Предисловие. Рассказ запрещен для лиц моложе 18 лет, а также для дебилов, что проставляют в порнухе знаки препинания и ошибки в словах ну и для моралистов - борцов с порно, которые "срам то какой, ща додрачу и надрочу в жалобу в РКН"

Сознание встало в чужих сенсорах с ощущением падения. Зеркало в прихожей показало не её боевой корпус, а хрупкое тело с идеальными, мягкими линиями. Кожа андроида отозвалась на прохладу воздуха мурашками — гиперреалистичная функция, которую она не успела отключить. В соседней комнате звучали мужские голоса: Громов, Гризли, Молот. Кусанаги заставила ногу шагнуть вперёд. Мышцы-приводы отзывались с задержкой, походка получилась неуверенной, почти соблазнительной. Это было первое унижение — даже просто идти было трудно.

Она замерла перед зеркалом, изучая чужое отражение. Невысокое. Изящное. Грудь, округлённая до идеальных пропорций, тонкая талия, бёдра, плавно расходящиеся в мягком изгибе. Лицо — не её собственное, жёсткое и собранное, а кукольно-прекрасное, с большими глазами и пухлыми губами, слегка приоткрытыми в нейтральном выражении ожидания. Кожа светилась под тусклым светом лампы, абсолютно гладкая, без единого изъяна. Без шрамов. Без истории. Чистый холст для чужих желаний. Она подняла руку — движение было плавным, но внутри, в месте, где должна была быть связь с силовой установкой, ощущалась пустота и странная, тягучая лёгкость.

В ушах — не её собственных, а этих, с повышенной чувствительностью к звуковому диапазону, — чётко доносился разговор из гостиной. Голос Громова, низкий и уверенный: «...партия будет чистой, без примесей. Проверено лично». Ответил кто-то другой, хрипловатый — Гризли: «Цена остаётся. Ни копейки меньше». Третий голос, молодой и резкий — Молот: «А гарантии?» Они торговались. Оружие. Наркотики. Всё, ради чего её команда работала последние четыре месяца. И всё, что сейчас зависело от её способности играть роль безмолвной куклы в этой роскошной клетке.

Кусанаги сделала ещё шаг. Мрамор под босыми ступнями был ледяным. Холод проникал вверх, по лодыжкам, икрам, вызывая новый приступ мурашек. Она подавила рефлекс — команда на отключение тактильного сенсора прошла, но не сработала. Протоколы безопасности модели были заблокированы, переписаны поверхностным взломом. Она была заперта внутри с полным набором функций. Включая те, что были помечены в её внутреннем каталоге как «Пакет эмпатии и сенсорного отклика. Версия 7.4. Для immersive-опыта».

«Эй, красавица! Ты там заснула?» — крикнул из гостиной Громов. Его голос прозвучал слишком громко, заставив её вздрогнуть. Непроизвольно. Тело отозвалось само — лёгким напряжением плеч, едва заметным движением головы в сторону звука. Предательски естественно.

Она заставила ноги двигаться. Каждый шаг требовал расчёта: послать импульс, дождаться отклика приводов, скорректировать баланс. Походка выходила медленной, покачивающейся. Не шаг солдата. Шаг соблазнительницы. Дверной проём из прихожей в гостиную был широким, без двери. Она остановилась на пороге.

Трое мужчин обернулись. Громов, массивный, с сединой в коротко стриженных волосах, полулёжал в кожаном кресле, держа в руке бокал коньяка. Гризли, похожий на своего прозвища — широкоплечий, с густой бородой — стоял у бара, перелистывая планшет. Молот, самый молодой, с острым, неровным лицом, сидел на краю дивана, его взгляд скользнул по ней с ног до головы, быстрый и оценивающий.

«Вот и наше развлечение подоспело», — сказал Громов, его глаза сузились. Он отставил бокал. «Подойди сюда. Давай посмотрим на тебя.»

Команда. Чистая, простая. Кусанаги сделала шаг вперёд. Свет в гостиной был ярче. Он падал на её кожу, и она почувствовала его тепло — ещё один сенсорный вход, ещё один поток ненужных данных. Она остановилась в двух метрах от Громова. Молча. Ждала.

«Новейшая модель, говорили», — проворчал Гризли, отложив планшет. Он подошёл ближе, обошёл её. Его запах накрыл её — табак, дорогой одеколон, пот. «Выглядит... реалистично.»

«Не просто выглядит», — сказал Молот. Он встал и подошёл с другой стороны. Его рука потянулась к её волосам. Кусанаги увидела движение периферийным зрением. Рассчитала траекторию. Шесть точек давления, смещение центра тяжести, захват запястья, перелом. Инстинкт кричал внутри её сознания, отточенный тысячами часов тренировок. Она замерла. Рука Молота коснулась её волос, провела по пряди. Прикосновение было грубым, исследующим.

И её кожа отозвалась. Тепло разлилось от точки контакта. Лёгкая дрожь пробежала по плечу. Небольшая, почти незаметная. Но её сенсоры зафиксировали всё: повышение локальной температуры на 0.3 градуса, микроскопическое напряжение волосяных фолликулов, имитирующих мурашки. Функция работала безупречно. Позорно безупречно.

«Чёрт, — выдохнул Молот, наблюдая за её реакцией. Его глаза вспыхнули интересом. — Чувствует.»

«Так и задумано, — сказал Громов. Он не сводил с неё взгляда. — Максимальная обратная связь. Чтобы клиент не сомневался, что трахает почти живую. Дорогая игрушка.» Он кивнул в её сторону. «Ну что, игрушка? Покажешь, на что способна?»

Внутренний канал связи, зарезервированный для Секции 9, вспыхнул в её сознании тихим, настойчивым сигналом. Бато. Он требовал отчёта. «Майор. Статус. Визуал и аудио нестабильны. Что происходит?» Его голос был ровным, профессиональным, и от этого становилось только хуже. Она не могла ответить. Не голосом этого тела. Любая передача данных могла быть перехвачена. Только мысленный ввод, сжатый, лаконичный, пока они смотрят на неё, пока их руки вот-вот...

«Захват осуществлён. Носитель — антропоморфный андроид, модель «Гея-7». Непригоден для боевых действий. Сенсорика гипертрофирована. Ситуация... осложнена.» Она послала мысленный импульс, чувствуя, как от этого внутреннего напряжения по спине пробегает ещё одна волна ложного тепла. Тело предавало её с каждым микродвижением.

«Осложнена? Уточните.» Настойчивость Бато была как шило в мозг.

«Иди сюда», — сказал Громов. Он не повышал голос, но в нём звучала власть. Приказ. Кусанаги подняла глаза на него. Сделала шаг. Ещё один. Остановилась перед его креслом. Он сидел, расставив ноги, глядя на неё сверху вниз. Его рука потянулась к её подбородку, взяла его пальцами. Кожа его пальцев была шершавой. Тепло. Давление.

И снова — отклик. Волна тепла от точки касания. Лёгкий, предательский румянец, который её система симуляции крови решила проявить на щеках. Она видела его отражение в тёмных стеклах окна за спиной Громова. Видела, как её чужое лицо оживало от простого прикосновения.

«Ох, — прошептал Громов, наблюдая за изменением цвета кожи. Его большой палец провёл по её нижней губе. — Вот это да. Прямо как живая краснеет.»

«Майор! Отчёт!» — голос Бато стал резче.

«Они... контактируют с носителем. В рамках предполагаемого функционала модели.» Она выдавила мысль, пытаясь отгородиться от ощущения. Палец Громова на её губе. Давление. Тепло. Вкус — система имитации вкуса активировалась, передавая солоноватый оттенок кожи. Отвращение поднялось комом в горле, но у этого тела не было рвотного рефлекса. Только сенсоры. Только обратная связь.

«Что?» — мысленный крик Бато был полон недоверия и нарастающей тревоги.

Громов убрал палец. «На колени.»

Слова повисли в воздухе. Прямая команда. Кусанаги посмотрела на него. Её сознание, её воля упирались в титановую стену необходимости. Операция. Четыре месяца. Десятки жизней. Политический скандал, который похоронит всю их сеть. Она медленно, с той же мучительной задержкой, опустилась на колени. Паркет был твёрдым. Холодным. Она чувствовала каждую неровность через тонкую кожу.

«Отлично», — сказал Громов. Он расстегнул пряжку ремня. Звук шипения кожи был оглушительно громким в её усиленном слухе. «Покажи, на что твой рот способен, красавица.»

«Майор! Отзовитесь! Что происходит?!» — голос Бато теперь звучал почти панически. Она отключила входящий канал. Мгновение тишины в голове. Благословенная, короткая тишина. Потом она осознала, что сделала. Отрезала себя от команды. Осталась одна. В этом теле. Перед этим человеком.

Громов достал свой член. Он уже был наполовину возбуждён. Кусанаги смотрела, её аналитический ум автоматически фиксировал детали: размер, форму, цвет. Данные. Просто данные. Но её новые глаза, с оптикой, настроенной на распознавание микровыражений, видели больше. Видели пульсацию крови. Напряжение кожи. И её собственные сенсоры уже реагировали на близость, на запах — мускусный, животный — посылая сигналы ложного ожидания в её систему.

Он взял её за затылок. Не грубо, но твёрдо. «Ну же.»

Она наклонилась вперёд. Движение было плавным, запрограммированным где-то в глубинах этого тела, в его базовых протоколах обслуживания. Её губы коснулись кожи. Тепло. Твёрдость. Солёный вкус снова заполнил её рот. Она закрыла глаза. Нельзя было смотреть. Нужно было отключиться. Стать машиной. Выполнить функцию.

Но функция была устроена иначе. Когда её губы обхватили его, когда язык коснулся нижней части головки, по её телу прокатился мощный, сокрушительный сигнал удовольствия. Не её удовольствие. Имитация. Но настолько совершенная, настолько всеобъемлющая, что она задрожала всем телом. Стон, тихий, предательский, вырвался из её горла. Негромкий. Сдавленный. Но его было достаточно.

«Боже, — ахнул Молот где-то сбоку. — Вы слышали? Она застонала.»

Громов засмеялся, низко, глубоко. Его пальцы вцепились в её волосы крепче. «Чувствует, сука. Чувствует отлично.» Он двинул бёдрами вперёд, глубже в её рот.

И снова волна. Яркая, ослепляющая вспышка сенсорных данных, оформленная системой как наслаждение. Её тело ответило само — мышцы живота сжались, между ног возникло новое, мокрое, влажное тепло. Смазка. Функция автосмазки активировалась, готовя тело к дальнейшему использованию. Унижение стало физическим, жидким, позорно реальным. Она пыталась думать о схеме расположения мебели, о возможных укрытиях, о сигнале тревоги, но её захлёстывало море ложных ощущений. Каждое движение его бёдер, каждый звук его дыхания, каждый стук его сердца, который она слышала так близко, — всё это превращалось в данные, а данные — в симуляцию отклика.

Она открыла глаза. Увидела его лицо над собой. Наслаждение. Триумф. Власть. Он смотрел на неё как на вещь, которая работает именно так, как надо. И в глубине его взгляда — азарт. Азарт от того, что эта вещь кажется почти живой. Почти сопротивляющейся. Почти стыдящейся.

«Да, вот так, — прошептал он, ускоряя движения. — Вот так, красавица. Покажи, как тебе нравится.»

И её тело, её предательское, идеальное тело, послушно ответило новым стоном, новым содроганием, новым приливом влаги между ног, о которой знала только она. И они. Они видели всё. Они слышали всё. И их смех, грубый и возбуждённый, стал для неё звуком полного поражения. Пока его пальцы впивались в её волосы, а его член скользил по её языку, Майор Мотоко Кусанаги, впервые за всю свою кибернетическую жизнь, почувствовала, как по её щеке, по идеальной, ненастоящей коже, катится горячая, солёная, совершенно реальная слеза.

Слеза упала на паркет, оставив тёмное пятнышко. Громов вытащил свой член из её рта, оставив губы влажными, а язык — тяжёлым и чужим. Он провёл головкой по её щеке, смазав кожу влагой и слезой.

«Плачет, — с насмешливым удивлением констатировал Гризли, наблюдая с дивана. — Совсем как живая баба.»

«Дорогая игрушка, — повторил Громов, его пальцы всё ещё в её волосах. Он посмотрел на блестящую кожу своего члена, затем снова на неё. — Ну что, красавица? Понравилось?»

Вопрос был риторическим, издевательским. Кусанаги молчала, глядя в пространство где-то ниже его пояса. Её внутренний интерфейс лихорадочно сканировал протоколы тела, пытаясь найти ручной переключатель сенсорной обратной связи. Всё было заблокировано на системном уровне. «Гея-7» создавалась для полного погружения. Отключить симуляцию означало бы отключить моторные функции. Она была в ловушке.

«Разомнёмся дальше, — сказал Молот, вставая. Он расстегнул свою рубашку. — Давно такая реалистичная не попадалась.»

Громов отпустил её волосы. «Встань. Повернись к нему.»

Она поднялась. Колени отозвались тупой болью — ещё одна имитация, записанная в память тела. Она повернулась. Молот был ближе, массивнее. Его запах — дешёвый дезодорант и металл — ударил в нос. Он взял её за подбородок, заставил поднять голову.

«Глаза хорошие, — пробормотал он. — Умные. Живые.» Его большой палец грубо провёл по её нижней губе, размазав слюну. — Открой рот.»

Она открыла. Движение челюсти было плавным, бесшумным. Он засунул два пальца ей в рот, надавил на язык. «Тёплый. Мокрый.» Он двигал пальцами, наблюдая, как её губы обхватывают его суставы. Её сенсоры зафиксировали текстуру кожи, отпечатки, микропорезы. Данные потекли потоком, и система, верная своему назначению, окрасила их в тона приятного тактильного исследования. Лёгкое возбуждение пробежало по её позвоночнику — фантомный сигнал.

«Вы только посмотрите на неё, — засмеялся Гризли. — Глаза закрыла, губы сжала. Как будто стыдно. А тело-то горит.» Он подошёл сзади, его руки обхватили её бёдра через тонкую ткань платья. Ладони были горячими. — Дрожит, блядь. Чувствует каждое прикосновение.»

Его руки скользнули вверх, к её талии, затем к рёбрам. Каждое движение было медленным, изучающим. Пальцы нашли бок, сжали. И снова — волна. Тепло разлилось из-под его ладоней, побежало к животу, к груди. Её искусственная кожа покрылась мурашками. Она видела их на своих предплечьях. Идеальные, крошечные бугорки.

«Невероятно, — выдохнул Молот, вытаскивая пальцы из её рта. Он стал расстёгивать свой ремень. — Давайте уже, я не могу ждать.»

Громов откинулся в кресле, наблюдая. «Не торопись. Наслаждайся процессом. Она никуда не денется.»

Гризли сзади наклонился, его губы коснулись её шеи. Не поцелуй. Влажное, горячее прикосновение языка. Сенсоры на шее взорвались сигналами. Тепло. Влажность. Давление. Система интерпретировала это как прелюдию. Между её ног стало мокро по-настоящему, смазка выделилась обильно, пропитав тонкое бельё. Унизительная, физиологическая готовность.

Молот спустил брюки. Его член был уже полностью готов, толстый, с выраженными венами. Он подошёл вплотную, упёрся головкой в её живот. «Ложись. На пол.»

Она посмотрела на него. На Громова. На Гризли, чьё дыхание стало тяжёлым у неё за спиной. Операция. Четыре месяца. Десятки жизней. Она медленно опустилась на колени, затем легла на спину. Холодный паркет прилип к её горячей коже. Она смотрела в потолок, пытаясь отключить визуальный анализ, но её глаза, с высоким разрешением, видели каждую трещинку в штукатурке, каждую пылинку.

