Валентина, не смогла вспомнить, как выбралась на улицу. Ночь, прежде такая тёплая, теперь казалась ледяной. Она шла, и ветер обжигал её разгорячённую кожу. Она шла, и слёзы, наконец, хлынули из неё беззвучным потоком. Ещё она чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекают новые капли крови, холодя кожу. Она шла, и в ушах у неё стоял один-единственный звук: грубый мужской «Хэк». Звук, который разделил её жизнь на «до» и «после».

Глава 6

Она не помнила, как добралась до номера. Дверь казалась невероятно тяжёлой, ручка - раскалённой. Внутри пахло дешёвым одеколоном и яблоками. Манька, уже в пижаме, сидела на кровати и заплетала на ночь косу. Увидев Валю, она замерла с раскрытым ртом.

— Господи, Валек, что с тобой? Ты как... оборванка.

Валентина стояла на пороге, не в силах сделать шаг. Вся её осторожность, вся её уверенность лежала там, на липком полу в забегаловке, растоптанная грубыми сапогами. Теперь она была такой же, как Надя, как Оля с Леной. Сломанной. Использованной. Её тело, предательски живое, помнило каждый отвратительный момент: боль разрыва, тяжесть чужого тела, запах пота и чеснока.

— Он... - голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. - Гиви... Он меня... изнасиловал.

Слова, произнесённые вслух, прозвучали как приговор. Она рухнула на свою кровать, затряслась мелкой дрожью, которую не могла остановить. Слёзы текли по щекам горячими ручьями, но звука не было - рыдания застревали где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое только что было так жестоко разорвано.

Манька подскочила к ней, обняла, залепетала что-то несвязное, испуганное.

— Тихо, тихо... Надо... Надо заявление писать! В милицию! Сейчас же пойдём!

— А если он скажет, что я сама? - Валентина вырвалась из её объятий, голос её окреп от отчаяния. - Если он всем расскажет, что я сама пришла. Что я... хотела. Кто мне поверит? Меня из комсомола выгонят! Из училища!

Она смотрела на Маньку широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Система, которую она всегда считала своей защитой, внезапно обернулась против неё. Её слово против слова взрослого мужчины, уважаемого человека. Девушка, пришедшая к нему вечером в закрытое заведение. Это был готовый приговор ей самой.

— Но так нельзя! - упрямо настаивала Манька, в её глазах загорелся огонёк негодования, замешанный на страхе. - Он не может так просто... Мы вдвоём! Мы подойдём, при всех, и скажем, что ты подаёшь на него в милицию! Испугается, сволочь! Испугается и будет шелковый!

Слова Маньки упали на благодатную почву. Отчаяние начало кристаллизоваться в злобу. Да. Она не Надя. Она сильнее. Она может дать отпор. Эта мысль, хлипкая и наивная, стала её спасательным кругом.

«Он испугается. Увидит, что я не одна. При всех. Он испугается и попросит прощения. В ногах будет валяться», - лихорадочно твердила она себе, натягивая чистую блузку без оторванных пуговиц.

Потом всё же представила осуждающие взгляды подруг и особенно преподавательниц:

— Нет. При всех не нужно. Давай вдвоём, Мань!

Тело ныло, между ног горело огнём, но теперь это была не просто боль, это было доказательство, оружие. Она шла не жертвой, она шла мстительницей.

Вот только, когда они пришли к столовке, там было закрыто. На двери висел большой замок.

На следующее утро, они снова отправились к забегаловке. Валентина шагала, сжимая в кармане кулаки, повторяя заученную фразу: «Я заявлению в милицию на вас пишу!». Манька шла рядом, бледная, но решительная. Немного добавляло уверенности появление первых отдыхающих на пляже. И даже Марьиванна делала зарядку, собираясь нырнуть в свежую утреннюю волну.

Окошко было открыто, за ним копошился Гиви. Увидев их, он не изменился в лице.

— Закрыто ещё, девушки, - прокричал он, - приходите через час.

— Нам тебя! - выпалила Манька, озираясь по сторонам.

Гиви посмотрел на Валю, и в его глазах мелькнуло нечто, что она не могла понять. Не страх. Скорее... узнавание. И спокойная уверенность.

— Ну, ладно! Заходите, - коротко бросил он и отошёл от окошка.

