Коля проснулся от странного, приглушённого шума. Не от резкого грохота металла, как бывало, а от низкого, ритмичного поскрипывания. Звук шёл от его собственной кровати. Он медленно открыл глаза, и реальность впилась в сознание лезвием льда.

Его жена лежала на животе, распластанная, лицом в подушку. Её длинные русые волосы растрепались и струились по простыне. А сверху, накрывая её собой, как тяжёлое, волосатое одеяло, лежал Семён Семёныч. Его голый, коренастый торс был покрыт каплями пота, которые блестели в тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели в бараке. Одна его лапища, широкая и с короткими пальцами, была прижата ко рту Насти, зажимая его, превращая любые звуки в нечленораздельное, носовое бульканье. Другая рука обхватывала её шею — не душа, но владея, фиксируя, как тисками.

Его большая, обросшая тёмными волосами жопа медленно, с мерзкой театральностью, поднималась и опускалась. Каждое движение было чётким, размеренным, как работа поршня в грязном двигателе. Коля видел, как между их тел на мгновение показывался толстый, красноватый член бригадира, весь блестящий от влаги, прежде чем снова скрыться внутри жены. Скрип-скрип-скрип — жалобно стонали пружины кровати под их объединённым весом.

Настя не сопротивлялась. Её тело лишь слегка вздрагивало в такт этим толчкам. Её руки, сжатые в кулаки, были прижаты к бокам. Но сквозь пальцы Семёна Семёныча доносились звуки — не крики, а приглушённые, захлёбывающиеся стоны. Мммф... мхх... Они были полны не боли, а чего-то другого — того же стыдливого, вымученного принятия, что Коля слышал в бане. Её бёдра, несмотря на всё, едва заметно подрагивали, следуя за ритмом насильника.

Семён Семёныч дышал тяжело и громко, как запыхавшийся бык. Он наклонил голову к её уху, и Коля, застывший как парализованный, услышал его сиплый шёпот, прерываемый толчками:

— Вот так... вот так, доченька... папочка... с утреца тебя... бодрит... — Он вдавил в неё себя особенно глубоко, и Настя выгнула спину, издав протяжный, сдавленный звук. — Ага... чувствуешь, как папина сметана... ещё с вечера... внутри шевелится? Я ж не весь... вышел... оставил тебе на завтрак...

Коля чувствовал, как всё внутри него сжимается в тугой, раскалённый узел. Ярость, бессилие, отчаяние. И предательское, немедленное движение в паху. Под холодным металлом клетки его собственное, заключённое в тюрьму плоть, вздрогнула и напряглась, будто получив удар током. Кровь прилила, создавая мучительное, тщетное давление. Он зажмурился, но картина не исчезала. Он слышал каждый шлепок кожи о кожу, каждый хриплый вздох, каждый жалобный стон Насти.

Семён Семёныч ускорился. Его движения стали резче, хаотичнее. Он отпустил её шею, схватился обеими руками за её бёдра, впиваясь пальцами в белую кожу, оставляя красные полосы.

— Принимай, шлюха! Принимай папино утро! — он зарычал уже громче, не стесняясь.

Его тело затряслось в финальных судорогах. Он прижал Настю к матрасу всем весом, издал низкий, животный рёв и замер, вложив в неё последний, пульсирующий толчок. Коля видел, как напряглись могучие ягодицы бригадира, как он весь задрожал. Потом наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, свистящим дыханием.

И тогда, в этой тишине, Коля почувствовал это. Волну жгучего, стыдного удовольствия, которая вырвалась из самого низа его живота, не спрашивая разрешения. Его тело, преданное собственными извращёнными нервами, отозвалось на унижение жены дикой, конвульсивной разрядкой. Он кончил. Внутри клетки. Без прикосновений, без движения. Тихо, мучительно, струйками горячей жидкости, которая тут же застаивалась, липкой и позорной, на его коже. Слёзы бессильной ярости выступили у него на глазах. Он укусил подушку, чтобы не закричать.