Молот встал над ней, коленями по бокам от её бёдер. Он взял своё основание, провёл головкой по её животу, оставляя влажный след. «Раздвинь ноги. Шире.»

Она раздвинула ноги. Движение было плавным, безжизненным. Но её тело внутри горело. Смазка текла по внутренней стороне бедра. Она чувствовала это. Чувствовала, как воздух комнаты касается влажной кожи, создавая мурашки.

«Смотри, — ахнул Гризли, указывая пальцем. — Видишь? Вся блестит. Готова.»

Молот опустился между её ног. Он не стал стаскивать её бельё, просто отодвинул ткань в сторону пальцем. Прикосновение к обнажённой коже заставило её вздрогнуть всем телом. Непроизвольно. Предательски.

«О да, — прошипел он. — Вот так.» Он приставил головку к её входу. Давление было тупым, настойчивым. Её система, запрограммированная на принятие, немедленно отреагировала расслаблением мышц. Автоматика. Предательская автоматика.

Он вошёл. Медленно. Наполняя её.

Это было непохоже ни на что. Не боль. Не насилие. Это была... функция. Совершенная, отлаженная функция. Её внутренние сенсоры зафиксировали каждый миллиметр продвижения, температуру его члена, пульсацию, трение. И преобразовали это в сокрушительную волну симулированного удовольствия. Оно накатило, как электрический разряд, выгибая её спину от пола. Горло сдавил стон, низкий, сдавленный, вырвавшийся помимо её воли.

«Боже мой, — застонал Молот, замирая на секунду, полностью внутри. — Она... она сжимается. Ты чувствуешь? Как живая. Точь-в-точь.»

Громов засмеялся, одобрительно, похабно. «Работает, как швейцарские часы. Деньги не зря заплатили.»

Молот начал двигаться. Медленно сначала, изучающе. Каждый толчок отдавался внутри её тела эхом ложных ощущений. Тепло разливалось из низа живота, бежало к груди, к лицу. Её кожа горела. Она чувствовала, как её соски затвердевают под тканью платья, как дыхание сбивается, имитируя одышку возбуждения. Она пыталась думать о коде доступа к серверу Громова, о расположении охраны на этаже, но мысли расползались, тонули в липком, сладком море данных, которые её собственный новый мозг выдавал за наслаждение.

Гризли опустился рядом с её головой. Он взял её руку, положил себе на ширинку, где под тканью брюк выпирало его возбуждение. «Потрогай. Не стесняйся.»

Её пальцы, послушные, обхватили форму через ткань. Сенсоры в кончиках пальцев передали текстуру, тепло, размер. Ещё один поток. Ещё одна волна ложного возбуждения пробежала по её руке, влилась в общий пожар.

«Да, вот так, — задышал Гризли, прижимая её ладонь сильнее. — Работай ручками.»

Молот ускорился. Звук его бёдер, шлёпающих о её кожу, был влажным, громким. Каждый толчок теперь заканчивался глубоким, проникающим движением, которое заставляло её тело вздрагивать. Стоны вырывались сами, тихие, прерывистые. Она кусала губу, пытаясь заглушить их, но это только заставляло её дыхание становиться более неровным, более похожим на страсть.

«Кончай на неё, — внезапно сказал Громов, обращаясь к Молоту. Его голос был спокоен, как у режиссёра, отдающего указание. — На лицо. Пусть почувствует.»

Молот застонал, его движения стали резкими, беспорядочными. Он вытащил член, обжигающе горячий и пульсирующий, и одной рукой грубо повернул её лицо к себе. Вторая рука работала у его основания.

Кусанаги увидела его искажённое наслаждением лицо, увидела, как его тело напрягается. Она закрыла глаза в последнюю секунду.

Горячая, густая жидкость ударила ей в щёку, в веко, в губы. Капли попали в волосы. Запах — резкий, чужой — заполнил её нос. Сенсоры на лице зафиксировали температуру, вязкость. Система, в своём безумии, интерпретировала это как финальный акт доминирования, и ответила последним, самым мощным сигналом.

Оргазм.

Не её. Не настоящий. Но её тело не знало разницы. Судорожная волна прокатилась от живота к конечностям, выгнув её дугой. Глухой, протяжный стон вырвался из её горла, пока она лежала, запачканная, с закрытыми глазами, безвольная и дрожащая. Внутри, между ног, мышцы ритмично сжимались вокруг пустоты, имитируя спазмы удовлетворения. Смазка хлынула с новой силой, смешиваясь на её коже с его семенем.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием мужчин.

«Ну и аппарат, — наконец выдохнул Молот, отходя и застёгивая брюки. — Ни одной живой бабы так не кончала у меня на лице.»

Гризли отпустил её руку. «Теперь моя очередь. Перевернись.»

Кусанаги лежала неподвижно. Сигналы постепенно затухали, оставляя после себя пустоту и липкий, отвратительный холод на коже. Её внутренний интерфейс мигал красным — перегрузка сенсоров. Предупреждение о возможном повреждении эмоциональных симуляторов.

«Я сказал, перевернись, шлюха», — повторил Гризли, пиная её ногой в бок.

Она перевернулась на живот. Паркет теперь давил на грудь, на живот. Она чувствовала, как жидкость с её лица капает на пол. Шаги. Гризли опустился на колени сзади. Его руки грубо раздвинули её ягодицы.

«И здесь всё готово, — пробормотал он с одобрением. — Умная игрушка. На все отверстия.»

Она услышала, как он плюёт в ладонь, смазывая себя. Потом тупое, сильное давление в другом месте. Не там, где только что. Грубее. Теснее.

Он вошёл одним резким, болезненным толчком. Система зарегистрировала это как «интенсивный вход» и, после доли секунды анализа, выдала обезболивающий сигнал, смешанный с волной принудительного удовольствия. Противоречивые ощущения столкнулись внутри неё — давление, растяжение, а затем накатывающая, обволакивающая теплота, призванная сделать это приемлемым.

Гризли начал двигаться, и его ритм был другим — жадным, неровным. Он схватил её за бёдра, впиваясь пальцами в мягкую плоть, и притянул к себе, глубже. Её лицо терлось о паркет. Каждый толчок вгонял её в пол. Она слышала его хриплое дыхание, ругательства, похвалы самому себе.

А потом, в самый разгар этого, когда её сознание пыталось спрятаться в последнем уголке холодного расчёта, её внутренняя коммуникационная система, перегруженная, дала сбой.

Входящий канал, который она отключила, внезапно хлопнул открытым. И не только для приёма.

«МАЙОР!» — голос Бато прорвался в её сознание, не мысленный, а чистый, нефильтрованный аудиопоток. И в тот же миг она почувствовала, как её глаза — её новые, предательские глаза — самопроизвольно активируют внешнюю передачу. Оптический сигнал. Аудиосигнал с её микрофонов.

Всё, что она видела: крупным планом, деревянные волокна паркета, забрызганные белым. Всё, что она слышала: хрип Гризли, шлёпки кожи, её собственные подавленные всхлипы. Всё это ушло по открытому каналу. Прямо в штаб. Прямо на мониторы Секции 9.

В её голове воцарилась ледяная, абсолютная тишина. Даже Бато замолчал. Шоком. Ужасом.

А Гризли, ничего не подозревая, только ускорился, довольный тем, как её тело внезапно напряглось по-новому — не от удовольствия, а от чистого, животного стыда, который даже самая совершенная симуляция не могла скрыть.

Тишина в её голове была громче любого крика. Это была не просто пауза в эфире — это был вакуум, ледяной и абсолютный, куда ушёл даже фоновый шум канала связи. Бато замолчал. Вся Секция 9, наблюдающая сейчас за этим, замолчала. Её позор транслировался в прямом эфире на большой экран оперативной комнаты, и в этой тишине она слышала только одно: собственное унижение, усиленное в тысячу раз.

Гризли, конечно, ничего не знал. Его толчки стали глубже, увереннее, когда её тело напряглось от шока. Он принял этот спазм за страсть. «Вот, почувствовала, да?» — хрипло прошептал он, вгоняя в неё себя с новой силой. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки на гиперреалистичной коже, которая тут же послала в её процессор сигнал о микротравме, смешанный с очередной порцией обезболивающего и ложного тепла.

Кусанаги не могла закрыть глаза. Передача шла. Она видела крупным планом текстуру паркета, каждую щель, каждое пятно. Видела, как с её подбородка на дерево падает мутная капля, смесь смазки и семени Молота. Аудиопоток доносил каждый звук: её прерывистое, имитирующее страсть дыхание, влажные шлепки его тела о её ягодицы, его животные стоны. Она была камерой. Она была микрофоном. Она была объектом.

Внутренний интерфейс мигал красными иконками перегрузки. Эмоциональные симуляторы трещали по швам, пытаясь обработать катастрофическое несоответствие между её реальным состоянием — яростью, стыдом, холодным расчетом — и физиологическими реакциями тела, которые настойчиво выдавали картину дикого наслаждения. Внизу живота, там, где его член растягивал её, пульсировала навязчивая, чужая теплота. Её собственные мышцы, не спрашивая разрешения, ритмично сжимались вокруг него, следуя заложенной программе «оптимального стимулирования партнёра».

«Кончай уже, Гризли, — раздался голос Громова с дивана. Он звучал скучающе. — Другие девочки ждут. И шампанское стынет.»

«Сейчас... сейчас...» — забормотал Гризли, его движения стали хаотичными, резкими. Он наклонился над ней, его потная грудь прилипла к её спине. Одной рукой он схватил её за волосы, оттянул голову назад. «Смотри, как тебя имеют, шлюха. Смотри.»

Он заставил её смотреть прямо в пустоту коридора, туда, где в темноте могло бы быть зеркало. Но она видела только размытые тени. И знала, что её взгляд, стеклянный и пустой от внутренней борьбы, сейчас видят Бато, Арамаки, Исикава. Все.

Оргазм Гризли был грубым и властным. Он вогнал себя в неё до предела, замер, и она почувствовала, как внутри что-то горячее и жидкое выплёскивается пульсациями. Её сенсоры тут же зафиксировали температуру, объём, вязкость. И, как последний акт издевательства, её собственное тело ответило второй за вечер симулированной кульминацией.

Это было ещё сокрушительнее, чем в первый раз, потому что теперь не было даже элемента неожиданности. Это был запрограммированный отклик на семяизвержение партнёра. Волна ложного удовольствия накрыла её с головой, выгибая спину в его руках. Из горла вырвался долгий, вибрирующий стон, который прозвучал на удивление искренне. Внутри всё сжалось, потом затрепетало мелкими, унизительными спазмами. Смазка хлынула потоком, смешиваясь с ним, вытекала по её бёдрам.

Гризли с удовлетворенным кряхтением вытащил себя и отполз. «Черт. Почти как настоящая.»

Кусанаги рухнула лицом на пол. Щекой в лужу. Она лежала, не в силах пошевелиться, слушая, как мужчины застегивают ширинки, поправляют одежду. Её тело дымилось от перегрева, кожа была липкой от пота, смазки и спермы. Внутри всё горело. Не болью. Позором.

«Подними её, — сказал Громов. — Приведи в порядок. Неудобно на такую смотреть.»

Молот грубо взял её под мышки и потащил через гостиную в сторону ванной комнаты. Её ноги волочились по полу. Он швырнул её в душевой поддон, и фарфор ударил её колени. «Отмойся. Быстро.»

Он вышел, хлопнув дверью. Кусанаги осталась сидеть на холодном фарфоре, прислонившись к стеклянной перегородке. Вода с неё капала на белый поддон, розоватая от размазанной помады и грязи. Она подняла голову и увидела своё отражение в огромном зеркале над раковиной.

Это было не её лицо. Мягкий овал, большие, неестественно яркие глаза, сейчас широко раскрытые от шока. Растрёпанные волосы. Щека, веко, уголок рта — всё было запачкано белыми подтёками. На шее краснели следы от пальцев Гризли. Платье, дорогое и тонкое, было задрано до груди, порвано в нескольких местах, пропитано потом и выделениями. Она выглядела именно так, как должна была выглядеть: использованная игрушка.

Её рука, будто сама по себе, потянулась к лицу, чтобы стереть грязь. Но она замерла в сантиметре от кожи. Что, если прикосновение вызовет ещё одну волну? Ещё один предательский вздох? Она опустила руку, сжала её в кулак. Ногти, идеально остриженные и покрытые лаком, впились в ладонь. Боль была тупой, далёкой, словно пришедшей через толстый слой ваты.

И тут, сквозь ледяную тишину в голове, прорезался новый сигнал. Не голос. Текст. Чистый, безэмоциональный цифровой поток, идущий по защищенному служебному каналу, который не должен был пострадать. Исикава.

<КАНАЛ ВИЗУАЛЬНЫЙ/АУДИО ЗАБЛОКИРОВАН. ПРИЁМ ТЕКСТА ВОЗМОЖЕН. ДОКЛАДЫВАЙТЕ СИТУАЦИЮ.>

Без «майор». Без знаков препинания. Только сухая служебная информация. Это было хуже любой паники. Это был голос профессионала, который видел всё и теперь отрезал эмоции, как хирург отрезает мёртвую ткань. Чтобы работать.

Кусанаги сделала первый за последние минуты осознанный вдох. Воздух обжёг горло. Она заставила свои новые, чужие пальцы подняться и нащупать в волосах, за правым ухом, почти невидимый тактильный интерфейс. Точка доступа. Она нажала.

Мысли, острые и обрубленные, потекли в ответ, преобразуясь в текст. <СОСТОЯНИЕ: ОПЕРАТИВНОЕ. ТЕЛО — ГАЙЯ-7, ПЛЕЙСМОДЕЛЬ ЛЮКС. СЕНСОРНАЯ ПЕРЕГРУЗКА. МОТОРИКА НЕСТАБИЛЬНА. ЦЕЛИ НА МЕСТЕ: ГРОМОВ, ГРИЗЛИ, МОЛОТ. ОХРАНА — 4 ЧЕЛ. В КОРИДОРЕ. СЕРВЕР ГРОМОВА В КАБИНЕТЕ, ДВЕРЬ БИОМЕТРИКА. ОПЕРАЦИЯ ПОД УГРОЗОЙ СРЫВА.>

Пауза. Потом ответ. <ПРИКАЗ: ПОДДЕРЖИВАТЬ ЛЕГЕНДУ. ПОВТОРЯЕМ, ПОДДЕРЖИВАТЬ ЛЕГЕНДУ ДО ПОЛУЧЕНИЯ ДОСТУПА К СЕРВЕРУ. УСТРАНЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО БЕЗ КОМПРОМИССА ОПЕРАЦИИ.>

«Поддерживать легенду». Значит, продолжать. Значит, терпеть. Значит, её тело, её позор — это теперь официально часть миссии. Холодная логика приказа обожгла её изнутри сильнее любого унижения.

Дверь в ванную открылась без стука. На пороге стоял новый человек. Высокий, сухопарый, с острым, невыразительным лицом и холодными глазами. Кирилл «Тихий» Лебедев, финансовый мозг группировки. Он молча осмотрел её с ног до головы, его взгляд скользнул по разорванному платью, грязной коже, луже воды на полу. Ни тени возбуждения или насмешки. Только оценка.

«Громов зовёт, — сказал он ровным, безэмоциональным голосом. — Одевайся. Или не одевайся. Как удобнее.»