Дверь была не заперта. Валя уже хотела войти, как Манька дёрнула её за рукав:

— Он нас специально заманивает, - начала он заговорщицким шепотом, - Ты одна заходи, а я тут посторожу! Если что, кричать буду на помощь звать.

Валя видела, насколько бледная её подруга. От былой уверенности в своей правоте не осталось и следа, хоть совсем недавно Манька с жаром доказывала, как испугается грузин, когда увидит их.

Валя вошла в прохладный, пахнущий вчерашним жиром полумрак. Манька осталась у входа, как дозорный, Валентина сделала несколько шагов вперёд.

— Я... - голос её предательски дрогнул. - Я... заявление на вас в милицию буду писать! За то, что вы вчера... со мной сделали!

Она выпалила это и замерла, ожидая увидеть страх, мольбу, что угодно. Но Гиви медленно вытер руки о фартук, и на его губах расползлась широкая, спокойная улыбка.

— Заявление? - он рассмеялся, низким грудным смехом, - Дэвичка моя, если бы ты хотела писать заявление, ты бы в милицию пошла, а не ко мне. А раз пришла... - он сделал шаг к ней, - значит, понравилось, да?

Она отшатнулась, как от удара током. Её хлипкая уверенность рассыпалась в прах. Пока она искала слова, чтобы опровергнуть глупые домыслы, он уже взял её за руку:

— Иди сюда!

— Нет! - попыталась она крикнуть, но получился лишь сдавленный стон.

Его руки схватили её, на этот раз не с грубой силой, а с уверенной, неоспоримой властью. Он повёл её за прилавок, туда, где пахло тестом:

— Чего? – не понял он слабого сопротивления, пытающейся выдернуть руку из его лапищи девчонки, - Ты же сама пришла. Значит, хочешь.

Валентина пыталась сопротивляться, но её тело, предательское тело, уже знало этот сценарий. Оно не слушалось её разума, который кричал о боли и унижении. Оно было вязким, податливым. Сложно сказать, но возможно уже тогда совсем молоденькая Валя впервые ощутила желание подчиняться сильному самцу. Вместо криков о помощи, вырывался лишь негромкий и несвязанные лепет: «Нет.... Я не хочу. Я просто поговорить хотела. Ну, не надо...».

Гиви развернул её спиной к себе, поставил к столешнице, заваленной мукой. Белая пыль осела на её руки, которыми она попыталась оттолкнуться от стола, вот только легшая на плечо не дала выпрямиться.

Он задрал ей юбку, его пальцы грубо дёрнули вниз трусики. И снова какое-то мгновение, а может быть просто секунды превратились в миг, и она почувствовала между ног тупое давление, пытающееся раздвинуть губки.

Боль была уже знакомой, почти ожидаемой. Но на смену ей, сквозь отвращение и стыд, пробивалось что-то другое - тёплое, влажное, постыдное возбуждение. Её собственное тело сговаривалось с насильником против неё самой.

Он вошёл в неё. На этот раз это не было одним резким ударом. Это было мягкое движение, почти нежное, глубокое. Она упиралась руками в засыпанную мукой столешницу, глядя на свои испачканные руки, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает, сжимается, отвечает ему. Это было самое страшное предательство - предательство её собственной плоти.

За дверью стояла Манька. Она слышала приглушённые звуки - тяжёлое дыхание, скрип столешницы, короткий стон Вали, в котором было не отчаяние, не крик о помощи. Что-то совсем другое. Она слышала, что первый стон повторился, потом они стали ритмичными, перемежающимися с хриплым мужским дыханием. О таком они не договаривались. Впрочем, они вообще не договаривались, как могут повернуться события и что Маня должна делать. Если бы Валя кричала от боли или просила о помощи, то было бы понятно, что нужно звать Мариванну или других отдыхающих. А эти звуки были непонятными – новыми для неё.

А потом дверь открылась. Вышла Валя. Лицо её было багровым, волосы в беспорядке, на юбке белели пятна муки. Она не смотрела на Маньку:

— Пошли, - только и сказала она хрипло.

— Что... что там? - прошептала Манька.

— Ничего.

