Утро принесло облегчение. Солнечные лучи заливали мягким светом земляной пол у входа в палатку. Через небольшое окошко рядом с лежанкой струился ободряющий весенний воздух, напоенный запахом хвои и свежескошенной травы. Птицы заливались многоголосыми трелями, будто перекликаясь на своем тайном лесном языке.

В палатку впорхнула девушка — тоненькая, быстрая, словно часть этого утра. Светлый платок туго охватывал голову, и лишь несколько непослушных русых прядей выбились наружу, мягко оттеняя юное, усталое лицо. Олег сразу узнал эти большие серые глаза — Настенька, сестра из санвзвода. На ней была обычная полевая форма: темно-синее платье да белый, удивительно чистый фартук с красным крестом на груди. Но даже грубые, заляпанные глиной ботинки не могли скрыть ее армейской выправки — она держалась прямо и твердо, как и положено медсестре на передовой.

Девушка хотела что-то сказать, но, войдя, запнулась на полуслове. Взгляд ее на мгновение задержался на перевитом жилами, мускулистом торсе раненого. На щеках выступил легкий румянец.

Настенька на мгновение замерла, закусив губу, но потом, словно пересилив себя, шагнула к лежанке. В руках она держала чистый бинт и какую-то склянку с мутноватой жидкостью.

— Вам нужно обработать швы, товарищ лейтенант, — голос её дрогнул, но она старалась держаться профессионально. — Константин Иванович велел лично проследить.

Громов кивнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу от её близости. Девушка села рядом, и он ощутил тонкий, едва уловимый запах — не духов, конечно, откуда им взяться на передовой, — но чистого тела, мыла и ещё чего-то неуловимо женственного, отчего в висках застучало сильнее, чем после контузии.

— Повернитесь, — попросила она, касаясь прохладными пальцами его плеча.

От этого прикосновения по спине пробежала дрожь. Олег послушно повернулся, подставляя широкую спину с бинтами, пропитанными сукровицей. Настенька ловко, но бережно начала сматывать старую повязку. Её дыхание щекотало затылок, грудь то и дело касалась его плеча, когда она тянулась за бинтом.

— Сильно задело? — спросил он хрипло.

— Осколки, — тихо ответила она. — Глубоко не прошли, но кожу посекло знатно. Константин Иванович сказал, вам повезло. Ещё бы чуть-чуть... — она не договорила, сосредоточенно промывая рану.

Олег зашипел от резкого прикосновения жидкости, мышцы на спине напряглись. Настенька инстинктивно провела ладонью по напряжённому плечу, поглаживая, успокаивая.

— Терпите, миленький, — прошептала она. — Сейчас пройдёт.

Её ласковые слова, этот мягкий, успокаивающий жест подействовали сильнее любого лекарства. Громов повернул голову и встретился с ней взглядом. Серые глаза смотрели встревоженно и тепло, в них плескалась такая беззащитность, что у него перехватило дыхание.

Он не отдавал себе отчёта, когда его рука легла поверх её, заставляя замереть. Девушка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Бинт выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол.

— Настя... — выдохнул он, притягивая её ближе.

— Не надо, — прошептала она, но глаза её говорили обратное. — Вы раненый, вам...

Он не дал ей договорить. Его рука легла ей на затылок, притягивая лицо к себе. Их губы встретились — сначала неуверенно, робко, а потом жарко и жадно, словно они оба задыхались и только это дыхание могло их спасти.

Настенька на мгновение попыталась отстраниться, упёрлась ладошками в его грудь, но силы были неравны — да и хотела ли она сопротивляться на самом деле? Её пальцы сжались в кулачки, а потом расслабились, скользнув по его шее, зарываясь в короткие волосы на затылке.

Олег, забыв о ранах и слабости, приподнялся, увлекая её за собой. Настенька ахнула, когда оказалась прижатой к жесткой лежанке, а сверху нависло его горячее, сильное тело. Грубая ткань её форменного платья мешала, раздражала, хотелось прикоснуться к коже, почувствовать тепло.

— Лейтенант... Олег... — выдохнула она, когда его губы оставили её рот и скользнули по щеке, к виску, к маленькому уху, спрятанному под косынкой.

— Какая же ты... — прошептал он, стягивая с неё белый фартук, отбрасывая его в сторону. Под фартуком платье обтягивало высокую грудь, и он видел, как часто она дышит, как вздымается и опадает ткань.

Он провёл ладонью по её груди, чувствуя, как напрягся сосок под тканью. Настенька закусила губу, чтобы не застонать, и выгнулась навстречу. Грубые пуговицы платья поддавались с трудом, но когда последняя из них расстегнулась, и взору открылась белая, чуть влажная от волнения кожа в кружеве казённой сорочки, у Олега перехватило дух.

Он склонился, целуя ложбинку между грудей, спускаясь всё ниже. Девушка уже не сдерживала стонов, вцепившись пальцами ему в плечи. Её тело горело, низ живота сладко ныл от нарастающего напряжения.

Когда его ладонь скользнула под подол, по обнажённому бедру вверх, к самому сокровенному, она вздрогнула и раздвинула ноги, покоряясь неизбежному и желанному.

— Осторожнее... — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы касаются её там, уже влажной и готовой принять его.

Громов замер на мгновение, встречаясь с ней взглядом. В её глазах плескалась не только страсть, но и доверие — безграничное, полное доверие.

Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как тугие стенки сжимают его, принимая. Настенька вскрикнула, прикусив кулак, чтобы заглушить звук. Ритм сначала был осторожным, щадящим, но скоро страсть взяла верх. Движения стали резче, глубже, заставляя её метаться на узкой лежанке, прижимаясь к нему всем телом.

Стон вырвался у обоих одновременно, когда волна наслаждения накрыла с головой, стирая границы между болью и удовольствием, войной и миром, прошлым и будущим. На несколько мгновений в палатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь их сбитым дыханием и далёкой канонадой, которая сейчас казалась чем-то нереальным, происходящим в другой жизни.

Настенька уткнулась носом ему в плечо, пряча раскрасневшееся лицо. Олег бережно гладил её по голове, поправляя сбившуюся косынку.

— Прости, — прошептал он.

Она подняла на него глаза, влажные и сияющие.

— Не надо просить прощения, лейтенант, — тихо ответила она. — Завтра вы снова в бой. А сегодня... сегодня мы живы.

Где-то за палаткой снова кашлянул движок, зазвякала посуда, послышался грубоватый голос Дмитрича, ругающего кого-то своим "растудыть твою". А здесь, в этом маленьком пространстве, пахнущем йодом, хвоей и близостью двух тел, был свой мир. Короткий. Украденный у войны. Бесценный.