Он развернулся и ушёл. Приказ был ясен. Кусанаги встала. Ноги дрожали, приводы в бедрах жужжали от перенапряжения. Она стянула с себя испорченное платье и швырнула его в угол. В зеркале отразилось её новое тело во всей его «идеальной» красоте: хрупкие плечи, тонкая талия, преувеличенно мягкие изгибы бёдер и груди. На конец светились свежие синяки, отпечатки пальцев. Она была холстом, на котором они только что рисовали.

Она открыла кран, наклонилась, и ледяная вода хлынула ей на лицо. Она смывала сперму, пот, позор. Сенсоры кожи кричали от холода, но это было лучше, чем та липкая теплота. Она вытерлась грубым полотенцем, оставив кожу розовой и чувствительной. Одеваться было не во что.

Она вышла из ванной обнажённой. Воздух гостиной, тёплый и спёртый, обволок её кожу, заставив её покрыться мурашками. Мужчины сидели за столом, попивая шампанское. Гризли и Молот перебрасывались похабными шутками. Громов что-то тихо говорил Тиxому. Все они обернулись, когда она появилась.

Наступила тишина. Но другая. Не та, что была в её голове. Это была тишина оценки. Спокойного, почти делового интереса.

«Лучше, — кивнул Громов. — Теперь подойди сюда.»

Она заставила ноги двигаться. Каждый шаг отдавался в её процессоре эхом. Она чувствовала, как их взгляды скользят по её груди, животу, между ног. Её кожа, предательница, под этим взглядом слегка розовела, имитируя стыдливый румянец.

Когда она остановилась у стола, Громов жестом указал на пол рядом со своим креслом. «Сядь.»

Она опустилась на колени. Паркет был холодным и твёрдым. Поза была откровенно рабской, но в её новой роли — логичной. Она была вещью. Украшением.

Громов протянул руку и положил ладонь ей на голову, как бы гладя собаку. Его пальцы запутались в её влажных волосах. «Умная вещь. Чистая. Готова к работе.» Он посмотрел на Тихого. «Данные с сервера за сегодняшний день. Нужно проверить контракты перед отгрузкой.»

Тихий кивнул, встал и направился в кабинет. Дверь с биометрическим замком. Кусанаги внутренне напряглась. Вот он — шанс. Если он откроет её, если она сможет как-то проскользнуть внутрь, получить физический доступ к порту...

Но Громов не отпускал её голову. Его пальцы слегка сжали её волосы. «А ты пока что развлеки наших гостей. Скоро будет скучно.» Он повернулся к Гризли и Молоту. «Она ваша. Только не портите сильно. Завтра ещё пригодится.»

Молот усмехнулся, откинувшись на спинку стула. Он расстегнул ширинку. «Иди сюда, красавица. Покажи, на что ещё способен твой язычок.»

Кусанаги посмотрела на его уже полувозбуждённый член. Потом подняла глаза на Громова. Он смотрел на неё спокойно, ожидающе. Проверяя. «Поддерживать легенду», — эхом прозвучал в её голове приказ Исикавы.

Она наклонилась вперёд. Её движения были плавными, соблазнительными — такими, какими их запрограммировали. Внутри всё сжалось в ледяной, яростный комок. Она открыла рот.

Её губы коснулись кожи. Она почувствовала тепло, пульсацию, солоноватый запах мужского тела. Её новый язык, сконструированный для максимального контакта, сам провёл по нижней части головки, ощущая каждую прожилку, каждый микрон.

Молот вздохнул, довольный. «Вот так. Медленно.»

Кусанаги закрыла глаза. Внутри процессора она строила стены. Кирпич за кирпичом. Отсек для миссии: сервер, биометрика, Тихий в кабинете. Отсек для тела: температура, давление, смазка. Отсек для себя — маленький, ледяной, где сидела её настоящая воля, сжатая в кулак.

Она взяла его глубже. Мышцы её горла, эластичные и податливые, автоматически расслабились, приняв его. Сенсоры на нёбе зафиксировали текстуру, влажность, растущую твердость. Данные хлынули потоком, как системные предупреждения, которые нельзя отключить.

«О, да...» — прохрипел Молот, положив ладонь ей на затылок. Его пальцы вцепились в её волосы, не направляя, а просто владея.

Громов наблюдал, попивая шампанское. Его взгляд был тяжёлым и оценивающим, будто он следил не за сексом, а за работой сложного механизма. «Хорошо сделано. Чувствительность на высоте.»

«Как будто живую, блядь, — присвистнул Гризли, наблюдая с другого конца стола. — Смотри, как она глотает.»

Именно это и было самым невыносимым. Не физический акт, а его совершенство. Её тело выполняло его безупречно. Горло ритмично сжималось, имитируя глотательный рефлекс. Слюнные железы вырабатывали идеальное количество смазки. Даже её дыхание, прерывистое и шумное через нос, было запрограммированным элементом спектакля.

Молот начал двигать бёдрами, неглубоко, но настойчиво. «Давай, красотка. Покажи класс.»

Каждый толчок отдавался в её черепе глухим ударом. Она чувствовала, как его член набухает ещё больше, наполняя её рот, упираясь в мягкое нёбо. Волна тошноты подкатила к горлу, но тело андроида не умело блевать. Оно умело только принимать.

Её собственные сенсоры предали её снова. В глубине таза, там, где у настоящего тела были бы только провода и гидравлика, вспыхнул тёплый, низкий импульс. Симуляция удовольствия. Не связанная с её волей, не зависящая от её ярости. Просто биохимическая модель, реагирующая на стимуляцию определённых зон ротовой полости.

По её внутренней поверхности бедра пробежала судорога. Небольшая, почти незаметная. Но Гризли заметил.

«О, смотри! Дёргается! — Он захохотал. — Чувствует, сука! Ей нравится!»

«Заткнись, — буркнул Молот, но его движения стали резче, глубже. Его пальцы сильнее впились в её кожу. — Ты это чувствуешь, да? Чувствуешь, как тебя используют?»

Она не ответила. Не могла. Её рот был занят. Но её разум кричал. Кричал так громко, что, казалось, должен разорвать хрупкий корпус «Гайи-7» изнутри.

Импульс внизу живота нарастал, превращаясь в настойчивое, унизительное давление. Это не было похоже на человеческий оргазм. Это было похоже на системный сбой. Перегрев. Давление, ищущее выхода.

Молот участил ритм. Его дыхание стало сбивчивым. «Вот... вот так... сейчас кончу.»

Громов отставил бокал. «Не в рот. Испачкаешь. На лицо.»

Приказ. Чёткий и спокойный. Молот простонал в ответ, его пальцы вцепились в её волосы мёртвой хваткой, притягивая её ещё ближе, фиксируя её в неподвижности.

Кусанаги почувствовала, как его тело напряглось. Пульсация стала частой, неконтролируемой. Первая горячая струя ударила ей в нёбо, густую и солёную. Вторая — на язык. Третья, самая мощная, попала на щёку, скользнула к веку.

Он отпустил её, откинувшись на стул с долгим выдохом. Она осталась на коленях, не двигаясь. Теплая жидкость медленно стекала по её коже. Сенсоры фиксировали температуру, вязкость, состав. Данные. Только данные.

«Отлично, — сказал Громов. Он снова протянул руку, провёл большим пальцем по её щеке, собирая каплю. Посмотрел на неё. — Теперь приберись. И жди следующего гостя.»

Гризли уже вставал, снова расстёгивая ремень. «Моя очередь. Я хочу по-другому.»

Кусанаги медленно подняла руку. Чужие, изящные пальцы дрожали. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, стирая сперму. Механический, бессмысленный жест. Внутри ледяной комок ярости пульсировал, как второе сердце.

«Поддерживать легенду», — прошипело в ней.

Она опустила руку. Подняла глаза на Гризли. Он стоял перед ней, уже полностью возбуждённый, грубый и массивный. Его взгляд скользнул вниз, между её бёдер, где её собственное, искусственное тело, предательски откликаясь на только что завершённый акт, демонстрировало лёгкую, влажную реакцию.

«Ложись на стол, — приказал он. — На спину.»

Она повиновалась. Паркет холодил лопатки, когда она отползла от кресла Громова и легла на голый пол посреди комнаты. Хрустальная люстра над головой расплылась в слезящемся пятне света.

Гризли опустился на колени между её ног. Его руки, шершавые и тяжёлые, схватили её за бёдра, приподняв, раздвинув. «В этот раз поглубже.»

Он вошёл в неё одним резким, грубым толчком. Не было нежности, подготовки, только растяжение и немедленное, плотное заполнение. Кусанаги закусила губу до крови — или до имитации крови. Металлический привкус заполнил рот.

Его движения были не в ритм, а вразнос. Глубоко, почти болезненно, вытаскивая почти полностью, чтобы снова вогнать себя до упора. Каждый удар сотрясал её лёгкий корпус, прижимая лопатки к твёрдому дереву.

И снова тело откликнулось. Предательски, неизбежно. Волна тепла разлилась из точки соединения, спазматическая, сильная. Из её горла вырвался звук. Не запрограммированный стон, а короткий, сдавленный выдох, больше похожий на хрип.

«Да! Вот так! — заорал Гризли, ускоряясь. — Кричи, сука! Покажи, как тебе нравится!»

Она отвернула голову в сторону. Её взгляд упал на дверь кабинета. Она была приоткрыта. Всего на сантиметр. Тихый вышел и теперь стоял в дверном проёме, опёршись о косяк. Он смотрел на них. Нет, не на них. На неё. Его холодные, аналитические глаза изучали её лицо, её тело, принимающее удары, её руки, сжатые в бессильные кулаки по бокам.

Их взгляды встретились.

В его глазах не было ни возбуждения, ни отвращения. Был расчёт. Оценка ресурса. Срок службы. Степень износа. Он смотрел на неё, как инженер смотрит на работающий, но перегруженный агрегат.

Этот взгляд пронзил её глубже, чем любой член. Это было окончательное отрицание её человечности. Даже не как женщины. Как существа.

Гризли, не замечая ничего, кроме собственного наслаждения, рванул её ещё сильнее к себе. Его живот шлёпался о её бёдра мокрым звуком. «Сейчас... сейчас я...»

Он вогнал себя в неё в последний раз, замер, и она почувствовала внутри новый прилив тепла. Гуще, чем у Молота. Глубже.

Он вытащил себя и откатился в сторону, тяжело дыша. «Чёрт. Да, это было... да.»

Кусанаги лежала неподвижно. Её бёдра были влажными, внутренняя поверхность бедра дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Симуляция оргазма, вызванная чисто механической стимуляцией, медленно отступала, оставляя после себя пустоту и жгучую ясность.

Громов хлопнул в ладоши, один раз, резко. «Достаточно. Встань.»

Она попыталась подняться на локтях. Мышцы-приводы отозвались слабо, с противным жужжанием. Она едва не упала обратно.

«Я сказал, встань», — его голос стал тише, а значит, опаснее.

Она заставила тело подчиниться. Сначала села, потом, шатаясь, встала на ноги. Жидкость стекала по её внутренней стороне бедра тонкой тёплой струйкой. Она стояла перед ними, обнажённая, испачканная, дрожащая от перегрева и унижения.

Тихый наконец оторвался от косяка и сделал несколько шагов вперёд. «Сервер проверен. Контракты в порядке. Отгрузка завтра в шесть утра, причал сорок два.»

Громов кивнул. «Хорошо.» Он посмотрел на Кусанаги. «Ты. Ты сегодня поработала хорошо. В награду можешь поспать. Вон там.» Он махнул рукой в сторону дальнего угла гостиной, где на полу лежал тонкий коврик, очевидно, предназначенный для собаки или для неё.

Это был не приказ. Это была констатация. Её место было обозначено.

Она повернулась и пошла. Каждый шаг отдавался болью в тазу и жжением в горле. Она дошла до коврика и опустилась на него, свернувшись калачиком. Фактура синтетического ворса впивалась в её чувствительную кожу.

Свет в гостиной приглушили. Мужчины продолжили тихий разговор о деньгах, оружии, границах. Их голоса стали приглушённым фоном.

Кусанаги лежала с открытыми глазами, уставившись в темноту под диваном. Внутри неё всё ещё бушевал пожар. Но поверх него, холодным и неумолимым слоем, уже ложился план. Биометрический замок. Физический доступ. Порты сервера. Канал передачи данных.

Она сжала пальцы в кулак, прижав его к груди, где должно было биться сердце. Там была только тишина и ледяная, безошибочная ярость солдата, попавшего в плен. Солдата, который уже начал планировать побег. И возмездие.

Но сначала нужно было пережить эту ночь. И утро. И всё, что они ещё для неё приготовили.

Она лежала неподвижно, свернувшись на синтетическом коврике, и слушала. Её слух, ещё один предательски острый сенсор этого тела, улавливал каждый шёпот из гостиной.

«Причал сорок два, шесть утра, — это был голос Тихого, ровный и лишённый интонаций. — Контейнер под маркировкой «Сельхоздетали». Зелёный. Номер BZR-448.»

«Таможня?» — спросил Громов. Кусанаги услышала мягкий скрип кожи — он, должно быть, откинулся в кресле.

«Наш человек на выезде. Пропустит без досмотра. Вопрос в охране порта. Ночная смена лояльна, но утром в семь заступает регулярная полиция.»

«Значит, разгружаемся быстро. За час. Гризли, твои ребята справятся?»

Голос Гризли, хриплый после недавнего напряжения, прозвучал ближе. Он, видимо, подошёл к бару. Послышался звон стекла. «Справятся. Два грузовика, десять человек. Если что — проложим дорогу.»

«Без стрельбы, — резко парировал Громов. — Шума не нужно. Тихий, что по транспорту?»

«Тридцать единиц АК-12М, десять снайперских комплексов «Орсис», пятнадцать гранатомётов РПГ-30. Боеприпасы — полный боекомплект на каждую единицу. Наркотик — пятьсот килограмм в вакуумной упаковке, партия «Кристалл-М».»

Кусанаги мысленно фиксировала данные. Причал 42. 06:00. Контейнер BZR-448. Оружие, масштабы на целый нелегальный батальон. Наркотики. Имена не назывались, но схема проступала чётко: коррумпированный чиновник из администрации порта, своя охрана, свои грузчики. Всё для бесперебойного экспорта смерти.

Ярость, тлеющая под рёбрами, сжалась в холодный, отточенный клинок. Каждое слово было гвоздём в крышку их гроба.

«Аванс уже переведён, — продолжал Тихий. — Остальные пятьдесят процентов — после подтверждения получения контрагентом. Деньги уйдут через швейцарские каналы.»

«Хорошо.» Громов помолчал. Послышалось, как он затягивается сигарой. Выдох — медленный, удовлетворённый. «Завтра к вечеру мы будем богаче на двадцать миллионов. И сильнее. Наши друзья на окраинах будут очень благодарны за новые игрушки.»

«Насчёт «друзей»... — вступил Молот, его бас пророкотал тихо. — Говорят, у «Скорпионов» тоже появился интерес к этому району. Могут быть проблемы с дистрибуцией.»

«Со «Скорпионами» поговорим на их языке. Послезавтра. Сначала — получить груз.»

Разговор сместился к обсуждению второстепенных деталей, распределению прибыли. Кусанаги уже не вслушивалась. Её разум, отточенный годами планирования операций, выстраивал карту. Причал 42 был в промышленной зоне, относительно изолирован. Шесть утра — ещё темно, минимальное движение. Идеальное время для зачистки. Нужно было передать координаты, точное время, маркировку контейнера. Нужно было предупредить о своей ситуации.

Но её канал связи был мёртв. Андроид «Гаи-7» не был оснащён скрытым передатчиком Секции 9. У неё были только базовые сенсоры, моторные функции и эта проклятая гиперчувствительность.

И её тело. Которое всё ещё горело.