Они молча пошли обратно. Валентина шла, и внутри у неё бушевала буря из стыда, ненависти к себе и того, самого ужасного, - тёплого, разлитого по всему телу удовлетворения, остатка от того самого постыдного спазма, который вырвался у неё в самый неподходящий момент. Её тело запомнило не только боль. Оно запомнило и то, как горячая волна зародилась где-то внизу её живота, стиснула толкающийся внутрь член и потом разлилась по всему телу, даря блаженную слабость. Она бы, наверное, даже упала, на подкосившихся ногах, если бы не крепкие руки грузина, держащие её сзади. И в этом была самая чудовищная перемена изо всех произошедших с ней.

Глава 7

Ожидание третьего визита было похоже на медленное самоубийство. Валентина металась, не в силах найти себе места. Её тело, это предательское тело, жило своей отдельной, постыдной жизнью. Оно вспоминало. Вспоминало не только боль и унижение, но и тот мгновенный, дикий спазм, прорвавшийся сквозь отвращение. Этот спазм теперь висел на ней клеймом, более позорным, чем синяки на ягодицах, от сжимающих задницу рук.

Маньке она смогла признаться в том, что произошло только на следующий день, просто не понимая какими ещё реалистичными словами описать то, что она слышала от двери забегаловки.

К её удивлению лучшая подружка, хоть и смотрела не неё расширившимися от изумления глазами, но не стала кидаться обидными эпитетами. Не стала болтушка рассказывать и другим девчонкам о её падении. Зато за Маньку это сделала её собственная пошатнувшаяся гордость:

«Я шлюха, - стучало в висках. - Настоящая шлюха. Мне это понравилось».

А ещё через день началось: на пляже подошли девчонки. Весёлые, беззаботные, с требованием в глазах.

— Валюх, а сбегай к своему грузину! Пирожков хочется! Возьми побольше, на всех!

Они толкали её в бок, подмигивали, видя в этой истории лишь выгодную аферу. Они не видели метаний в её глазах, не чувствовали, как их подруга старается расположиться подальше от столовки, чтобы её не было видно за более рослыми подружками.

— Не хочу я, - попыталась она отказаться, но голос прозвучал слабо.

— Да ладно тебе! Чего ты как не в себе? Сходи! Ты же одна можешь их бесплатно получить!

Их напор, их лёгкость, с которой они распоряжались её травмой, как купоном на скидку, сломили последние остатки воли. Отказаться - значит, объяснять. Объяснять - значит, выворачивать наружу весь свой стыд. Проще пойти. Проще сделать вид, что всё так и было задумано.

«Я просто принесу пирожки. Только пирожки», - лгала она сама себе, уже натягивая на влажный купальник ту же самую юбку, в которой была вчера, - «Я заплачу ему. У меня остались деньги. Главное, чтобы девочки не догадались».

Дорога до забегаловки была похожа на путь на эшафот. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Но на смену страху и отчаянию пришла странная, леденящая пустота. Она шла, как автомат, почти не думая. Решение было принято за неё - всем миром, обстоятельствами, её собственным предавшим её телом.

Дверь в забегаловку была приоткрыта. Она вошла. Гиви стоял за прилавком, как будто ждал её. Он смотрел на неё - не с ухмылкой, не с грубой жаждой, а с пониманием, от которого стало ещё страшнее. По его глазам было видно, будто он знал, что она придёт. Он читал её лучше, чем она сама.

— Пирожки. Девочкам. Семь с мясом и пять с картошкой, - лепетала она, пытаясь не глядеть в глаза взрослого грузина.

— Канэщна! Иди сюда. Вон там коробку возьми, положи сама, сколько хочешь. Вот эти с мясом, вот эти с картошкой, - он показал рукой на деревянные лотки с уложенными рядками ещё горячими пирожками.

Валя зашла за прилавок, оглядываясь по сторонам в поисках, куда бы завернуть «покупку».

— Вон, коробку возьми. А то горячие ещё. Потом занесёшь как-нибудь, - подсказал ей Гиви.

— Ладно! – согласилась Валя, обрадованная тем, что в этот раз, в разгар дня, когда в любой момент могут войти другие отдыхающие, грузин ведёт себя гораздо лучше.

Снаружи раздались шаги и грузин занервничал:

— Эй, спрячься, да? Вдруг проверяющие? Тут нельзя посторонним. Антисанитарыя, да! – сказал он громким шепотом и надавил Вале на плечо.

И ей не оставалось ничего, как присесть за прилавок и замереть в темноте. И сама комната-то находилась в полумраке, тут же и вовсе сложно было что-то разглядеть, пока не привыкнут глаза.