Семён Семёныч медленно, с удовлетворённым кряхтением, поднялся. Его член, обмякший и глянцевый, выскользнул из Насти. Коля увидел, как по внутренней стороне её бедра потекла белая, густая капля. Бригадир шлёпнул ладонью по её покрасневшей ягодице.

— Ну вот и проснулись. Вставай, Настенька, день большой.

Настя не двигалась. Её плечи слегка вздрагивали. Семён Семёныч наклонился, грубо потянул её за волосы, заставив повернуть голову. Её лицо было залито слезами, губы дрожали, но зелёные глаза, полные влаги, смотрели куда-то в пространство, не видя его.

— Я сказал, вставай, — его голос стал твёрже. — И подмойся хорошенько. А то негоже тебе встречать нового мужа грязной.

Он повернул её голову в сторону Колиной койки. Их взгляды встретились. В глазах Насти мелькнул ужас, стыд, мольба о прощении. Коля не смог выдержать этого взгляда, он опустил глаза.

— А ты, Рукаблуд, — Семён Семёныч обратился к нему, — полезай-ка сюда. На твоей жене после меня нечисто. Прибери за своим папочкой.

Коля замер. Сердце бешено колотилось в груди.

— Живо! — рявкнул бригадир, и его тон не оставлял сомнений.

Дрожащими руками Коля откинул своё одеяло. Холодный утренний воздух ударил по телу. Он поднялся, чувствуя, как липкое пятно на трусах холодит кожу. Он подошёл к краю своей кровати, к ним. Запах — резкий, животный, смесь пота, секса и чего-то ещё — ударил ему в нос.

— Ложись, — приказал Семён Семёныч Коле, указывая на пол рядом с кроватью.

Коля послушно опустился на колени, потом лег на спину на холодные, грязные доски пола. Он смотрел вверх, на нижнюю планку своей же кровати, на свисающий край простыни.

— А ты, дочка, садись. Ему на лицо. И пусть вылижет тебя начисто. Каждую складочку. Чтобы пахло, как у младенца.

Настя, всё ещё плача беззвучными слезами, медленно, как в кошмарном сне, сползла с кровати. Она стояла над Колей, её ноги по обе стороны от его головы. Её тело, такое знакомое и любимое, теперь казалось ему чужим, помеченным другим. Синяки на бёдрах, следы пальцев, блестящая влага между ног... и этот запах, его запах, исходящий от самой её сердцевины.

Она медленно опустилась, присев на корточки, а затем, закрыв лицо руками, опустила своё лоно ему на лицо.

Тепло. Влажность. Подавляющий, солоновато-горький аромат чужого семени и её возбуждения обрушился на Колю. Он замер. Его губы были в сантиметре от её растёртых, опухших половых губ.

— Работай, тварь! — раздался голос Семёна Семёныча сверху. Коля увидел его голени рядом, его волосатые ноги. — И чтобы я не видел ни капли. Иначе сегодня Настенька будет мыться со всей бригадой. Снова.

Угроза, произнесённая спокойно, сработала лучше любого крика. Коля зажмурился, подавив рвотный позыв. Потом он высунул язык.

Первый контакт был шоком. Текстура, вкус, интенсивность. Он начал лизать. Сначала осторожно, проводя плоским языком по её большим половым губам, счищая засохшие полосы. Потом, когда его собственное отвращение начало смешиваться со странным, тлеющим угольком чего-то другого, он стал активнее. Он раздвинул её губы языком, проник глубже. Его нос уткнулся в её лобок. Он вылизывал её, методично, как собака, стараясь не думать о том, что он удаляет. Он чувствовал её дрожь, слышал её тихие, прерывистые всхлипывания где-то высоко над собой.

Я должен быть нежным, пронеслось в его голове сквозь туман унижения. Это всё, что я могу сейчас для неё сделать. Показать, что я... что я здесь. Что я люблю её, даже так.