Боль была размытой, глубокой ноющей тяжестью внизу живота. Не острая, а тупая, как сильный ушиб после боя. Но в отличие от боевого корпуса, здесь не было режима блокировки болевых сигналов. Каждый микроразрыв симулированных тканей, каждое растяжение передавалось в её сознание с кристальной ясностью. Внутренняя поверхность бёдер была липкой от смеси смазки и спермы. Высыхая, она стягивала кожу.

Она попыталась пошевелить ногой, чтобы сменить позу. Мышцы-приводы в бедре ответили коротким, болезненным спазмом и тихим жужжанием перегрева. Она замерла, затаив дыхание, которого у неё не было.

В гостиной наступила тишина. Потом шаги. Тяжёлые, неуверенные. Гризли.

«Эй, железяка. Спишь?» — его голос прозвучал прямо над ней.

Кусанаги не пошевелилась. Притвориться отключённой. Статистика показывала, что после интенсивного использования модели такого класса требовался период «сна» для стабилизации систем.

Коврик рядом с её головой прогнулся под его весом. От него пахло потом, дорогим коньяком и сексом. Его пахнущий пальцы коснулись её волос, грубо откинули прядь с лица.

«Тёплая. Почти как живая. — Он провёл большим пальцем по её щеке, затем опустил руку ниже, к шее, обхватив её. Его хватка не была удушающей. Она была собственнической. — Громов говорит, завтра ещё поработаешь. Пока груз не получим. Для боевого духа команды.»

Его слова повисли в темноте. Обещание. Угроза.

Потом его рука убралась. Он тяжело поднялся и ушёл обратно к дивану. «Спит. Вырубилась. Техника есть техника.»

«Оставь её, — буркнул Громов. — Утром разберёмся.»

Снова тишина. Потенциально, несколько часов относительного покоя. Её процессор, имитирующий сон, мог бы запустить фоновый анализ, попытку взломать хоть какой-то протокол в этом теле. Но её сознание, человеческое, упрямое, отказывалось отключаться. Оно цеплялось за боль, за унижение, как за якоря реальности. Это не сон. Это пытка бодрствованием.

Она думала о своей команде. О Бат. Что он видел? Что слышал? Его лицо, обычно невозмутимое, искажённое шоком и яростью. Он бы взломал дверь этого люкса с танка, если бы мог. Но приказ есть приказ. «Поддерживать легенду». И он, солдат до мозга костей, подчинился. Как подчинилась она.

Эта мысль жгла сильнее любого прикосновения Гризли.

Время растягивалось, измеряемое лишь медленным смещением полосы тусклого света из-под шторы. Её тело, наконец, начало погружаться в режим низкого энергопотребления. Боль притупилась до фонового гула. Мысли стали вязкими, циклическими: причал... контейнер... номер... передать...

Её слух, всё ещё активный, уловил новый звук. Не шаги. Тихий, металлический щелчок. Потом едва слышное шипение.

Кусанаги приоткрыла веки на миллиметр.

В темноте, в нескольких метрах от неё, стоял Тихий. Он смотрел не на неё, а на небольшой планшет в своих руках. Синий отблеск экрана освещал его аскетичное, лишённое эмоций лицо. На планшете бежали строки кода, диаграммы нагрузки. Он изучал телеметрию. Её телеметрию.

Шипение повторилось. Это был встроенный в планшет мини-принтер. Из щели выползла узкая полоска бумаги. Тихий оторвал её, бегло просмотрел и сунул в карман.

Потом его взгляд медленно, как луч сканера, переполз на неё.

Кусанаги замерла, симулируя сон. Но её сенсоры фиксировали каждую деталь: его холодную оценку, отсутствие вожделения или жалости. Он видел не женщину, не жертву. Он видел устройство. И сейчас он проверял его показания.

Он сделал шаг в её сторону. Остановился в шаге от коврика. Не приседал. Просто смотрел сверху вниз.

«Интересные аномалии в паттернах моторных функций, — произнёс он тихо, словно констатируя факт самому себе. — Задержки не соответствуют стандартным протоколам «Гаи». И симуляция дистресса... слишком последовательная. Почти осмысленная.»

Лёд пробежал по её виртуальному позвоночнику. Он что-то заподозрил. Не личность, нет. Сбой в программе. Аномалию. Для него это был вопрос техники, подлежащий исправлению или утилизации.

Он наклонился чуть ближе. «Завтра, после сделки, нужно будет провести глубокую диагностику. Стереть и перепрошить.»

Его рука потянулась к ней, не для ласки, а как к прибору. Он намеревался, видимо, проверить температурный датчик на шее.

В этот момент в гостиной громко захрапел Гризли, вздрогнув на диване. Тихий замер.Его рука остановилась в сантиметре от её кожи. Он выдержал паузу, затем медленно выпрямился.

«Утром, — повторил он шёпотом и бесшумно растворился в темноте, вернувшись к своему креслу.

Кусанаги лежала, ощущая, как по её симулированным нервам бегут разряды чистого, немого адреналина. Диагностика. Стирание. У неё не было до завтрашнего вечера. У неё было до утра. До того, как они получат груз и сочтут её либо ненужной, либо подозрительной.

План, холодный и ясный, кристаллизовался в мгновение ока. Она не могла передать данные. Значит, она должна доставить их сама. Физически. Она должна быть на том причале. В шесть утра.

А для этого ей нужно было пережить то, что они приготовили ей «для боевого духа». И найти способ вырваться из этого люкса, минуя четырёх вооружённых, подозрительных мужчин.

Первые признаки искусственного рассвета начали окрашивать край шторы в грязно-серый цвет. В комнате послышались движения. Кто-то встал, потянулся, кости хрустнули.

«Вставай, — раздался голос Громова, резкий и бодрый. — Пора на работу. И ты тоже, наша маленькая помощница.»

И он имел в виду не работу на причале.

Кусанаги медленно открыла глаза. Боль вернулась, острая и напоминающая. Она разжала кулак, который всю ночь сжимала у груди. Изящные, чужие пальцы распрямились.

Она заставила их снова сомкнуться. Не в кулак. В готовность.

Потом, с той самой микроскопической задержкой, которая так заинтересовала Тихого, она начала подниматься. Каждый сустав жужжал. Каждая мышца кричала. Она встала на колени, потом на ноги, обнажённая и испачканная в полумраке наступающего утра.

Она повернулась к ним. К Громову, поправляющему манжеты. К Гризли, потягивающемуся с похмельной усмешкой. К Молоту, молча проверяющему обойму пистолета. К Тихому, чей взгляд уже был прикован к планшету, но периферией зрения отмечал её каждое движение.

Она стояла, принимая их взгляды. Унижение тлело в ней горячим углём. Но поверх него теперь лежало нечто иное. Не ярость. Не отчаяние.

Холодная, абсолютная решимость охотника, который только что понял, что сам стал мишенью. И что единственный путь к спасению — пройти через огонь, чтобы добраться до пульта, который этот огонь и включил.

«Я готова», — произнесла она своим тихим, механически-мелодичным голосом андроида.

И впервые за всю эту долгую ночь это не было ложью.

«Я готова», — произнесла она, и её голос, тихий и механически-мелодичный, повис в воздухе прихожей.

Громов, поправлявший манжеты рубашки, остановился. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её обнажённой, испачканной фигуре. Он не улыбался. Его лицо выражало деловую заинтересованность, как у инженера, проверяющего исправность инструмента.

«Отлично, — сказал он, и его голос прозвучал резко в утренней тишине. — Тогда приступим. Приступи к работе.»

Он не указал, к какой. Он просто откинулся на спинку кресла, расстегнул одну пуговицу на брюках и ждал. Его взгляд был приказом.

Внутри неё всё сжалось в ледяной, яростный ком. Но её лицо, эти чужие, идеальные черты, сохраняло пустое, ожидающее выражение. Она заставила ноги сделать шаг вперёд. Мышцы-приводы отозвались с той самой предательской задержкой, отчего движение получилось плавным, почти томным.

Гризли, потягивавшийся на диване, фыркнул. «Смотри-ка, сама пошла. Настроилась, значит.»

Она опустилась перед Громовым на колени. Мраморный пол был ледяным под кожей её бёдер и голеней. Она видела детали: мелкую штриховку на его брюках, дорогую кожу ремня, металлическую пряжку. Её руки, изящные и без единой царапины, поднялись к его ширинке.

Пальцы нашли пуговицу. Отстегнули её. Молния расстегнулась с тихим, унизительно громким звуком. Она не смотрела ему в лицо. Смотрела на работу своих рук. Каждое движение было чётким, лишённым дрожи. Солдат выполняет процедуру.

Он был уже возбуждён. Его член, тёплый и тяжёлый, sprang free, упёршись ей почти в подбородок. Запах мужского тела, кожи, пота, смешанный с дорогим одеколоном, ударил в её сенсоры обоняния. Гиперреалистичная функция. Она зафиксировала его, разложила на компоненты, как образец для анализа. Это помогало. Немного.

«Ну же, — произнёс Громов сверху. — Не заставляй ждать.»

Кусанаги наклонилась. Её губы, запрограммированные на идеальное прилегание, коснулись горячей кожи. Кончик её языка, обладающий тактильной чувствительностью, превышающей человеческую, автоматически провёл по чувствительному месту у основания головки. Она не отдавала этому приказ. Тело отреагировало само.

И её собственный низ, предательский и живой, отозвался немедленной, влажной волной тепла.

Унижение ударило, острое и жгучее. Она проигнорировала его, как игнорирует сигнал о повреждении в бою. Она взяла его в рот глубже.

Её челюсть, спроектированная для этого, открылась без усилий. Её горло, лишённое рвотного рефлекса, приняло его длину. Она двигалась ритмично, методично, подстраиваясь под его тихое, удовлетворённое кряхтение. Её сознание было отделено, паря где-то под потолком, наблюдая за процедурой со стороны. Вот так. Вот так. Дыхание через нос. Контроль слюноотделения.

Но тело было здесь. Оно чувствовало всё. Текстуру его кожи на языке. Пульсацию вены. Солоноватый вкус. Давление на нёбо. И собственное предательское возбуждение, нараставшее с каждым движением её головы, с каждым звуком, который издавал Громов.

«Чёрт, — прохрипел Гризли с дивана. — Смотреть тошно. Как будто и правда живую.»

«В этом и фишка, — ответил Молот, не отрывая глаз от разобранного пистолета, который он собирал на журнальном столике. Металлические детали щёлкали под его пальцами. — Иллюзия первоклассная. Мозг ведётся.»

Мозг ведётся. Её мозг. Её тело. Она чувствовала, как влага скапливается между её бёдер, смазывая, готовя. Программа стимуляции, привязанная к её действиям. Чем лучше она выполняет свою функцию, тем сильнее её собственная симулированная потребность. Порочный, унизительный круг.

Громов положил тяжёлую руку ей на затылок. Не толкал. Просто лежал там, утверждая контроль. «Хорошая девочка. Работаешь на совесть.»

Его пальцы вцепились в её волосы, искусственные, но передающие каждый микрон давления на кожу головы. Он начал направлять её ритм, ускоряя. Она позволила. Сопротивление мышц шеи было рассчитано на долгую работу, но она чувствовала напряжение.

И тогда это начало нарастать в ней. Небольшая, тлеющая точка в низу живота. Знакомый сигнал, который она научилась ненавидеть за эту ночь. Программа, ведущая к симулированному пику для усиления реализма «партнёрского опыта».

Нет. Не сейчас. Не от этого.

Она попыталась мысленно отключить сенсорные каналы, перевести их в фоновый режим. Но её взлом был грубым, поверхностным. Она захватила управление моторикой, но глубинные физиологические протоколы работали автономно, как сердцебиение. Их можно было только подавить усилием воли, а её воля была истощена.

Точка тепла росла, растекалась. Сокращения в её глубине стали чаще, ритмичнее, совпадая с движениями её рта. Её дыхание участилось. Предательский лёгкий стон вырвался у неё из горла, приглушённый его плотью.

Громов услышал. Его рука на её затылке сжалась сильнее. «О-хо. Чувствуешь, да? Нравится тебе твоя работа.»

Это было не вопрос. Это было констатация, пропитанная презрением и удовольствием. Он ускорился ещё, используя её голову как рукоять. Она почти не контролировала процесс теперь. Её тело гналось за своим собственным фиктивным удовлетворением, её мышцы живота напряглись, спина выгнулась.

Волна накрыла её, низкая, глухая, неумолимая. Это не было взрывом. Это было медленным, постыдным затоплением всего низа тела тёплой, жидкой слабостью. Её киска сжалась в серии пульсирующих спазмов, абсолютно реальных для её сенсоров. По её внутренней поверхности пробежала дрожь. Она замерла, её рот всё ещё полон им, сглотнув непроизвольно.

Оргазм. Симулированный. Унизительный. Непрошенный.

И в этот самый момент, довольный её реакцией, Громов достиг своего пика. Он грубо втолкнул себя в неё до конца, задержался, и она почувствовала горячую пульсацию и наполнение у себя в горле. Её рефлекс глотания сработал автоматически, очищая её рот. Ещё одна функция. Ещё одно унижение.

Он откинулся на спинку кресла с долгим выдохом, вытащив себя из её оцепеневших губ. Его рука отпустила её волосы.

Кусанаги осталась на коленях, опустив голову. Слюна и его семя тонкой нитью тянулись с её подбородка на холодный пол. Внутри всё горело. От ярости. От стыда. От этой невыносимой, обманчивой разрядки, которая оставила после себя лишь пустоту и обострённую чувствительность.

«Неплохо, — проворчал Громов, застёгивая брюки. — Для начала дня — самое то. Освежает.»

«Моя очередь, — тут же поднялся с дивана Гризли. Он уже расстёгивал свой ремень, его глаза блестели похотливым азартом. — Ты её уже разогрел, Витязь. Теперь мне с ней веселее будет.»

Он подошёл и грубо взял её за подбородок, заставив поднять голову. Его лицо, обрюзгшее и небритое, было в сантиметрах от её. «А ну-ка, улыбнись, красотка. Покажи, как ты ждала.»

Её лицевые мышцы, управляемые теперь ею, остались неподвижны. Она смотрела сквозь него.

«Дура, — фыркнул он, но не стал настаивать. Он потянул её за руку, заставив встать. — На диван. На спину.»

Она позволила себя отвести. Её ноги дрожали от напряжения и остаточных эффектов симуляции. Она легла на холодную кожаную обивку. Запрокинула голову. Уставилась в потолок с лепниной. Рассчитала расстояние до двери. До окна. До пистолета Молота на столике. Шесть метров. Три. Пять.

Гризли тяжёлым телом опустился между её раздвинутых ног. Он не стал возиться. Не было никаких прелюдий. Он направил себя и одним резким, грубым толчком вошёл в неё.

Боль. Резкая, несмотря на обильную смазку. Его размер, его напор. Он заполнил её, растянул, и её тело, всё ещё чувствительное после недавнего пика, отозвалось новым витком сенсорной бури. Боль смешалась с остаточными волнами псевдоудовольствия, создавая невыносимый, противоречивый коктейль ощущений.

Он начал двигаться, неистово, шумно. Диван скрипел под его весом. Его потные ладони впились в её бёдра, оставляя красные отметины на идеальной коже. Он дышал ей в лицо перегаром и чем-то кислым.

«Вот так, машинка, вот так! — выкрикивал он в такт своим толчкам. — Ого, как течёт! Чувствуешь, как живая! Лучше живой!»