Валя замерла в темноте, прислушиваясь к голосам за прилавком. Пахло здесь не только мукой и маслом, но чем-то новым, острым, животным — смесью пота, кожи и чего-то чуждого, мужского. Она сидела на корточках, обхватив колени, и вдруг перед ней в полутьме возникло пятно ещё более густого мрака. Пятно стоящего прямо напротив её головы мужской фигуры.

Гиви, только что отпустив покупательницу, расстегнул ширинку. Мужской член вывалился перед лицом молодой русской девушки. Сначала она лишь почувствовала запах — тёплый, солоноватый, с горьковатой нотой, от которого в носу защекотало, а внизу живота ёкнуло. Потом глаза привыкли, и она разглядев вздрогнула.

Он висел, тяжёлый и полувозбуждённый, тёмный на фоне светлой ткани брюк. Она никогда не видела мужского органа. Ничьего. А уж тем более так близко, так откровенно. Зато помнила, как чувствовала его внутри. Он мог доставить боль, а мог подарить радость. Это Валя уже узнала.

А теперь он был здесь, у неё перед лицом, живой и незнакомый. Стыдный, пугающий интерес заставил сердце биться чаще. Ей хотелось рассмотреть эту странную, важную часть того, что уже владело ею. И в то же время она знала, что должна отвернуться, чтобы не видеть этой стыдной части человеческого тела. Темнота не давала увидеть мужской член в подробностях, но с другой стороны подсказывала Вале, что и Гиви не может сейчас видеть её лица. Поэтому Валя сначала искоса, а потом всё более откровенно продолжила разглядывать странную сосиску, свисающую из штанов грузина.

— Два с мясом, один с картошкой! - раздался за прилавком мужской голос.

Гиви ловко завернул пирожки в бумагу, бодро перекидываясь шутками:

— О, Серго, как жена? Опять на экскурсию собралась без тебя?

— Да она у меня, Гивико, всегда ездит со мной! - засмеялся покупатель, - Хватит, да! Один раз только было, теперь всегда будешь смеяться?

В это время Гиви слегка двинул бёдрами, и член качнулся, коснувшись щеки Вали — тёплый, упругий, чуть влажный. Она вздрогнула, прикусив губу. Страх быть обнаруженной сжал её горло. А если покупатель заглянет за прилавок? Увидит её здесь, на коленях, с разгорячённым лицом и этим... этим у неё перед глазами? Это же позор на всю жизнь. И она сидела, парализованная страхом, стараясь не дышать и не выдать себя.

— На, держи, брат, с пылу с жару! - Гиви передал пирожки.

После этого его рука опустилась ниже. На этот раз он взял член в ладонь и провёл головкой прямо по её губам, медленно, нарочито. Липкий, пахнущий след остался на её коже. Валя зажмурилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки от стыда и какого-то дикого, запретного любопытства. Похоже зря она думала, что грузин не видит в темноте, где находится её лицо, так безошибочно член нашёл её губы.

— А этому богатырю как обычно три с мясом? - весело сказал Гиви следующей покупательнице, которая похоже пришла с маленьким внуком, - Для зятя тоже возьми, да! Молодого надо хорошо кормить, чтоб сил на твою дочку хватало!

Женщина захихикала:

— Спасибо! Давайте ещё парочку таких же. Сколько с меня?

Гиви в тот же момент легонько, но настойчиво ткнул членом в щёку Вали, будто помечая её, направляя. Она едва сдержала звук, готовый вырваться из горла, что-то между всхлипом и стоном. Руки сами потянулись вперёд, будто желая оттолкнуть эту наглую плоть, но вместо этого её пальцы случайно коснулись горячей кожи. И тут же, сознательно, уже её собственной дрожащей рукой обхватили ствол.

Он был бархатистым и пульсирующим в её ладони. От этого прикосновения мгновенно изменился - наполнился, набух, выпрямился, став твёрдым, тяжёлым и властным. Её охватила паника: она держала в руке часть мужчины, часть того, что причинило ей боль, часть, которая теперь отвечала на её прикосновение собственной жизнью. Это было отвратительно. И невыразимо притягательно. Она водила подушечками пальцев по нежной кожице, чувствуя, как под ней перекатывается напряжённая сила.

— Спасибо, Гиви! Всегда шутишь! - сказала покупательница, и её шаги затихли.