Он изменил тактику. Его движения стали мягче, ласковее. Он не просто вылизывал, а ласкал языком. Он нашел её клитор, маленький, напряжённый бугорок, и начал водить вокруг него медленными, тщательными кругами, избегая прямого давления, которое могло бы быть болезненным.

Настя замерла. Её всхлипывания стихли. Потом он почувствовал, как её мышцы внутренней поверхности бёдер напряглись, прижались к его вискам. Он услышал её сдавленный вздох, уже другой — не от отчаяния.

— К-Коля... — прошептала она так тихо, что услышал только он.

Это его имя, сорвавшееся с её губ в такой момент, подожгло что-то внутри. Его унижение и отчаяние внезапно сплелись с чем-то тёмным, властным, почти собственническим. Она моя. Даже так. Она отзывается на меня. Он удвоил усилия, теперь целенаправленно работая языком, губами, стараясь дать ей хоть крупицу удовольствия в этом море грязи. Он ввел язык глубже внутрь, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, ища, хватая.

Её дыхание участилось. Оно стало громким, свистящим. Её руки опустились с её лица и впились в его волосы — не отталкивая, а притягивая. Её бёдра начали делать мелкие, судорожные движения, потираясь о его лицо.

— Ох... — вырвалось у неё, уже громче. — Коля... я... я не могу...

Он знал этот тон. Он знал, что происходит. И, к своему собственному ужасу и восторгу, он этого хотел. Он хотел, чтобы она кончила на его лице, пока он вылизывает из неё другого мужчину. Это извращённое желание придало ему сил. Он засунул два пальца в её влагалище, нащупывая знакомую шероховатую точку внутри, и одновременно сжал губами её клитор, начав быстро вибрировать языком.

Это было слишком. Настя вскрикнула — высоко, звонко, забыв обо всём. Её тело затряслось в мощном, каскадном оргазме. Её соки, уже смешанные с чужим семенем, хлынули ему в рот, по подбородку. Она прижала его лицо к себе с такой силой, что ему стало нечем дышать, но он не сопротивлялся. Он пил её, глотал её спазмы, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются на его пальцах.

И его собственное тело, всё это время находившееся на грани, ответило синхронно. Второй раз за утро, без единого прикосновения к себе, волна жгучего, стыдного наслаждения накатила на него изнутри. Он кончил в клетку снова, тихо, сдавленно стеная в её плоть, его тело выгнулось дугой. Они замерли так, сплетённые в этом грязном, интимном, невыносимом соитии.

Оргазм отступил. Настя, вся дрожа, медленно поднялась с его лица и, не глядя на него, упала на кровать, отвернувшись к стене, её плечи снова затряслись от беззвучных рыданий.

Коля лежал на спине, тяжело дыша, его лицо и рот были мокрыми, липкими. Он чувствовал вкус её и его на своём языке. Это был вкус их падения. И его собственного, неизлечимого разложения.

Сверху раздался одобрительный смешок. Семён Семёныч стоял, уже почти одетый, и смотрел на них с довольным видом хозяина, довольного своими питомцами.

— Молодцы. Чисто. Теперь, Настенька, собирайся. Скоро побудка и объявление.

*

Побудка в это воскресное утро была не такой громкой, но от этого не менее тяжкой. Мужчины собрались в центре барака, многие ещё сонные, но в глазах у всех горел азарт. Все знали, что сегодня.

Семён Семёныч, сияющий, как именинник, вышел вперёд с потрёпанным блокнотом в руках.

— Ну что, орлы, подсчитал я ваши трудовые подвиги за неделю! — провозгласил он. — Борьба была жаркой, но истина, как всегда, одна. Лучший работник недели, по очкам, по выработке, по усердию... — он сделал театральную паузу, обводя взглядом замершую толпу. Его глазки нашли в толпе Виктора и остановились на нём. —. ..Виктор! Поздравляю, мужик!