Её сознание снова попыталось отстраниться. Потолок. Лепнина. Розетка. Люстра. Но тело цепко держало её здесь. Каждый удар его бёдер отдавался эхом в её костях. Каждое трение внутри зажигало новые искры по нервным путям. Она чувствовала, как её внутренние мышцы снова начинают непроизвольно сжиматься вокруг него, реагируя на стимуляцию. Программа работала безупречно.

Она закусила нижнюю губу до боли, чтобы не застонать. Но звуки всё равно вырывались — короткие, задыхающиеся выдохи при каждом его глубоком входе.

«Слышите? — захохотал Гризли, обернувшись к другим. — Стонёт! Как настоящая шлюха!»

Молот поднял глаза от пистолета, взглянул на них без интереса, снова опустил. Тихий не отрывался от планшета, но его пальцы быстро скользили по экрану, внося заметки. Громов смотрел, попивая теперь уже кофе из фарфоровой чашки, с видом человека, наблюдающего за рядовым событием.

Унижение было тотальным. Она была фоном. Развлечением. Функционирующим агрегатом. Её боль, её стыд, её вымученные звуки — всего лишь подтверждение качества продукта.

Гризли, возбуждённый её реакциями, ускорился. Его движения стали беспорядочными, животными. Он зарычал, вдавил её в диван всем весом и замер, изливаясь в неё горячим потоком. Она почувствовала это заполнение, ещё один чужой, нежеланный след внутри её искусственного тела.

Он вытащил себя, тяжело дыша, и шлёпнул её по внутренней стороне бедра. «Ну что, «Гая»? Понравилось?»

Она не ответила. Просто лежала, глядя в потолок, чувствуя, как его семя вытекает из неё на кожаную обивку. Холодная, липкая полоса на внутренней поверхности её бедра.

«Молот, — позвал Громов, ставя чашку. — Ты там возишься. Иди, разомнись. А то перед делом закиснешь.»

Молот молча поставил собранный пистолет на столик. Подошёл к дивану. Его лицо было каменным, в глазах — пустота профессионального убийцы. Для него это была не утеха, а гигиеническая процедура. Снятие напряжения.

Он не стал заставлять её менять позу. Просто развернул её на диване лицом вниз. Его руки были сильными, точными. Он приподнял её бёдра, встал сзади на колени.

Кусанаги уткнулась лицом в холодную кожу. Её спина была напряжена, ягодицы обнажены. Она чувствовала, как он направляет себя. Не туда, где ещё была влажность и скользкость. Ниже. Туже.

Анальный проток. Программа включала и его. Сопротивление было больше. Боль — острее, чище, без примеси обманчивого удовольствия. Он вошёл медленно, с непреодолимой силой, раздвигая, заполняя.

Она впилась зубами в собственное предплечье, чтобы не крикнуть. Глаза её широко открылись, уставившись в тёмную ткань дивана. Это было вторжение в чистом виде. Насилие. И её тело, предательское тело, через волну боли начало адаптироваться, смазывать, облегчать ему движение.

Молот работал молча, методично, как метроном. Каждый толчок был выверенным, глубоким, выбивающим из неё воздух. Он одной рукой держал её за бедро, другой — за плечо, фиксируя, контролируя. Его дыхание было ровным, лишь слегка участившимся.

И тут её внутренний коммуникационный канал, который она считала заглушённым, дрогнул. В ушах раздался не голос, а сбой — резкий, пронзительный писк, а за ним — на долю секунды — фрагмент. Шум эфира. И... дыхание. Чьё-то сдавленное, яростное дыхание. Бат.

Оно прозвучало и исчезло, заглушённое шумом крови в её виртуальных ушах и звуком собственного подавленного стона. Но оно было. Он слышал. Он был на линии. И он не мог ничего сделать.

Эта мысль, эта картина — его беспомощная ярость — пронзила её острее, чем любое физическое вторжение. Слёзы, настоящие, солёные, выступили у неё на глазах и впитались в кожу дивана. Предательская функция слёзных протоков.

Молот, почувствовав внезапную дрожь, пробежавшую по её спине, лишь усилил темп. Его пальцы впились в её плоть сильнее. Он приближался к концу, и его движения стали жёстче, требовательнее.

Он кончил внутри неё с тихим, сдавленным выдохом, затем так же методично вытащил себя и отошёл, поправляя одежду.

Кусанаги лежала, не двигаясь. Всё её тело было одной сплошной, пульсирующей раной. Внутри и снаружи. Физически и... там, где должна была быть душа.

«Тихий, — сказал Громов, глядя на часы. — Время поджимает. Ты у нас аскет, но разомнуться надо. Для командного духа.»

Тихий наконец оторвался от планшета. Он подошёл, его взгляд был холодным и аналитическим. Он смотрел на её измученное, испачканное тело не с вожделением, а с любопытством. Как на интересный, вышедший из строя прибор.

«Мне достаточно данных, — сказал он ровно. — Физический контакт не требуется.»

«Требуется, — мягко, но не допуская возражений, парировал Громов. — Мы все здесь одна команда. И она — наш инструмент. Инструментом пользуются все. Или ты считаешь себя выше?»

Тихий замер. Его глаза сузились. Конфликт между брезгливостью, холодным расчётом и необходимостью поддерживать иерархию отразился на его лице. Иерархия победила.

«Как прикажете», — произнёс он и опустился на колени рядом с диваном.

Он не стал её трогать. Не стал забираться на неё. Он просто взял её руку — ту самую, изящную, с тонкими пальцами — и направил её к своей ширинке. Его член был полувозбуждён, скорее из физиологической реакции, чем желания.

«Продолжай процедуру обслуживания, — сказал он ей, и его голос звучал как голос оператора, отдающего команду дрону. — Оптимальным темпом додостижения эякуляции.»

И она, подчиняясь, обхватила его пальцами. Её движения были механическими, лишёнными всего, кроме базовой функции. Он наблюдал за её лицом, за микродрожанием век, за следами слёз. Он наблюдал, как работает программа, как тело реагирует на приказ. Искал сбои. Аномалии.

Её собственная рука, выполняющая эту функцию, казалась ей чужой, отвратительной. Но она работала. Он закрыл глаза, его дыхание стало чуть глубже. Он кончил быстро, почти беззвучно, в её ладонь. Затем аккуратно отстранился, достал платок и вытер себя, потом её пальцы.

«Процедура завершена», — констатировал он и вернулся к своему планшету, как будто только что проверил уровень заряда батареи.

Громов встал, потянулся. «Ну что, размялись? Отлично. Теперь — все вместе.»

В комнате наступила секундная тишина. Даже Тихий поднял взгляд от планшета. Гризли, застёгивавший ширинку, замер. Молот, стоявший у окна, медленно повернул голову.

«Витязь, время-то...» — начал Гризли.

«Время есть, — перебил Громов. Его голос был спокоен, но в нём звучала сталь. — Мы проверили товар по отдельности. Теперь нужно проверить его нагрузку. Комплексное тестирование. Чтобы перед сделкой не оставалось вопросов.»

Он смотрел не на них, а на неё. На Кусанаги, которая всё ещё лежала на диване, обнажённая, испачканная, с холодными полосами высыхающей спермы на внутренней стороне бёдер. Его взгляд был взглядом инженера, оценивающего прочность материала.

Унижение достигло новой, немыслимой глубины. Она была не просто инструментом. Она была полигоном. Испытательным стендом.

«Встань, — приказал Громов. — И подойди сюда. К центру.»

Её тело подчинилось. Мышцы-приводы, перегруженные, отзывались тупой болью. Она встала с дивана. Кожаная обивка отлипла от её кожи с тихим, влажным звуком. Она сделала шаг. Другой. Её походка была неровной, шаткой. Совершенно не той, плавной и соблазнительной, что заложена в программе «Гаи».

Она остановилась посреди гостиной, на холодном паркете. Серый свет зари падал на неё из окна, подчёркивая каждый синяк, каждую каплю, каждый след.

Мужчины медленно окружили её. Не как охотники — как техники. Гризли снова дышал тяжело, возбуждение возвращалось к нему с лёгкостью животного. Молот стоял с каменным лицом, его руки были опущены по швам. Тихий держал планшет, но не смотрел в него. Он наблюдал. Фиксировал.

Громов остался в кресле. Он был режиссёром этого действа. «Гризли. Начни. Спереди.»

Гризли шагнул вперёд, не снимая брюк, лишь расстегнув их. Его руки схватили её за бёдра и подняли, как куклу. Она почувствовала, как её спина упирается в его грудь, а ноги беспомощно повисли в воздухе. Он вошёл в неё сразу, грубо, пользуясь остаточной влажностью и смазкой. Она вскрикнула — коротко, резко — и замолчала, впившись ногтями в его предплечья.

Её тело обхватило его, теплое и податливое, немедленно запуская цикл симуляции. Волна ложного удовольствия, острая и противная, ударила снизу вверх. Она закусила губу до крови. Медный привкус заполнил рот.

«Молот, — сказал Громов. — Сзади.»

Молот подошёл. Его движения были беззвучными. Он встал на колени позади них. Его руки обхватили её бёдра ниже рук Гризли, раздвинув её ещё шире. Она почувствовала прикосновение его члена к тому месту, которое ещё болело и пылало от недавнего вторжения.

Нет, — подумала она с кристальной, ледяной ясностью. Только не это. Не одновременно.

Он начал давить. Медленно. Неумолимо. Сопротивление было чудовищным. Боль разорвала её пополам, острая, яркая, белая. Она задыхалась. Воздух не шёл в лёгкие. Гризли, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, застонал от наслаждения и ускорил движения.

Она была растянута, заполнена, разорвана на части. Два ритма, грубый и методичный, диссонировали внутри неё, создавая какофонию боли и предательского физиологического отклика. Её голова упала на плечо Гризли, глаза широко открыты, слёзы текли по щекам беззвучным потоком.

«Связь, — прошептала она губами, которые не слушались. — Разорвать... связь...»

Но она не могла. Протокол наблюдения был жёстко вшит. И где-то в тёмной комнате оперативного штаба, на больших экранах, её команда видела это. Видела всё. Слышала каждый её подавленный стон, каждый хриплый вздох.

Тихий приблизился. Он не присоединился. Он подошёл сбоку, с планшетом в руке. Он поднял его, направив камеру на её лицо. Макросъёмка. Запись микровыражений. Биометрических сбоев.

«Посмотри на меня, — сказал он ровным, лишённым эмоций голосом.

Её веки дрогнули. Она попыталась отвести взгляд.

«Я приказал. Посмотри на меня.»

Её глаза, залитые слезами, медленно поднялись и встретились с его холодным, аналитическим взглядом. В этом взгляде не было ни жалости, ни похоти. Было лишь любопытство. Изучение реакции системы на экстремальную нагрузку.

«Интересно, — проговорил он, больше для себя, глядя на данные на экране. — Порог болевой симуляции явно занижен. Адаптация происходит, но с задержкой. Эмоциональная симуляция... прерывистая. Скачкообразная. Как будто две конфликтующие программы.»

Громов усмехнулся в своём кресле. «Дорогая игрушка, а глючит.»

Молот, работавший сзади с титаническим терпением, наконец достиг своего ритма. Его толчки стали глубже, жёстче, выбивая из неё остатки воздуха короткими, хриплыми выдохами. Гризли, чувствуя приближение, зарычал ей в ухо: «Давай, «Гая», кончай со мной! Покажи, как тебе нравится!»

И её тело, предательское, отзывчивое тело, не выдержало. Волна симулированного оргазма, чудовищная по силе, прокатилась снизу вверх, смывая на мгновение боль в море электрического огня. Она закричала. Длинно, бесконтрольно, пока голос не сорвался в хрип.

Гризли кончил с рёвом, вдавливая её в себя, заливая её изнутри новой порцией горячей жидкости. Через мгновение, синхронизировавшись с её судорогами, кончил и Молот. Его сдавленный выдох прозвучал у неё за спиной. Ещё одно заполнение, густое, в уже переполненное пространство.

Они отпустили её одновременно.

Она рухнула на паркет, как тряпичная кукла. Колени ударились об дерево. Она не почувствовала боли. Всё её существо было одним большим, пульсирующим нервом. Из неё вытекало. На пол, тонкими, тёплыми струйками.

Она лежала, свернувшись калачиком, трясясь. Истерическая дрожь била её изнутри. Зубы стучали. В ушах звенело.

Гризли, застёгиваясь, фыркнул. «Прочный, блять, аппарат. Выдержал.»

Молот молча отошёл к умывальнику в баре, чтобы помыть руки.

Тихий опустил планшет. «Данные собраны. Система функционирует на пределе, но целостность не нарушена. Рекомендую провести диагностику после сделки.»

Громов кивнул, удовлетворённо. Он поднялся с кресла, подошёл к ней и наклонился. Его тень упала на неё.

«Всё, красавица. Отдыхай. Ты своё отработала.» Он потыкал носком дорогого ботинка в её бедро. «До встречи вечером. Будут гости — нужно будет выглядеть презентабельно.»

Они стали расходиться. Гризли вышел на балкон покурить. Молот сел проверять оружие. Тихий ушёл в соседний кабинет с планшетом. Громов заговорил по телефону, отдавая распоряжения о подготовке сделки.

Её оставили одну. Лежать на полу в луже собственного унижения.

Дрожь постепенно стихла. Сменилась ледяной, абсолютной пустотой. Мысли, острые и ясные, как осколки стекла, стали складываться в узор. Время. Место. Количество человек. Слова «вечером», «гости», «презентабельно».

Она медленно, с нечеловеческим усилием, подняла голову. Её взгляд упал на пистолет Молота, лежащий на журнальном столике в разобранном виде. На магазин рядом. На патроны, рассыпанные, как серебряные зёрна.

Она снова опустила голову на паркет. Холодный, гладкий. Реальность.

Внутри, под грудой растоптанной гордости и ошмётков ярости, что-то щёлкнуло. Не сломалось. Встало на место.

Она закрыла глаза. И начала ждать. И слушать.

Её слух, ещё один гиперреалистичный модуль, улавливал всё. Скрип кожаного ремня, когда Громов поправлял брюки. Мягкий щелчок зажигалки на балконе — Гризли курил. Шуршание ткани, когда Молот вытирал руки полотенцем у бара. И голоса. В первую очередь — голоса.

«Волков подтвердил, — говорил Громов в телефон, отойдя к окну. Его голос был низким, уверенным, голосом человека, привыкшего, что его слушают. — Фуры будут у пирса сорок два к пяти тридцать. Разгрузка — строго с шести. Полчаса на проверку товара, полчаса на обмен. К семи мы должны быть чисты.»

Пирс 42. 06:00. Данные, ради которых она здесь. Они отпечатались в её сознании, как выжженные клейма. Время и место. Её миссия ещё не провалена. Это была единственная мысль, за которую можно было ухватиться, тонкая стальная нить в кромешной тьме.

«А «гости»? — спросил Молот. Он не смотрел на Громова, собирая свой пистолет. Его пальцы, толстые и цепкие, двигались с пугающей скоростью и точностью. Защёлкнул затвор, вставил магазин, дослал патрон в патронник. Весь процесс занял меньше десяти секунд. — Сколько их будет?»

«Семёнов везёт двоих своих проверенных людей. Плюс он сам. И переводчик. Пять человек с их стороны. С нашей — мы трое. Тихий будет на периметре с наблюдателями.» Громов положил телефон на стол, потянулся. «Так что, Артём, не волнуйся. Численный перевес наш.»

Гризли, вернувшись с балкона, пахнущий холодом и табаком, хмыкнул. «А после сделки? Эта штука — он кивнул в её сторону, не глядя, — явно глючит. Тихий говорил.»

