песок. Она плакала, рыдала, но ее бедра, будто одержимые, продолжали мелко подрагивать, подталкивая его глубже.

Я рванулся, чувствуя, как веревки режут кожу до крови. Но бревно было неподвижно. Я был лишь зрителем. Вынужденным свидетелем того, как моего самого родного человека насилуют, унижают, и как ее собственное тело предает ее снова и снова, выжимая из этой пытки оргазм за оргазмом.

Он продолжал. Казалось, его выносливости нет предела. Он менял ритм, то ускоряясь до бешеной дрожи, то замедляясь до мучительно-медленных, глубоких проникновений, каждый из которых заставлял маму выть от переполнявших ее ощущений. Он то держал ее за бедра, то хватал за волосы, приподнимая ее голову, чтобы видеть ее лицо, искаженное гримасой боли и наслаждения.

— Ах! Ах! Еба... еба... еба... — она повторяла это, как мантру, когда он вновь ускорился, его яйца хлопали о ее промежность. — Ох, ебать... ох, нахуй... ох, пиздец, блять...ммммм бляяяяяяяять перестань умоляю!

Ее крики сливались в один непрерывный вопль. Она была вся в поту, ее тело лоснилось, песок прилип к влажной коже на боках и щеке. Ее огромная задница была теперь ярко-розовой от шлепков и трения, и на ней отпечатались красные следы от его пальцев.

И вот, после очередной долгой, изматывающей серии толчков, что-то в ней переключилось. Ее тело, которое до этого лишь пассивно принимало удары, вдруг напряглось по-новому. Стон, вырывавшийся из ее горла, сменился на прерывистый, влажный шепот, обращенный прямо ко мне.

— Сынок... ебать... сыночек... — прошептала она, и ее голос был таким тихим, что я читал его по губам больше, чем слышал. Но в ее глазах, затуманенных слезами, было что-то кроме стыда. Какая-то решимость. Какая-то отчаянная, грязная просьба. — Ммммммм блять...

Ее тело затряслось, но на этот раз не от удара извне, а изнутри. Судорожная волна пробежала по ее спине, заставив сиськи отчаянно заколотиться, соски чертя по песку. Слезы текли по ее щекам ручьями, но ее губы растянулись в странной, искаженной гримасе. И в этот момент, когда казалось, что она вот-вот развалится на части, она сделала нечто немыслимое.

Она уперлась коленями в песок, и, превозмогая, казалось, всю боль в мире, подняла свою толстую, избитую, мокрую от пота и спермы жопу. Подняла максимально высоко, выгнув спину неестественной, соблазнительной дугой. Ее анус, растянутый вокруг его члена, натянулся еще сильнее, и она простонала, но звук этот был уже другим.

— Мммм... да... — вырвалось у нее, едва слышно. А потом громче, срываясь на крик, но крик этот был полон не боли, а какого-то дикого освобождения. — Боже, да!

Она повернула голову через плечо, ее взгляд, полный слез и какого-то безумия, скользнул по лицу негра. И тогда ее бедра пришли в движение. Не просто приняли его следующий толчок, а ответили. Она начала двигаться сама. Медленно, сначала неуверенно, а потом все смелее, она стала вращать тазом, выписывая широкие, размашистые восьмерки на его огромном, глубоко вошедшем в нее хую. Ее задница, эта массивная, белая жопа, тряслась и хлопала, но теперь это был не хаотичный трепет, а управляемый, похотливый танец. Каждое движение заставляло его член скользить внутри ее разоренного ануса под новым углом, вызывая новый взрыв ощущений.

Негр аж присвистнул от неожиданности. Его бедра на мгновение замерли, позволив ей взять инициативу. Он смотрел, как эта сломленная, плачущая женщина, которую он только что насиловал, теперь сама двигает на нем своей огромной жопой, как опытная шлюха.

— Ого, — хрипло выдохнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление и восхищение. — Нравится, шлюха? А? Отвечай!

Она не ответила словами. Вместо этого из ее горла вырвалось долгое, жалобное, похотливое скуление, ууууухххмммм, и она затрясла задницей еще сильнее, еще быстрее. Ее движения стали резче, наглее. Она вжималась в него, потом отводила таз назад, почти вытаскивая его член, чтобы снова с размаху принять его внутрь. Звук стал громким, хлюпающим, непристойно влажным. Шлеп-чпок-хлюп! Шлеп-чпок-хлюп!

— Да... да.... да... — зашептала она, и это уже не было обращено ни к нему, ни ко мне. Это было обращено к ней самой, к ее телу, предающему ее самым гнусным образом. Каждое «да» было выдохом, стоном, молитвой. Ее пальцы, все еще сцепленные за спиной, судорожно сжимались и разжимались.

Потом она снова уткнулась щекой в песок. Но теперь ее поза была не позой жертвы. Это была поза полной, безоговорочной сдачи. Она подняла свою жопу так высоко, как только могла, широко раздвинув ноги, подставив свою растерзанную, текущую дырку под его следующие, теперь уже ждущие толчки. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. И в этом взгляде не было больше мольбы. Там была пустота. И в самой глубине этой пустоты — тлеющий, позорный уголек удовольствия, которое она уже не могла отрицать.

И она кончала.