В бараке взорвалась буря. Крики, смешки, одобрительные возгласы, хлопки по плечу победителю. Виктор, стоявший чуть в стороне, лишь кивнул, его суровое, татуированное лицо растянулось в медленной, уверенной улыбке. Он поймал взгляд Коли и удержал его, в его глазах читалось холодное торжество.

Коля стоял как истукан. Всё внутри него рухнуло. Его неделя каторжного труда, боли, унижений — всё оказалось напрасным. Он не лучший. Он проиграл. Настя сегодня... с Виктором. Его взгляд метнулся к Насте. Она стояла чуть позади, у входа в их закуток, бледная как полотно. Услышав имя, она просто закрыла глаза, и две крупные слезы скатились по её щекам. Её губы беззвучно прошептали: «Прости, Коля... прости».

Коля сжал зубы так, что заболела челюсть. Его кулаки сжались, ногти впились в ладони до боли. Он хотел закричать, броситься, разорвать всех. Но он стоял. Он просто стоял.

— Так что, по контракту, — продолжал Семён Семёныч, перекрывая шум, — сегодня, всё воскресенье, Настя — твоя законная жена, Витя. Располагайся. А мы все... — он обвёл взглядом остальных, —. ..отдыхаем. Кинотеатр в посёлке работает, гуляйте, расслабляйтесь. Всем, кроме счастливого молодожёна и его невесты! — Он похабно подмигнул Виктору.

Аплодисменты и смехи стали ещё громче. Коля видел, как Виктор медленно, не торопясь, пошёл к своему тюку. Он порылся в вещах и достал оттуда небольшую пластинку с таблетками. При всеобщем внимании он вытряхнул одну, круглую и голубую, на ладонь. Затем, глядя прямо на Колю, а потом на Настю, он поднял её, будто тост произнося.

— Для потенции, — громко, на весь барак, объявил Виктор его хриплый голос. — Чтоб стоял. Весь. День.

Он бросил таблетку в рот, громко хрустнул зубами и сглотнул. Вокруг заулюлюкали, засвистели. Это был откровенный, демонстративный вызов. И обещание.

Подойдя к Насте, он взял её за руку выше локтя — не грубо, но твёрдо, без возможности вырваться. Его пальцы сомкнулись, как стальные кольца.

— Пойдём, жёнушка, — сказал он тихо, но так, что слышали все. — Покажем муженьку, как мы с тобой отдыхать будем.

Настя не сопротивлялась. Она позволила вести себя, её глаза были пусты, ноги двигались механически. Коля сделал шаг вперёд, но Семён Семёныч тут же оказался рядом, положив тяжёлую руку ему на плечо.

— Не мешай, Коль. Это законно. Ты же сам правила признал. Иди лучше в кино. Развейся.

Коля видел, как Виктор отодвинул простыню, огораживающую их закуток, и втолкнул Настю внутрь. Потом простыня задернулась, скрыв их от глаз. Но не от звуков.

Первый звук был глухим, как удар. Потом тишина. А потом — сдавленный, женский крик, мгновенно придушенный. И низкий, мужской хриплый смешок.

Колю затрясло. Всё его тело охватила мелкая, неконтролируемая дрожь. Ярость, страх, отчаяние бились внутри него, требуя выхода. Ворваться. Схватить лом. Убить. Спасти её. Эти мысли метались, как пойманные в клетку звери.

Но его ноги не двигались. Они словно приросли к грязному полу. Он видел лица вокруг — смеющиеся, любопытные, жадные. Он видел Семёна Семёныча, который наблюдал за ним с интересом, как за подопытным кроликом. Он слышал новый звук из-за простыни — уже не крик, а протяжный, болезненный стон, прерываемый шёпотом Виктора, слишком тихим, чтобы разобрать слова, но от этого ещё страшнее.

Больше всего на свете он хотел ринуться туда. Но вместо этого он резко развернулся и, стиснув зубы до хруста, почти побежал к выходу из барака. Он слышал, как за спиной рвутся смешки, как Семён Семёныч кричит ему вдогонку: «В кино, Коль, в кино! Там про любовь, наверное, играют!»