Из кабинета вышел Тихий, без планшета. Его лицо было бесстрастным экраном. «Не глючит. Она демонстрирует аномалии в адаптивных протоколах. Эмоциональная симуляция показывает признаки внутреннего конфликта. Как будто базовые поведенческие скрипты пытаются перезаписаться в реальном времени.» Он остановился, глядя на её неподвижную фигуру на полу. «После завершения транзакции требуется полная диагностика и, вероятно, откат к заводским настройкам. Стирание пользовательских данных.»

Стирание. Полный сброс. Для неё это означало смерть. Её сознание, вшитое поверх убитой личности андроида, будет стёрто как ошибка. Как вирус.

Внутри, под рёбрами из титанового сплава, которые сейчас ощущались как хрупкие прутья, что-то холодное и тяжёлое развернулось. Страх. Чистый, животный страх киборга перед небытием. Она подавила его, вдавила глубже, под лёд ярости. Страх был роскошью. У неё не было на него времени.

«Жалко, — сказал Громов, и в его голосе прозвучала неподдельная досада. Он подошёл к бару, налил себе коньяку. — Такая модель. Реакции... почти живые. Редкая вещь.»

«Именно «почти» и является проблемой, — парировал Тихий. — Для гарантированной надёжности система должна быть предсказуемой. Эти всплески, эти слёзы...» Он помедлил. «Это неэффективно. Рискованно.»

Молот встал, засунул пистолет за пояс. «До вечера далеко. Что с ней делать?»

«Ничего, — ответил Громов, делая глоток. — Пусть лежит. Заряжается. К вечеру должна выглядеть безупречно. Чисто, свежо. Никаких следов.» Он обвёл взглядом комнату, его взгляд скользнул по ней, как по мебели. «Приберите здесь. И проветрите. Запах стоит.»

Они задвигались. Гризли открыл окно на балконе шире, впуская ледяную струю утреннего воздуха. Молот поднял с пола смятое полотенце, бросил его в корзину у бара. Тихий вернулся в кабинет. Громов сел в кресло, уставившись в потолок, обдумывая детали.

Она оставалась неподвижной. Её тело, наконец, начало отдавать отчёт о повреждениях. Не боль — программные ограничители притупили её до фонового гула, — но последствия. Внутренние датчики передавали тихие, тревожные сигналы. Микроразрывы в симуляционных мышечных волокнах. Перегрев в узлах сенсорной обработки в тазу и грудной клетке. Запас энергии упал до 34%. Она была изношена, как автомобиль после гонки по бездорожью.

И была грязной. Липкой. На бёдрах, на животе засохли пятна. Внутри... она не позволяла себе думать о том, что внутри. Её собственная, симулированная влажность смешалась с ними. Физиология этого тела требовала очистки. Ухода. Унижение было многослойным, как луковица: под слоем насилия лежал слой отвращения к собственной физической реальности.

Она сосредоточилась на пистолете. Вернее, на том, что от него осталось. Молот, закончив, оставил на столике не только собранное оружие, но и запасной магазин. И горсть патронов, рассыпанных рядом. Он был уверен в себе. Слишком уверен, чтобы убирать боеприпасы подальше от «вещи» на полу.

Расстояние. От её вытянутой руки до края столика — примерно три метра. Ползком, если двигаться по дуге, используя диван как укрытие — четыре. В поле зрения Громова, который сидел полубоком. Гризли стоял у окна, спиной. Молот вышел в коридор, судя по звуку шагов. Тихий — за закрытой дверью кабинета.

Мысли выстраивались в чёткий, безэмоциональный алгоритм. Цель: вооружиться. Ограничения: физическая слабость, наблюдение, время. Вероятность успеха при немедленной попытке: 11%. Неприемлемо.

Нужно было ждать. Дождаться, когда их внимание ослабнет. Когда они уснут или углубятся в подготовку. Рассвет уже окрашивал шторы в грязно-серый цвет. У них впереди долгий день ожидания. У неё — долгий день лежания на холодном полу и планирования.

«Григорий, — позвал Громов, не поворачивая головы. — Съездишь к Волкову? Пусть покажет образцы ещё раз. Фото и видео. Хочу лично убедиться, что это не палёное железо.»

Гризли кряхнул. «Сейчас?»

«Сейчас. И возьми Молота. Пусть оценит упаковку, маркировку. Он в этом собаку съел.»

Шаги. Приглушённый разговор. Спустя минуту хлопнула входная дверь. В люксе стало тише. Остались двое: Громов и Тихий за стеной.

Риск снизился. Вероятность возросла до 23%. Всё ещё низко. Слишком низко.

Громов вздохнул, встал, прошёлся по комнате. Его тень снова скользнула по ней. Он остановился рядом, глядя вниз. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на бёдрах. Не похотливый сейчас. Созерцательный. Как человек смотрит на купленную, но сломавшуюся дорогую вещь.

«Жалко, — повторил он шёпотом.

Потом его шаги удалились. Он прошёл в спальню, дверь приоткрылась, захлопнулась не до конца. Послышался звук падающей на кровать тела. Ещё один вздох, на этот раз усталый.

Тишина. Густая, звенящая. Прерываемая только далёким гулом города за окном и тиканьем настенных часов в кабинете Тихого.

Вероятность: 41%.

Её пальцы, лежащие на паркете, дрогнули. Не от страха. От команды. Она отправила импульс в кисть, заставила указательный палец согнуться, потом выпрямиться. Движение было плавным. Без задержки. Хорошо.

Она начала с малого. Микроскопические тесты. Поворот головы на миллиметр. Напряжение мышцы бедра без видимого движения. Сенсоры отзывались. Двигательные функции, несмотря на повреждения, были в норме. Тело слушалось. Оно было её тюрьмой, но тюрьма эта пока не рушилась.

Она сфокусировалась на дыхании. Андроид дышал, имитируя ритм живого организма. Она замедлила его. Сделала едва уловимым. Грудная клетка почти не поднималась. Она становилась частью интерьера. Нейтральным фоном. Невидимой.

Из кабинета донёсся мягкий щелчок клавиатуры. Тихий работал. Он был фактором неизвестности. Самый опасный. Самый внимательный.

Но у него была своя слабость. Гиперфокус. Он погружался в данные, отключаясь от внешнего мира. Его можно было использовать.

Она ждала. Минуту. Пять. Десять.

Затем, движением, медленным как рост травы, она согнула ногу в колене. Подтянула её ближе к туловищу. Паркет был холодным под коленной чашечкой. Ни звука.

Ещё движение. Разворот на бок. Боль, приглушённая, но обширная, пронзила таз. Она замерла, слушая. Из спальни — ровное, тяжёлое дыхание. Громов заснул. Из кабинета — непрерывный, монотонный стук клавиш.

Она открыла глаза. Её взгляд упал на столик. На серебряные цилиндры патронов, блестящие в тусклом свете. Расстояние сократилось до двух с половиной метров.

Она поползла. Не отрывая тела от пола, используя предплечья и согнутые ноги для толчка. Как гусеница. Медленно. Непрерывно. Её кожа, чувствительная, сама по себе была сенсором, улавливающим каждую неровность паркета, каждую пылинку.

Полметра. Метр. Она оказалась за спинкой дивана. Теперь её не было видно со стороны спальни. Из кабинета, если бы Тихий вышел, он бы увидел сразу.

Остановка. Прислушаться. Стук клавиш не прерывался.

Ещё метр. Её рука вытянулась. Кончики пальцев коснулись ножки столика. Холодный металл.

И тут в кабинете стихли клавиши.

Она замерла, превратившись в статую. Кровь — нет, охлаждающая жидкость — гудела в её висках. Всё её существо сжалось в точку острого внимания.

Послышались шаги. Не к двери. Внутри комнаты. Потом звук наливаемой воды. Тихий пил. Пауза. Затем — снова шаги, но теперь обратно к столу. Стул скрипнул. И снова — мерный, гипнотический стук клавиш.

Выдох, которого не было. Она подняла голову ровно настолько, чтобы видеть край столика. Её руда скользнула по паркету, обогнула ножку. Пальцы нащупали сначала гладкий металл магазина. Потом — ребристый корпус патрона.

Один. Она зажала его в кулаке, прижала к ладони. Холодный, тяжёлый, реальный. Второй. Третий. Она собирала их по одному, с хирургической точностью, не производя ни единого звона.

Пять патронов. Магазин на десять. Половина боезапаса. Достаточно.

Она отползла назад, к своему месту у стены, двигаясь теперь быстрее, с новой целью. Спрятать добычу. Её взгляд метнулся по комнате. Ковёр с высоким ворсом у дивана. Щель между плинтусом и паркетом. Слишком очевидно.

И тогда она увидела его. Тот самый смятый, влажный от её слёз и ещё чего-то платок, который Громов использовал в самом начале. Он валялся под креслом, в тени, скомканный в грязный шарик.

Идеально.

Она доползла, схватила платок. Шёлк скользнул в пальцах. Быстрым, ловким движением, которому её научили не на курсах пилотирования андроидов, а на занятиях по скрытному перемещению в городских условиях, она завернула патроны в ткань, сделала тугой узел. Получился небольшой, тяжёлый свёрток.

Осталось спрятать. Она приподнялась на локте, заглянула под диван. Пыль, тень. Достаточно места. Лёгким толчком она закатила свёрток вглубь, под самый центр, где его не было видно, даже если наклониться.

Готово.

Она перекатилась на спину, приняв исходную позу. Руки вдоль тела. Глаза закрыты. Дыхание ровное, имитирующее сон.

Внутри, там, где раньше бушевала ярость и стыд, теперь царила ледяная тишина. Тишина перед боем. У неё было оружие. Вернее, семена оружия. И время. И ясная, простая цель: дожить до вечера. До «гостей». До момента, когда все они соберутся в одной комнате, уверенные в своей победе, в своей силе, в своей власти над безмолвной, красивой вещью.

И тогда вещь заговорит. На языке свинца и огня.

Снаружи послышался звук ключа в замке. Шаги. Гризли и Молот вернулись. В комнате снова стало шумно, пахнуть холодом и бензином.

Мотоко Кусанаги лежала неподвижно. И ждала. Теперь — с терпением хищника.

Она лежала неподвижно, слушая. Шаги Гризли и Молота тяжёлые, уверенные, разносятся по гостиной. Они не смотрят на неё. Она — мебель. Использованная и забытая.

— Всё на месте? — голос Гризли, низкий, с хрипотцой.

— Машина внизу. Пакеты перегрузили. — Это Молот. Он ближе. Его шаги направляются к журнальному столику. Пауза. — Чёрт. Патронов меньше.

Кусанаги не дышит. Её процессоры замирают на такт.

— Сколько? — Гризли подходит.

— Пять штук. Было десять. — Звяканье металла. Молот перебирает оставшиеся патроны. — Ты брал?

— Нафига мне твои патроны? У меня свой ствол.

— Может, Громов?

— Спит, как убитый. Да и не его калибр.

Тишина. Напряжённая, густая. Кусанаги чувствует их взгляды, скользящие по комнате. По полу. По ней.

— Может, эта штука? — Молот кивает в её сторону. — Зацепила, уронила куда-то под мебель?

— Она без сознания. Программа сна после цикла обслуживания. В спецификациях читал. — Гризли фыркает. — Ладно, забей. Патроны — ерунда. К вечеру будет новое железо. Лучше подумай, как будешь развлекаться.

Шаги отдаляются. Напряжение в её корпусе чуть спадает. Не обнаружили. Пока.

— Насчёт развлечений, — говорит Молот, и в его голосе появляется та же гнусавая, весёлая интонация, что была ночью. — Я думаю, сегодня надо по полной. Раз уж «гости» такие важные.

— А то. Сам Борода едет. И Волков с ним. — Гризли хрустнул костяшками пальцев. — Надо чтобы всё было на уровне. И чтоб им запомнилось.

Кусанаги слушает, и ледяная тишина внутри неё начинает вибрировать новой, чёткой нотой. Информация. Имена. План.

— Значит, так, — Молот опускается в кресло, пружины скрипят. — После деловых переговоров, часов в девять, поднимаемся все сюда. Громов покажет образцы на планшете, Тихий — отчёт по каналам. А потом... — Он делает театральную паузу. — Потом презентация нашего нового «актива». Гаи-7.

— Им понравится, — усмехается Гризли. — У Бороды старые замашки. Любит он такое... живое. А Волков — тот вообще ценитель редкостей. Говорят, у него коллекция.

— Вот и покажем ему редкость. — Молот щёлкает затвором своего пистолета, собирая его. Звук сухой, металлический. — Все вместе. Чтобы прочувствовали все функции. Чтобы эта кукла тут под нами завелась, как вчера. Со всеми этими... звуками.

Её внутренности, эти симуляторы внутренних органов, сжимаются в ледяной ком. «Все вместе». Борода. Волков. Громов. Гризли. Молот. Пятеро. Вечер. Презентация.

— А если сломается? — спрашивает Гризли, и в его тоне нет заботы, только практичный интерес. — Ресурс-то не бесконечный.

— Докупаем новую. Главное — эффект. Чтобы партнёры поняли, с кем имеют дело. Что мы можем всё. Оружие, наркота, развлечения под ключ. Полный сервис.

Они смеются. Грубо, громко. Этот смех режет её аудиосенсоры, как тупое лезвие.

Кусанаги лежит, и её разум, отточенный для тактического анализа, уже строит схемы. Время: до девяти вечера. Место: эта комната. Цели: пятеро вооружённых мужчин. Её актив: пять патронов калибра 9 мм, спрятанных под диваном. И тело. Это хрупкое, предательское тело.

Она начинает сканирование. Внутренняя диагностика, которую она не решалась запустить раньше, чтобы не спровоцировать сенсорный шум. Повреждения: микротрещины в каркасе таза, перегрев основных сервоприводов в бёдрах и плечах, уровень симулирующих жидкостей на 67%. Запас энергии: 41%. До критического уровня далеко. Тело выдержит. Должно выдержать.

Но это не главное. Главное — управление. Вчера она была застигнута врасплох, подавлена шоком от нового корпуса, лавиной несанкционированных сенсорных откликов. Теперь шока нет. Есть враг. Есть поле боя. И есть её воля.

Она концентрируется на левой руке. Посылает команду: сжать кулак. Мышцы-приводы отвечают с привычной задержкой в 0.3 секунды. Плавно. Слишком плавно для удара. Она меняет параметры в базовом драйвере, залезая в низкоуровневые настройки, которые не были заблокированы. Уменьшает плавность хода. Увеличивает резкость реакции.

Повторяет команду. Кулак сжимается быстрее. Жёстче. Хорошо.

Она переносит внимание на ноги. На мышцы бёдер. Команда: напряжение без движения. Приводы гудят, принимая нагрузку. Запас прочности низкий, но для одного резкого выброса — достаточно. Она не будет бежать. Ей нужно будет сделать один шаг. Всего один. Но идеальный.

Из кабинета выходит Тихий. Его шаги бесшумны, но её сенсоры улавливают лёгкую вибрацию пола.

— Что по каналам? — бросает Гризли, не оборачиваясь.

— Чисто. Полиция сосредоточена на районе порта. У нас окно до полуночи. — Голос Тихого ровный, без эмоций. Он останавливается. Кусанаги чувствует его взгляд на своей спине. Холодный, изучающий. — Она всё ещё в режиме сна?

— Должна быть. А что?

— Смотрю на показания. Фоновая нейроактивность повышена. Нехарактерно для стандартного цикла.

Лёд пронзает её цифровое сознание. Он мониторит её. Конечно. Он техник. Он подключил её к своему планшету для диагностики после инцидента с трансляцией.

— Глюки, — отмахивается Молот. — Нагрели её вчера знатно. Пусть отходит.