— Дверь захлопните, пожалуйста! Духота на улице, - попросил Гиви напоследок.

Может женщина и удивилась, но судя по ещё усилившемуся мраку, выполнила просьбу.

Наступила короткая пауза. Гиви глубоко вздохнул:

— Ну что, девичка? - прошептал он сверху, гладя её по голове грубой ладонью, - Нравится, да? Видишь, какой он... живой? На тебя смотрит. Любуется.

Валя не ответила. Она просто сидела, держа в руке его возбуждённый член, и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Стыд горел на щеках, страх сковывал спину, но между ног уже было мокро и горячо от этого унизительного, порочного возбуждения. Она только что трогала мужчину там, где даже не думала, что коснётся. И её предательское тело, помнящее боль и насилие тело, отозвалось на эту игру дрожью и пустотой, жаждущей заполнения.

Когда очередные посетители ушли и в забегаловке воцарилась звенящая тишина, Валя поняла: её колени дрожат, в ушах шумит кровь, а внизу живота тлеет огонь, который она уже не могла потушить. Она ждала. Боялась и стеснялась своих мыслей. Но уже почти хотела, чтобы он снова вошёл в неё, чтобы погасить этот стыдный, жгучий зуд, который теперь жил в ней самой.

Между тем, поглаживающие волосы руки всё чаще, всё настойчивее подталкивали её голову навстречу торчащему члену. Он тыкался то в щёки, то скользил по подбородку, но грузин явно пытался провести влажной, сочащейся терпкой жидкостью головкой, по губам Валентины. Валя в такие моменты сжимала губы, не пуская требовательную головку в рот.

— Не бойся, девичка! Поцелуй его, - хрипло шептал грузин, водя скользкой головкой члена по губам Вали.

Но стоило девушке всего лишь расслабить губы и сложить их уточкой, чтобы изобразить целомудренный поцелуй, как член тут же толкнулся вперёд, прорываясь вперёд и наполняя рот новым вкусом:

— Бе! – Валя тут же вывернулась из рук грузина, пропуская ствол мимо рта и просто скользя по нему губами.

Гиви тут же понял, что перебарщивает с недавней девочкой:

— Ладно, ладно. Потом научишься. Иди сюда!

Он отодвинулся от прилавка, позволяя Вале выбраться из-под него. Тут же привлёк к себе, обнял девушку, ощупывая худенькое тело. Прикосновения были твёрдыми, властными, но не грубыми. В этом была какая-то ужасающая интимность. Его большие ладони скользнули под её блузку, медленно, почти нежно. В этот раз он не расстёгивал её одежду, а просто задрал блузку, оголяя грудь и любуясь ею.

В этот раз не было противно от поцелуев грузина. Не было и страха. Была лишь нарастающая, предательская волна тепла. Его пальцы, знающие и уверенные, выискивали на её коже особые точки, заставляя её вздрагивать. Когда он губами коснулся её шеи, и по спине пробежали мурашки. Это была не борьба. Это был ритуал превращения зажатой девушки в готовую к спариванию самку. И этот ритуал опытный грузин выполнял отлично.

«Нет, нет, нет...» - слабо протестовал её разум, но тело уже растаяло, стало податливым и влажным. В этот раз он не усадил её на столешницу, не поставил раком. Грузин как будто пытался показать девчонке, что бывают и другие позиции, не менее приятные. Он снимал её трусы, как драгоценность, и Валя сама подняла ногу, чтобы переступить через них. Каждый его взгляд, каждое прикосновение говорили: «Я знаю твоё тело. Я знаю, что ему нужно».

В этот раз они стояли друг к другу. Валя чувствовала, как в живот упирается твёрдый член, когда он поднял её, поддерживая за небольшую попу, только начинающую наливаться женскими округлостями.

— Обними меня ногами, - прошептал он, и Валя подчинилась, чувствуя, как сразу после этого движения в её естество упёрлась головка грузинского члена.

И когда он вошёл в неё, не было боли, лишь глубокая, почти невыносимая полнота. Она зажмурилась, пытаясь сопротивляться, пытаясь вернуться в ненависть. Но её собственное тело восстало против неё. Оно поднималось навстречу его толчкам, оно требовало большего. Внутри всё сжималось, разжималось, закипало. Это было похоже на приближение смерти и рождение одновременно.