Он выскочил на улицу, в хмурое сибирское утро. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не остудил пожара внутри. Он почти бежал по грязной дороге к длинному, покосившемуся зданию клуба с вывеской «Кинотеатр». Он ворвался внутрь, швырнул дежурной у входа несколько смятых рублей, даже не взглянув на неё, и провалился в полумрак зрительного зала.

На экране что-то мелькало. Цветное, с музыкой. Какие-то люди что-то говорили, смеялись. Коля упал на сиденье в самом последнем ряду, в полной темноте. Он уставился на мерцающее полотно, но не видел ничего. Его мозг был там, за простыней в бараке.

*

А в бараке, в закутке, начинался день, который Настя запомнит до конца своих дней.

Виктор отпустил её руку, как только простыня задернулась. Он стоял, заслонив собой выход, и медленно, с наслаждением, стал расстёгивать свою грязную рабочую рубаху. Его глаза, тёмные и непроницаемые, изучали её, будто взвешивая.

Настя отступила до самой стенки, упёршись в неё спиной. Дрожь, которую она сдерживала снаружи, теперь вырвалась на волю. Она тряслась вся, с головы до ног.

— П-пожалуйста, — выдохнула она. — Витя... не надо...

— «Не надо», — передразнил он её тихо, сбросив рубаху на пол. Его торс, покрытый причудливыми, мрачными татуировками и густыми волосами, казался в тесном пространстве ещё массивнее, ещё более угрожающим. — А что надо, Настенька? Твоему муженьку там, в кино, надо было остаться и посмотреть? Может, позвать его?

Она молчала, лишь качая головой, слёзы снова потекли по её щекам.

— Всё просто, — сказал он, приближаясь. Он не спешил. — Ты — приз. Я — победитель. Контракт. Всё честно. А раз честно... — он оказался в сантиметре от неё, его живот почти касался её груди, —. ..то и церемониться не буду.

Одной рукой он схватил её за шею, не сдавливая, а фиксируя, как делал это Семён Семёныч. Другой рукой он рванул вниз её простое платье. Ткань, старая и ветхая, порвалась с сухим треском у горловины и поползла вниз, обнажая её плечи, грудь, живот. Она попыталась прикрыться, но он отшвырнул её руки.

— Стоять, — приказал он, и в его голосе была сталь.

Он окинул её взглядом, медленным, оценивающим. Его взгляд скользнул по синякам на её бёдрах, по следам зубов на груди, оставленным накануне. Он кивнул, будто удовлетворённый.

— Нарядили тебя хорошо. Украсили. Теперь моя очередь метку поставить.

Он приспустил свои рабочие брюки. Его член, и без того внушительный, под действием таблетки уже был в состоянии полной, угрожающей боевой готовности. Он был толстым, с мощными прожилками, головка — тёмно-багровой, влажной от пред эякулята. Он взял его в руку, похлопал по её животу.

— Видишь? Весь день, как и обещал. Сейчас мы это проверим.

Он развернул её лицом к стене, прижал грудью к холодным, шершавым доскам. Его руки обхватили её бёдра, пальцы впились в плоть.

— Сзади. С первого раза. Чтобы ты знала, с чего начался твой медовый месяц.

Он не стал ничего смазывать, не стал готовить. Он просто нацелился и, с короткого размаха, с силой вогнал в неё свой член.

Боль была ослепительной. Настя закричала, но его ладонь мгновенно закрыла ей рот, пригвоздив голову к стене. Он вошёл не полностью, лишь на треть — её тело, ещё не оправившееся от вчерашнего, отчаянно сопротивлялось. Но Виктор не остановился. Он начал двигаться, короткими, жёсткими толчками, каждый раз проникая чуть глубже. Это было не соитие, а завоевание. Проламывание обороны.

— Ты... моя... на... сегодня... — выдыхал он в такт каждому удару. — Всё... твоё... всё... внутри... моё...