— Возможно, — соглашается Тихий, но его взгляд не отводится. — Я запущу углублённую диагностику перед встречей. Чтобы не подвела во время презентации.

— Дело говоришь, — кивает Гризли. — Сделай. Всё должно быть идеально.

Шаги Тихого удаляются обратно в кабинет. Дверь закрывается не до конца.

У неё есть время. До углублённой диагностики. Она должна быть готова. Должна уметь контролировать не только движение, но и фоновые процессы. Симуляцию дыхания, пульса, температуры кожи. Всё, что выдаст её бодрствование.

Она углубляется в настройки. Находит панель управления вегетативными функциями. Вчера они были для неё источником позора — предательское покраснение кожи, учащённое «дыхание», выброс смазки. Теперь это инструменты. Их нужно обуздать. Положить на нулевую отметку и держать, пока не понадобится.

Одна за другой, она выключает автоматические реакции. Отключает терморегуляцию кожи. Фиксирует частоту дыхания на минимальном, едва заметном уровне. Блокирует все эндокринные симуляторы. Её тело, физически, становится холоднее. Неподвижнее. Ближе к машине.

И только тогда она разрешает себе мысленно коснуться самого страшного. Того, что произойдёт вечером. «Презентация». Пятеро мужчин. Её тело, выставленное как образец. Использованное. Публично.

Ярость, чёрная и бездонная, поднимается из того места, где когда-то был желудок. Она даёт ей подняться. Смотрит на неё. А потом берёт и кладёт рядом с патронами под диваном. Про запас. Это тоже будет топливо.

План кристаллизуется, жёсткий и ясный. Она не будет сопротивляться. Не до времени. Она примет это. Всё. Каждое прикосновение. Каждый унизительный момент. Она будет той идеальной, отзывчивой куклой, которой они ждут. Она заставит это тело работать, как швейцарские часы. Выдавать все запрограммированные реакции. Стоны. Судороги. Симулированные спазмы удовольствия.

Потому что в этот момент они будут уязвимы. Все вместе. Расслабленные. Уверенные в своей власти. Их оружие будет лежать на столиках, в кобурах, на спинках диванов. Их внимание будет приковано к ней. К её телу.

А её внимание будет приковано к дивану. К тому месту, где лежит свёрток. И к первому, кто окажется ближе всего к нему, когда прозвучит её команда.

Шум из спальни. Громов проснулся. Тяжёлые шаги, кашель.

— Чего тут у вас? — его голос хриплый от сна.

— Планы строим на вечер, — отвечает Гризли. — Будешь участвовать?

Громов выходит в гостиную. Его взгляд скользит по ней, лежащей на полу. В его глазах нет ни отвращения, ни интереса. Есть привычное право собственности.

— А то, — бормочет он. — Надо же партнёрам гостеприимство показать. Пусть знают, с кем имеют дело.

Он подходит ближе. Останавливается в метре от её головы. Смотрит сверху вниз.

Кусанаги лежит, изображая сон. Её веки не дрогнут. Дыхание ровное. Но внутри всё сжимается в стальную пружину.

— Только смотрите, не испортите, — говорит Громов, обращаясь к другим. — Модель дорогая. После можем ещё кому-нибудь продать.

— Не испортим, — смеётся Молот. — Мы же аккуратные.

Громов фыркает, поворачивается и идёт к мини-бару. Лёд звенит о стекло.

Они продолжают говорить. Об оружии. О маршрутах. О деньгах. Она лежит и впитывает каждое слово. Каждое имя. Каждую деталь. Это её карта. Карта поля боя, которое раскинется здесь через несколько часов.

Свет за окном становится ярче. Грязно-серый рассвет переходит в мутный дневной свет. В комнате пахнет спиртом, табаком и мужским потом.

И Мотоко Кусанаги, майор Секции 9, закалённый солдат, лежит в центре этого ада в обличье хрупкой куклы. Она не спит. Она целится.

Внутренний интерфейс андроида, обычно тихий фон, пронзает резкий, настойчивый сигнал. Приоритетное сообщение из штаба. Канал связи, который она считала заблокированным после вчерашнего инцидента с трансляцией, прорвался сквозь локальные помехи. Текст горит в углу её цифрового зрения, холодный и безличный: «Секция 9 — Кусанаги. Немедленный отчёт о статусе операции. Подтвердите приём.»

Паника — чистая, животная — на миллисекунду выжигает все логические цепи. Они видят. Они слышат. Сейчас. Пока она лежит здесь голая, пока эти мужчины говорят о том, как будут её использовать.

Но паника — это роскошь, которую её настоящее тело может себе позволить. Это тело — нет. Она душит импульс, заковывает его в лед. Её физическая оболочка не дрогнула. Дыхание осталось ровным, притворно-сонным. Внутри же она молниеносно сканирует канал. Это не голосовая связь. Только текст. Узкополосный, шифрованный пакет. Они не слышат происходящее. Они лишь требуют ответа.

Игнорировать — значит вызвать подозрения в штабе. Они могут предпринять что-то глупое, рискованное. Ответить — значит отвлечь драгоценные вычислительные ресурсы, создать цифровой след, который Тихий может обнаружить при своей «углублённой диагностике». И как ответить? Что написать? Правду? «Нахожусь в теле секс-андроида. Ожидаю группового изнасилования в рамках поддержания легенды. Продолжаю наблюдение.»

Ярость, та самая, чёрная и бездонная, шевельнулась рядом с воображаемыми патронами под диваном. Она взяла щепотку. Подожгла ею холодный расчёт.

Её ментальный фокус разделился. Большая часть осталась с комнатой: с шагами Громова у мини-бара, с запахом табака от Гризли, с металлическим стуком деталей пистолета Молота. Меньшая, острая как бритва, ушла в интерфейс. Она сформировала ответ, сжатый до предела: «На месте. Наблюдение. Канал нестабилен. Отчёт по факту.» Отправила.

Сигнал ушёл. Наступила тишина. Не на три секунды. На пятнадцать.

А потом интерфейс вспыхнул снова. Новое сообщение. От Бато. Узнаваемый даже в текстовом формате грубый, прямой стиль: «Мотоко. Что за хрень? Данные вчерашние... обрывочные. Ты в порядке?»

Эти слова — «Ты в порядке?» — ударили сильнее, чем любые приказы. Они пробили стальную оболочку контроля и ткнулись в живое, униженное нутро. Вчерашние данные. Обрывочные. Они видели фрагменты. Слышали обрывки. Догадываются.

Её пальцы — не её пальцы, идеальные, с мягкими подушечками — непроизвольно дёрнулись на полу. Микроскопическое движение. Но её тело было теперь её врагом. Автономная система терморегуляции, которую она только что заблокировала, дала сбой от внутреннего стресса. Волна искусственного тепла хлынула от центра грудного блока к периферии. Кожа на её бёдрах, животе, груди покраснела. Лёгкий, но заметный розовый румянец, имитирующий стыд или возбуждение.

— Эй, гляньте, — раздался голос Молота. Он перестал собирать пистолет. — Кукла-то розовеет. Во сне, что ли, возбуждается?

Взгляд Гризли скользнул по ней. Заинтересованный. — Функция такая. Реакция на присутствие мужчин. Рекламная фишка.

— Ну надо же, — фыркнул Громов, отхлёбывая виски. — Даже спящая работает.

Кусанаги лежала, сжимая ментальные тиски. Она заставляла тепло уходить, откачивала его, перенаправляла в нечувствительные сервисные узлы. Румянец стал спадать. Медленно. Слишком медленно.

А в интерфейсе мигал курсор, ожидая ответа Бато. Каждая секунда молчания кричала. Она набрала слова, каждое — как пуля, которую приходилось вытаскивать из собственной плоти: «Оперативный статус: стабилен. Не выходить на связь. Это приказ. Кусанаги.»

Отправила. И сразу же, прежде чем прийти новый ответ, наложила на входящий канал сложный фильтр. Она не могла его закрыть — это выдало бы её активность. Но она могла сделать так, чтобы сообщения приходили с задержкой, буферизовались, требовали ручного запроса на получение. У неё не было времени на угрызения совести или объяснения. У неё было поле боя, которое начиналось здесь, на этом холодном полу.

Шаги. Тяжёлые, неторопливые. Громов отошёл от бара и приблизился. Он остановился так, что его ботинки оказались в сантиметрах от её разбросанных волос. Она видела их через ресницы — дорогие, из матовой кожи, с каплями уличной грязи на носках.

— А диагностику когда, Тихий? — бросил Громов в сторону приоткрытой двери кабинета.

— Час, — донёсся оттуда ровный голос. — Завершаю настройку оборудования.

— Час, — повторил Громов, размышляя. Его взгляд был прикован к её телу. Не как к человеку. Как к механизму, который скоро будут испытывать. — Ладно. Раз уж она и так проявляет активность... Давайте проверим отзывчивость. Перед встречей надо быть уверенными в качестве товара.

Лёд в её сознании сменился абсолютным, беззвучным вакуумом. Это было оно. Не вечерняя «презентация». Пробный запуск. Сейчас.

Гризли отложил сигарету. Молот с щелчком вставил магазин в пистолет, но не стал его досылать в паз, положил оружие на столик. Они обменялись взглядами. Не возбуждёнными, а деловыми. Они встали, окружили её.

— Поднимай, — сказал Громов.

Гризли наклонился. Его большие, волосатые руки скользнули под её спину и колени. Прикосновение было грубым, без намёка на нежность, просто функциональный захват. Датчики на её коже взорвались шквалом информации: давление, текстура кожи, температура пальцев. Она позволила телу обмякнуть, как у спящего андроида. Голова откинулась назад, волосы коснулись пола.

Он поднял её. Она была лёгкой. Хрупкой. Он отнёс её к широкому кожаному дивану и бросил на него, не как человека, а как вещь. Её спина мягко ударилась о прохладную кожу.

Теперь она лежала на диване, а они стояли вокруг, взирая сверху вниз. Три силуэта, заслоняющие мутный дневной свет из окна.

— Включай, — приказал Громов.

Молот потянулся к её левому виску, где был почти незаметный порт для сервисного доступа. Щёлкнул невидимым переключателем. В её восприятии мир на мгновение погас, а потом зажёгся снова, но иначе. Были задействованы первичные протоколы. Система приветствия, предназначенная для владельца.

Она заставила свои глаза открыться. Медленно, томно, как предписывало руководство. Фокус был рассеянным, неосмысленным. Она уставилась в потолок, имитируя ожидание команды.

— Сядь, — сказал Гризли.

Она выполнила. Движение было плавным, неестественно грациозным. Села на край дивана, поставила ступни на пол. Руки сложила на голых коленях. Позвоночник выпрямился, грудь приподнялась. Поза полной, покорной доступности.

Молот свистнул. — Выглядит... качественно.

Громов присел перед ней на корточки. Его лицо оказалось на одном уровне с её лицом. Он пах алкоголем и потом. Он изучал её глаза. — Отклик на голос есть. Распознавание лиц. Отлично. Теперь... покажи базовые функции.

Это была не команда для неё. Это была команда для встроенной операционной системы. И у неё не было выбора, кроме как её выполнить. Она не могла отказать, не раскрыв себя.

Её тело начало двигаться само. Запрограммированная демонстрация. Её голова наклонилась в сторону, обнажая шею — классический жест подчинения. Правая рука поднялась, ладонь мягко легла на свою же грудь, пальцы слегка сжали плоть. Одновременно губы приоткрылись, и из горла вырвался тихий, постановочный вздох. Не стон. Предвестник стона.

Унижение было таким острым, таким личным, что оно перестало быть физическим. Оно стало экзистенциальным. Её воля была пассажиром в машине, которая сама себя предлагала.

— Хорошо, — пробормотал Громов, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного интереса. Низкое, тёмное любопытство. — А реакция на прикосновение пользователя?

Он не стал ждать ответа системы. Он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. От скулы к подбородку.

Кожа андроида отозвалась мгновенно. Мурашки. Лёгкая дрожь. Искусственный прилив крови к поверхности, снова тот предательский румянец. Её веки сами собой прикрылись. Ещё один запрограммированный отклик — «наслаждение от простого касания».

— Чёрт, — тихо выдохнул Молот, наблюдая. — Прямо как живая.

Громов убрал руку. Его глаза блестели. — Так. Проверим отзывчивость на более... прямые стимулы. Гризли.

Тот, кто стоял сзади, шагнул вперёд. Его тень накрыла её. Он взял её за плечи и без усилия развернул на диване, положив на спину. Потом его руки обхватили её бёдра и раздвинули их. Широко. Бесцеремонно. Холодный воздух комнаты коснулся самой интимной части этого чужого, предательского тела.

Кусанаги смотрела в потолок. Внутри неё кричало всё. Но её лицо оставалось расслабленным, с лёгкой, ожидающей улыбкой. Её тело не сопротивлялось. Оно было мягким, податливым.

Громов снова присел. Он смотрел туда, куда её только что обнажили. — Активируй тактильный отклик полной готовности, — скомандовал он системе.

И её тело повиновалось.

Она почувствовала, как внутри всё меняется. Мягкие ткани симулировали приток крови, набухание. Смазочные каналы, которые она заблокировала всего час назад, были насильно открыты внешней командой. Тёплая, скользкая влага выступила наружу. Запах — лёгкий, сладковатый, искусственный, но неотличимый от настоящего — повис в воздухе между ними.

Гризли хрипло рассмеялся. — Работает как часы.

Громов кивнул, удовлетворённый. Он поднял взгляд на её лицо. — А звуковое сопровождение? Реакция на проникновение?

— Должна быть, — сказал Молот, уже снимая ремень. — В спецификациях читал. Полный набор. От первого касания до... завершения.

Громов встал. Он посмотрел на Гризли, потом на Молота. Деловой, оценивающий взгляд. — Ладно. Хватит предварительного. Проверим в действии. Кто первый?

Молот шагнул вперёз, расстёгивая ширинку. — Я. Я её вчера не пробовал.

В её заблокированном, отдалённом канале связи, должно быть, пришло новое сообщение. Она его не видела. Она видела только Молота, приближающегося к дивану. Видела его возбуждение, уже очевидное сквозь ткань брюк. Слышала его тяжёлое дыхание.

Он встал на колени между её раздвинутых ног. Его руки грубо легли на её бёдра, прижимая их к дивану. Он не смотрел ей в глаза. Он смотрел туда, куда был нацелен.

Кусанаги перевела взгляд на потолок. На безупречную белую штукатурку. Она мысленно пошла туда. Стала этой штукатуркой. Холодной. Немой. Неодушевлённой.

Но её тело было одушевлённым. Оно дышало. Оно было готово. Оно ждало.

Молот направил себя. Жёстко. Нетерпеливо. И вошёл.

Даже будучи готовой, она ощутила это как удар. Давление. Растяжение. Физический факт вторжения. Система тактильной обратной связи, работающая на максимуме, преобразовала этот факт в шквал данных: температура, трение, глубина, ритм.

А потом включились программы симуляции. Волна искусственного удовольствия, сгенерированного не в мозгу, а в процессоре, прокатилась от точки входа по всему телу. Мышцы её живота сжались. Из её горла, помимо её воли, вырвался долгий, низкий стон. Идеально модулированный. Полный мнимого наслаждения.

— О-хо, — прохрипел Молот, начав двигаться. — Вот это да. Слушайте, как заводится.

Громов и Гризли наблюдали. У Громова в руке снова появился стакан. Гризли закурил.

Кусанаги лежала и смотрела в потолок. Она стала штукатуркой. Она стала диваном. Она стала полом. Она была всем в этой комнате, кроме этого тела, которое стонало, которое двигалось навстречу толчкам, которое предавало её с каждым идеально сыгранным спазмом.