— Аххх, мамочки! Как хорошо! – прошептала Валя, чувствуя, как плотно грузинский член разместился в ней.

Дальше слов не было, только почти бессознательные стоны самца и самки. Гиви неторопливо качал лёгкое девичье тело на своих руках. Член всё лучше растягивал податливое девичье лоно под свой размер, а Валя млела и непрерывно текла от новых в своей жизни ощущений.

А потом это случилось снова. Взрыв. Яркая, ослепляющая молния, которая разорвала её изнутри, сожгла весь стыд, весь страх, весь разум. Она закричала - не от боли, а от невыносимого, животного освобождения. Её тело выгнулось, затряслось в конвульсиях, цепляясь за него, впиваясь ногтями в его спину. Мир сузился до этого спазма, до этого всепоглощающего огня.

Когда волна отступила, она лежала на прилавке, обессиленная, вся мокрая, с обкусанными губами. Гиви тяжело дышал над ней. В его глазах она прочитала то, что довершило её разложение - не злорадство, а удовлетворение ремесленника, качественно выполнившего свою работу.

Он помог ей подняться, подал купальные трусы. Она одевалась молча, не глядя на него. Внутри была выжженная пустыня. Ни стыда, ни ненависти. Только осознание необратимости. Она перешла черту. И самое ужасное, что по ту сторону черты ей открылось что-то такое, ради чего, как ей теперь казалось, стоило пройти через всё остальное.

Она вышла от него другой. Разрушенной и собранной заново. С новым знанием. С новым голодом.

Эпилог.

Возвращение домой, в серый город, было возвращением в чужую жизнь. Она с отчаянной решимостью выбросила из памяти тот запах теста, тот хриплый голос, то тёплое удовлетворение, разливавшееся по жилам. Она выбросила это, как выкидывают опасный, заразный мусор.

Она нашла Володю. Чистого, правильного, советского парня с честными глазами. Он был её лекарством, её билетом обратно в нормальность. Их роман развивался по всем правилам: свидания в кино, прогулки в парке, скромные поцелуи у подъезда. Она вышла за него замуж с холодной, отчаянной решимостью забыть. На их свадьбе все умилялись - какая красивая пара. Правда мама всё фыркала:

— Голь перекатная! Зачем тебе эта беднота? Знаешь сколько у них детей в семье? Никого получше не нашлось что ли?

Вале же наоборот заботливый Володя, в первую очередь думающий о других, а не о себе, казался образцом настоящего комсомольца, идеального мужа для её будущих детей.

И долгое время ей казалось, что всё получилось. Она играла роль жены, потом матери. Она строила жизнь, достойную комсомолки, учительницы. Но тело и психика, как оказалось, вели свою летопись.

Первое время это были сны. Горячие, влажные, наполненные запахами специй и жареного теста. Она просыпалась среди ночи с влажным между ног и комом стыда в горле.

Потом это стало прорываться в реальность. В переполненном автобусе, когда к ней прижимался смуглый, дурно пахнущий мужчина, она не испытывала отвращения, а чувствовала, как по её спине пробегает знакомый трепет. В магазине, видя грубые, волосатые руки продавца, она ловила себя на мысли, что представляет, как эти руки касаются её кожи.

Она гнала от себя эти мысли, эти образы. Она ненавидела их. Но они были сильнее. Они были правдивее.

Не скоро, только через годы, после отпуска с сестрой и сыном на тёплом море Валентина поняла, что это навсегда. Что можно выбросить память, но нельзя выбросить тело. Оно помнит первый восторг плоти. И эта память - её пожизненный приговор и её постыдная, неистребимая тайна. Она отвернулась к мужу, взяла его под руку, сжала покрепче. Но внутри уже знала - её будет тянуть. Всегда. К грубым рукам, к тёмным глазам, к запаху пота и чужого, опасного тела. Это была её деформация. Её клеймо. Её первая, самая главная правда, которую она будет носить в себе до самого конца.

Хочешь читать раньше других? Обсудить сюжет в процессе создания? Рассказать свою историю или просто поделиться мнением? - подписывайся на телеграмм-канал t.me/xxxstoryhub

t.me/xstoryhub2 (зеркало для тех стран, у кого не отображается основной канал)

Хочешь отблагодарить автора за работу? Пообщаться с ним? Подключайся к Mig Story на Boosty.

boosty.to/mig_stories