Он пробил сопротивление, и с хлюпающим звуком вошёл до самого основания. Настя завизжала в его ладонь, её ноги подкосились, но он держал её на весу, насаженную на себя. И начал трахать. Глубоко, медленно, с чудовищной силой. Каждый выпад заставлял её тело биться о стену. Она чувствовала, как он заполняет её, растягивает, как будто рвёт изнутри.

Но прошло несколько минут, и сквозь рвущую боль стало пробиваться что-то ещё. Её тело, уже наученное, уже развращённое, начало отвечать. Влага, предательская, позорная влага, начала сочиться, облегчая его движения. Он почувствовал это и хрипло засмеялся прямо у неё в ухо.

— Ага... вот она, моя шлюха... уже течёт... Любит, сука, когда её так...

Его слова жгли её сознание, но странным образом подстёгивали тело. Волны унижения и боли смешивались, рождая тот самый знакомый, стыдный жар внизу живота. Он ускорился. Ритм стал яростным, неистовым. Его живот с силой бился о её ягодицы, звук шлепков наполнял тесное пространство. Он отпустил её рот, схватил за волосы, оттянув голову назад.

— Кричи! Пусть все слышат, как я тебя имею! — проревел он.

И Настя закричала. Не от боли теперь, а от нахлынувшего на неё извращённого, неконтролируемого оргазма. Он накатил на неё от всего — от грубой силы, от полной беспомощности, от грязных слов в ухо. Её внутренности судорожно сжались вокруг его члена, и это свело с ума его самого. Он зарычал, вогнал её на себя ещё сильнее и выплеснул в неё первый, огромный заряд семени. Казалось, он не кончал никогда. Горячие пульсации били внутри неё, заполняя, отмечая.

Он вынул член, шлёпнул им по её ягодицам и отступил, тяжело дыша. Настя сползла по стене на пол, чувствуя, как из неё вытекает густая сперма. Она лежала, свернувшись калачиком, всхлипывая.

Но отдых был недолгим. Не прошло и десяти минут, как его рука снова вцепилась в её волосы и потащила вверх.

— Куда? Мы только начали, — прохрипел Виктор. Его член, слегка обмякший, уже снова начинал наливаться силой. Действие таблетки было неумолимым. — На колени.

Он поставил её на колени перед собой. Его член, липкий от её соков и его же семени, снова стоял колом перед её лицом.

— Чистенько сделай. Готовь к следующему раунду.

Со стыдом и отвращением, но без колебаний — она уже поняла, что сопротивление только продлит мучения — Настя открыла рот и принялась за работу. Она обхватила губами его головку, пытаясь очистить её языком. Солёно-горький вкус заполнил рот. Он положил руки ей на голову и начал мягко подталкивать её вперёд, заставляя принимать его глубже. Она давилась, слёзы текли по её лицу, но она продолжала, её челюсти болели от напряжения.

— Хорошо... хорошо, шлюха... — бормотал он, глядя вниз на её мокрое от слёз и слюны лицо. — Глотай. Всё глотай.

Он не кончил ей в рот, а вынул член, когда почувствовал, что снова готов. Он перевернул её на спину на тонкий матрац, раздвинул её ноги и снова вошёл, на этот раз в её вагину. Этот акт был чуть менее болезненным, но не менее властным. Он трахал её долго, методично, меняя ритм, то почти вынимая, то вгоняя до самого основания, наблюдая за её лицом. Он заставлял её смотреть на него. И снова, к её невыразимому стыду, её тело отозвалось. Второй оргазм, более слабый, но от этого не менее позорный, вырвался из неё тихим стоном. Он кончил в неё снова, наполнив её до краёв.