Этот оргазм не был похож на предыдущие. Он не сокрушил ее волной. Он накрыл ее медленно, неумолимо, как прилив. Ее тело начало трястись мелкой, непрекращающейся дрожью. Сначала дрожали только бедра, потом дрожь перекинулась на живот, заставив его мягкую округлость ходить ходуном. Потом затряслись сиськи, бешено колотясь в такт ее собственным судорожным толчкам назад, навстречу его члену. Ее ноги вытянулись, пальцы ног впились в песок до судорог.

— Ааааааааахххх... — ее стон был долгим, низким, выходящим из самой глубины легких. В нем не было слов. Только чистый, животный звук разрядки, столь же сильный, сколь и позорный. Ее глаза закатились, показались белки, веки затрепетали. Из ее приоткрытого рта потекла струйка слюны, смешиваясь с песком на губах. Ее анус, который все это время был растянут вокруг его ствола, вдруг начал бешено пульсировать, сжимаясь и разжимаясь судорожными спазмами. С каждым спазмом из него вырывался тот самый влажный, чавкающий звук и новая порция ее собственных соков, смешанных с его уже начавшей выделяться спермой, выплескиваясь наружу, стекая по ее промежности.

Она кончала, и ее тело выгибалось, и она смотрела на меня сквозь слезы и наслаждения, и я видел, как ее губы шепчут что-то, что я не мог разобрать, но понимал всем своим нутром. Она кончала от анального изнасилования. Кончала, будучи стоя раком, униженной, на глазах у своего сына.

Негр, почувствовав бешеную пульсацию ее ануса вокруг своего члена, зарычал. Его терпение лопнуло. Он впился руками в ее поднятые ягодицы, его пальцы вдавились в белую плоть, оставляя свежие синяки, и начал долбить ее с последней, финальной яростью. Его толчки стали короткими, неистовыми, глубокими. Он бил в одну точку, в самую глубину ее прямой кишки, и с каждым ударом мама взвизгивала, но ее взвизг тут же тонул в новом волне конвульсивного наслаждения.

— Бляяяяяяяяяяять! — закричала она, и это был крик агонии и экстаза одновременно. — Кончаю! Кончаю, блять! Кончаю Нахуй! Ааааа! Сынок!

Ее тело бросало из стороны в сторону, но он держал ее мертвой хваткой. Он долбил, долбил, долбил, его яйца шлепались о ее промежность, его пот капал на ее вздрагивающую спину. И наконец, с низким, хриплым рыком, он вогнал себя в нее до предела, прижался бедрами к ее трясущейся заднице и замер.

Его тело напряглось, как тетива лука. Я увидел, как вздулись вены на его шее, как сжались его ягодицы. Он кончал. Кончал ей прямо в жопу. Горячие, густые струи его спермы заполняли ее глубины, и я видел, как пульсирует основание его члена, глубоко утопленное в ее мясистой плоти.

Мама чувствовала это. Ее глаза расширились, и в них мелькнул последний всплеск паники, который тут же был смыт новой, финальной волной ее собственного оргазма. Ее тело выгнулось так, что я испугался, не сломается ли позвоночник. Она закричала, но крик этот сорвался на хрип, на беззвучный шепот. Ее ноги дергались в последних судорогах, пальцы рук, заломленные за спиной, бешено скребли по ее же ладоням.

Он стоял так, изливая в нее все, что мог, его дыхание было хриплым, как у зверя. Потом, с противным, мокрым, хлюпающим звуком, он вытащил свой член. Он был весь в белой, густой сперме, которая тут же начала стекать по его потемневшему стволу.

Мама не упала. Она так и осталась стоять на четвереньках, ее спина выгнута, ее огромная, избитая задница была высоко поднята, как будто в немом приглашении, которого уже не последует. Из ее тугого, изуродованного ануса, который теперь медленно, мучительно начал закрываться, хлынул поток. Не струйка, а именно поток. Густая, белая сперма смешалась с ее собственными соками и вытекала наружу, заливая ее промежность, стекая по внутренней стороне ее толстых, дрожащих бедер и капая прямо на ее опухшую, беззащитную киску, которая все еще мелко подрагивала в послетрапезной истоме.

Негр тяжело дышал, вытирая пот со лба. Он посмотрел на ее поднятую, залитую его семенем задницу, на ее безвольное тело, и фыркнул — звук, полный презрения и удовлетворения. Он даже не взглянул на меня. Просто повернулся и, неспешной, развалистой походкой победителя, пошел вдоль берега, скрываясь в сгущающихся вечерних сумерках.

Наступила тишина. Только шум прибоя и прерывистое, хриплое дыхание мамы. Она все еще стояла раком, ее тело время от времени вздрагивало мелкой судорогой. Сперма продолжала вытекать, пачкая песок под ней.

Я не мог вымолвить ни слова. Горло было сжато тисками. Я просто смотрел на эту картину, впитывая ее каждую деталь, каждое пятно на ее коже, каждый след унижения.

— Ты... — мой голос сломался. Я вынул его, как занозу. — Ты что, правда кончила, мам?

Она не ответила сразу. Она просто смотрела, и в ее глазах бушевала буря из стыда, ужаса и чего-то еще, чего я не мог понять, но что пугало меня больше всего.

Потом ее губы дрогнули.

— Прости, сынок, — прошептала она, и ее голос был таким тихим, что его едва унесло ветром. В этот момент ее анус в последний раз запульсировал с каким то пердящим звуком, а затем из него вышел сгусток спермы — Прости...

Друзья, подписывайтесь на мой бесплатный телеграм канал - https://t.me/momslutyy. Канал для любителей мамочек, инцеста и все что с этим связано) там есть еще рассказы и аудио!