Так прошёл весь день. Короткие перерывы, достаточные лишь для того, чтобы он снова возбудился, и новые атаки. Он использовал её во всех позах, какие приходили ему в голову. Стоя, лёжа, сидя на краю кровати, снова сзади, снова лицом к стене. Он заставлял её принимать его в рот, на грудь, он кончал ей на лицо и заставлял слизывать. Он говорил с ней, называл самыми грязными словами, описывал, что чувствует Коля в кинотеатре, как он, Виктор, теперь её настоящий муж.

Коля вернулся из кинотеатра ближе к вечеру. Он не помнил, что показывали. Он сидел в темноте, уставившись в экран, и слышал только скрип кровати в своей голове. Он вернулся, потому что больше не мог быть на улице, не мог быть среди людей. Его место было здесь. Рядом с ней. Даже если это место — на расстоянии вытянутой руки от её унижения.

И... звуки. Они не прекращались. Из-за той самой простыни, из их закутка, по-прежнему доносились звуки. Но теперь они были другими.

Ритмичное, усталое поскрипывание кровати. Тяжёлое, прерывистое дыхание мужчины. И голос. Голос Насти.

Не крик. Не плач. А низкий, протяжный, почти певучий стон. «М-м-м-м-м...»

И потом её голос, хриплый, сорванный, но совершенно отчётливый, полный какого-то дикого, животного отчаяния и... наслаждения: «О боже... да... сильнее... только не останавливайся... пожалуйста...»

Вокруг карточного стола несколько мужиков переглянулись и флегматично усмехнулись.

«И так весь день, — буркнул один, сбрасывая карту. — Надоели уже. Надеюсь, хоть ночью угомонятся, а то хрен выспишься».

«Да у Виктора таблетка сильная, — хохотнул другой. — Он её до понедельника, гляди, не отпустит».

Коля стоял у входа, не в силах пошевелиться. Он слушал этот голос. Голос своей жены, умоляющей другого мужчину не останавливаться. Он слышал в нём не только боль и унижение, но и что-то ещё. Что-то глубокое, тёмное, искреннее.

И тогда это случилось. Без всякого предупреждения, без единого прикосновения. Волна жара ударила ему в пах. Спазм, сладкий и мучительный, пронзил низ живота. Он почувствовал, как между ног, под штанами, становится тепло и сыро. Горячая сперма снова, уже во второй раз за день, заполнила тесную металлическую клетку, выплеснувшись через щели и налипнув на кожу.

Он кончил. Просто от её голоса. От звука её наслаждения в чужих объятиях.

И странное дело — после этого, после этого позорного, извращённого акта, на душе у него вдруг стало... легко. Не радостно, нет. Но пусто и светло, как после долгого плача. Тупая, грызущая боль ревности и бессилия куда-то отступила, сменившись каким-то ледяным, отстранённым спокойствием.

Он посмотрел на простыню, за которой его жена стонала от удовольствия, данного ей другим мужчиной. Посмотрел на смеющихся, пьяных рабочих. Вдохнул спёртый, грязный воздух барака.

И в его голове, тихо, но ясно, прозвучала мысль, похожая на озарение: «Может... не всё так уж и плохо?»

К вечеру Настя была полностью опустошена. Её тело ныло и гудело, каждый мускул кричал от боли. Внутри неё, казалось, не осталось ни сантиметра, не заполненного им. Она лежала на боку, свернувшись, её сознание плавало где-то между сном и бодрствованием, пытаясь спрятаться от реальности. Виктор сидел на краю кровати, натягивая штаны. Его член, наконец, начал сдавать, но удовлетворённая улыбка не сходила с его лица.

Он наклонился к ней, провёл грубым пальцем по её щеке.

— Ну что, жёнушка? Денёк удался. Не забывай, кто теперь в тебе главный. — Он встал. — А теперь спи. Завтра на работу. И скажи своему Кольке... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, —. ..что его жена теперь знает, что такое настоящий мужик.

Он отодвинул простыню и вышел. В бараке было тихо — большинство ещё не вернулись с гулянки.

Настя лежала неподвижно, слушая, как его шаги удаляются. Потом она тихо, очень тихо, заплакала. Но даже слёз почти не осталось.