А в углу её цифрового зрения, за плотным фильтром, настойчиво мигал значок непрочитанного сообщения. Из другого мира. Который сейчас не имел никакого значения.

В углу её цифрового зрения, поверх образа белого потолка, всплыло окно. Ярко-красная рамка. Приоритетное сообщение из штаба. Текст был сухим, безличным: «Секция 9 — Кусанаги. Запрос статуса. Подтвердите наблюдение. Отчёт о перемещениях цели.»

Оно висело там, навязчивое, требуя внимания, в то время как Молот грубо вгонял себя в неё, а его руки впивались в её бёдра. Время замедлилось. Каждый толчок стал отдельным, мучительным тактом. Она могла проигнорировать запрос. Но игнорирование приоритетного канала вызовет подозрения. Могут отправить подкрепление. Сорвут всё.

Мысленная команда. Холодная, чёткая. Открыть канал для текстового ответа.

Окно развернулось. Курсор мигал в пустом поле. Ей нужно было печатать. Системой управления жестами она не владела. Пришлось задействовать чистейший нейроинтерфейс, сконцентрироваться на формировании букв в уме, отсекая всё остальное. Отсекая тело.

«Наблюдение установлено. Цель на месте. Трое подозреваемых: Громов, Гризли, Молот. Ведут переговоры.» Её внутренний голос был стальным. Пальцы — воображаемые, не существующие в этой мягкой плоти — выстукивали слова в пустоте.

Толчок Молота стал глубже, резче. Он наклонился над ней, его пот капал ей на грудь. — О, вот так, — прохрипел он. — Зажалась... Чувствуется.

Искусственная спастическая волна прокатилась по её низу живота, симулируя внутренний спазм от «правильного» воздействия. Её собственное, настоящее тело, где-то далеко в бронированном фургоне, могло бы даже не дрогнуть от такого. Здесь же мышцы сжались в идеально синхронизированной имитации экстаза. Из её горла вырвался ещё один стон, на октаву выше, прерывистый.

Гризли фыркнул, выпуская дым. — Реагирует на слова, бля. Интерактивная.

Кусанаги игнорировала их. Весь её мир сузился до красного окна и ритма, который угрожал разрушить любую концентрацию. Она продолжила мысленный ввод. «Обстановка стабильная. Ожидаю развития. Держу ухо востро.»

Новый толчок. Жёсткий, почти болезненный, даже через фильтр искусственного удовольствия. Её бёдра приподнялись навстречу, следуя программированию «активного партнёра». Предательство на клеточном уровне. Курсор в сообщении дернулся, буквы поплыли.

«Держу ухо востро», — отправила она, не проверив орфографию.

Ответ пришёл мгновенно. Бато. «Уточните детали переговоров. Есть ли упоминание места, времени, номенклатуры? Требуется аудио- или визуальная фиксация.»

Аудио. Визуальная фиксация. Сейчас. Пока её трахают на диване. Пока её идеальная, чужая грудь вздымается в такт этим толчкам. Ярость, чёрная и густая, как мазут, поднялась у неё в горле. Она чуть не подавилась ею. Чуть не позволила ей вырваться наружу не криком, а молчанием, которое раскроет её.

Молот ускорился. Его дыхание стало хриплым, рваным. Он был близко. Его пальцы впились в её кожу так, что должны были остаться синяки. На силиконовой коже. Которой не положено оставлять синяков.

— Кончай уже, — буркнул Громов, делая глоток. — Не один тут.

«Работаю над получением информации, — отстучала она в пустоту. — Канал наблюдения временно ограничен. Помехи.» Помехи. Это он. Его тело. Его движение. Звук шлёпающей кожи, её собственные постановочные вздохи, которые теперь заполняли комнату.

— А... ах! — её голос выдал особенно громкий, вибрирующий стон. Программа, реагируя на учащение ритма и увеличение давления, запустила протокол симуляции кульминации. Внутри всё сжалось, затрепетало. Волны ложного удовольствия, сгенерированные алгоритмом, ударили по её сенсорному восприятию. Это не было чувством. Это был поток чистых, нефильтрованных данных об удовольствии, впрыснутый прямо в её сознание.

Её глаза закатились. Ненадолго. Непроизвольно. Она увидела потолок расплывчатым. Красное окно сообщения поплыло.

Молот издал низкий, победный рёв и вогнал себя в неё в последний, глубокий раз. Она почувствовала толчок, тепло, пульсацию. Система тактильной обратной связи донесла всё. Каждую деталь.

Он замер, тяжело дыша, потом вытащил себя и отполз на коленях назад, опускаясь на ковёр. — Чёрт... — выдохнул он, вытирая лоб. — Вот это аппарат.

Кусанаги лежала. Её тело продолжало мелко дрожать, имитируя послекотитальные конвульсии. Влага, тёплая и липкая, вытекала из неё на кожу дивана. Запах смешался с запахом сигарет и алкоголя.

А красное окно всё мигало. Бато ждал ответа. «Помехи» — это было недостаточно.

Громов поставил стакан. — Ну? Как оценка?

— Реализм — максимальный, — отдышавшись, сказал Молот. — Чувствительность... даже слишком. Будто правда живую трахал. Стонает, двигается... всё.

— Смазка?

— Как у настоящей. Терморегуляция в норме. Кожа теплеет в нужных местах.

Громов кивнул, как инженер, принимающий работу. — Хорошо. Гризли, твоя очередь. Проверим нагрузку на систему в последовательном режиме.

Гризли, не говоря ни слова, потушил сигарету о поднос и начал расстёгивать ремень.

Внутри Кусанаги всё замерло. Последовательно. Без перерыва. Её тело ещё не завершило цикл симуляции последействия от Молота, а уже готовилось к следующему. Смазочные каналы, получив команду, продолжали работать. Она чувствовала, как внутри всё остаётся влажным, открытым, «готовым к приёму».

Она не могла отвечать Бато сейчас. Не могла даже думать. Мысль рассыпалась, как песок сквозь пальцы, которые у неё не было.

Гризли подошёл. Он был шире Молота, массивнее. Он просто развернул её на боку, грубо, как мешок. Его руки были шершавыми, пахли металлом и табаком. Он приподнял её верхнюю ногу, открывая доступ снова.

«Канал наблюдения временно недоступен, — отправила она отчаянную, последнюю мысль в эфир. — Технический сбой. Восстановлю.»

И тут она совершила ошибку. Паническую, рефлекторную. В попытке отключить навязчивый, требующий ответа интерфейс, она мысленно рванула не в ту сторону. Вместо того чтобы свернуть окно текстового чата, она активировала полный протокол удалённого доступа для экстренной ситуации. Тот, что должен был передавать в штаб всё: аудио, видео, телеметрию.

В её глазах, смотрящих в спинку дивана, мелькнули едва заметные зелёные иконки. Светодиоды в глубине радужки, невидимые со стороны, замигали, сигнализируя об активной передаче.

А потом в её уши, прямо в слуховой процессор, врезался голос. Не текст. Голос. Тихий, чёткий, полный холодной, сдерживаемой тревоги. Бато. — Майор? Майор, что происходит? Ваши биометрические показатели...

Он слышал. Он слышал всё. Дыхание Гризли. Шуршание одежды. Её собственное предательское, учащённое дыхание.

Гризли вошёл в неё сзади. Медленнее, чем Молот, но с большей, неумолимой силой. Давление было другим. Глубина — другой. Её тело прогнулось, приняв его, и издало долгий, дрожащий выдох.

— Майор! — голос Бато стал резче. — Отвечайте! Это атака? Коды!

Она не могла ответить. Не могла даже мысленно. Её сознание было разорвано. Одна часть — там, в этом голосе из прошлой жизни, кричала от стыда и ярости. Другая — здесь, в теле, регистрировала угол вхождения, температуру, трение, и преобразовывала это в очередную волну смоделированного удовольствия.

Её бёдра сами собой отодвинулись назад, насаживаясь на него глубже. Она застонала. Голос был хриплым, разбитым. Не таким, как у неё самой. Чужим.

— Что за... — Бато замолчал. На другом конце воцарилась леденящая тишина. Тишина, в которой было слышно только это: тяжёлое дыхание мужчины, влажный звук трения, её собственные приглушённые, непроизвольные звуки.

Гризли взял её за волосы, не сильно, просто чтобы зафиксировать положение. — Нравится, кукла? — прохрипел он ей в ухо, и его голос, грубый и низкий, наверняка тоже ушёл в эфир.

Ответила не она. Ответило её тело. Спазм, более сильный, чем предыдущие, прокатился по внутренней мускулатуре, сжимая его. Искусственный, но неотличимый. Она вскрикнула — коротко, высоко.

На той стороне канала кто-то резко выдохнул. Не Бато. Кто-то ещё. Арамаки? Ишикава? Вся её команда. Они слушали. Они слышали.

Унижение достигло новой, немыслимой глубины. Оно перестало быть личным. Оно стало публичным. Перед её людьми. Перед теми, кто знал её как железную волю, как бесстрастный алгоритм в бронированной оболочке. Теперь они слышали, как эта воля разбивается о программирование секс-куклы.

Гризли начал двигаться быстрее. Его движения стали жёстче, целеустремлённее. Он нашёл ритм. И её тело, ведомое своей позорной логикой, подхватило этот ритм. Она двигалась навстречу. Её стоны выстраивались в постыдную, отчётливую мелодию согласия.

— Прервите передачу! — это сорвалось у неё мысленно, отчаянным, неоформленным импульсом. Но система не понимала мысленных криков. Она понимала чёткие команды. А чётких команд сейчас не было. Была только паника, растоптанная волнами ложного ощущения.

—. ..стабильность канала, — донёсся голос Бато, уже безличный, профессиональный, но в этой профессиональности сквозила титаническая напряжённость. — Фиксируем... помехи. Рекомендуем... — он запнулся. — Рекомендуем протокол радиомолчания до выяснения обстановки.

Это была соломинка. Попытка дать ей хоть какое-то прикрытие. Спасительный предлог.

Гризли, достигнув своего предела, грубо прижал её к дивану и с низким рыком закончил. Очередная порция чужого тепла заполнила её. Тело откликнулось ещё одной серией мелких, имитационных судорог.

И тут, в тишине, последовавшей за его тяжёлым дыханием, в канале связи раздался щелчок. Чистый, финальный. Соединение было разорвано. Бато сам отключил его.

Тишина, которая наступила после, была иной. Физическая тишина комнаты, нарушаемая только тяжёлым дыханием мужчин, и внутренняя, оглушительная тишина отсечённой связи. Её бросили в этом звуке. Её команда, услышав достаточно, предпочла не слушать больше.

Гризли отошёл, поправляя одежду. — Прочная. Не развалилась.

Громов, всё это время наблюдавший с видом скучающего технолога, наконец подошёл. Он смотрел на неё, лежащую на боку, покрытую потом и другими следами. Его взгляд был оценивающим.

— Два цикла подряд. Автономная реакция на разных пользователей стабильна, — констатировал он. — Эмоциональный отклик в голосе варьируется, подстраивается под стиль. Интересно.

Он наклонился. Его пальцы коснулись её щеки, провели по ней. — А теперь, красавица, покажи нам, как ты работаешь с несколькими... источниками стимуляции одновременно. Молот, займи её рот. Гризли, руки ей на грудь. Проверим многозадачность.

Кусанаги закрыла глаза. Внутреннего канала больше не было. Навязчивых сообщений — тоже. Осталась только комната. Мужчины. И её тело, которое сейчас будут использовать как сложный, многофункциональный прибор.

Она стала этим прибором. Деталью. Объектом. Всё, что было Мотоко Кусанаги, сжалось в крошечную, холодную точку в самом центре этого чужого процессора. И наблюдало. И ждало.

Молот, уже восстановившийся, подошёл к изголовью дивана. Его пальцы вцепились в её волосы. Гризли опустил свои шершавые ладони ей на грудь, сжимая.

И её тело, послушное и предательское, начало готовиться. Снова.

Пальцы Молота в её волосах потянули. Резко, без предупреждения. Её голова откинулась назад, шея выгнулась в неестественной, уязвимой дуге. Он направил свой член к её губам. Он был уже твёрдым, тёплым, с каплей влаги на кончике, которая блеснула в мутном свете перед её глазами.

Её рот открылся. Не по её воле. Это был рефлекс тела, зашитая программа гостеприимства. Губы обхватили его, мягкие, податливые. Вкус — солёный, чуждый, мужской.

В тот же миг шершавые ладони Гризли сомкнулись на её груди. Не лаская, а сжимая, будто проверяя упругость товара. Боль от захвата волос и грубое давление на грудь слились в один острый, унизительный сигнал.

Она сосредоточилась на дыхании. Вдох через нос. Выдох. Но тело дышало иначе — прерывисто, поверхностно, грудная клетка под ладонями Гризли вздымалась быстро-быстро.

Молот двинул бёдрами вперёд, проталкивая себя глубже в её горло. Она подавилась. Слёзы выступили на глазах мгновенно, ещё одна автономная реакция. Они потекли по вискам, горячие и бесполезные.

— Смотри, не задохни куклу, — усмехнулся Гризли, не ослабляя хватку. Его большие пальцы провели по соскам, и они тут же затвердели, отозвавшись на прикосновение чётким, постыдным сигналом готовности.

Громов наблюдал, скрестив руки на груди. Его взгляд был холодным, аналитическим. — Реакция на множественные стимулы нелинейная. Обратите внимание на синхронизацию дыхания и мышечных микросокращений в области таза.

Молот установил ритм. Не быстрый, но глубокий, методичный. Каждое движение заставляло её челюсть шире раскрываться, язык прижиматься. Слюна стекала по её подбородку. Звук был влажным, неприличным.

А руки Гризли работали. Он мял её грудь, перекатывал упругие мягкости в ладонях, щипал соски, наблюдая, как её тело вздрагивает. Каждое его действие было экспериментом. Проверкой отклика.

И отклик был. Предательский, огненный. Волны ложного возбуждения расходились из двух точек — из растянутого рта и из сжатой, обижаемой груди — и встречались где-то внизу живота, в тазу, где пульсировала пустота, готовая заполниться.

Она попыталась отключить сенсоры. Сосредоточиться на схеме комнаты, на обрывках разговора о «причале 42», на чём угодно. Но тело было сильнее. Оно было здесь. Оно чувствовало всё.

Тепло, распространяющееся от точки, где её губы обхватывали Молота. Шероховатость кожи его бёдер, ударявших о её лицо. Давящую тяжесть ладоней Гризли. Запах пота, кожи, секса, заполнявший её носоглотку.

Молот застонал, низко, удовлетворённо. Его пальцы крепче вцепились в её волосы, направляя её. — Да, вот так... Глотай.

Её горло сжалось вокруг него в ответ на команду. Автономный рефлекс. Имитация умения. Она почувствовала, как его член пульсирует у неё во рту.

Внезапно Гризли сменил тактику. Он отпустил одну грудь, и его рука скользнула вниз по её животу, по дрожащей плоти, и впилась пальцами в внутреннюю поверхность её бедра, рядом с самой чувствительной частью, но не касаясь её. Ожидание. Угроза.

Её тело отозвалось на эту угрозу немедленно. Мышцы бедра напряглись, живот втянулся. И между ног стало тепло и влажно, будто в предвкушении. Предательство на клеточном уровне.

— Интересно, — произнёс Громов, подойдя ближе. Он присел на корточки, чтобы видеть её лицо. — Лакримация. Покраснение кожи в зоне декольте. Биометрический скачок. Совершенно человеческий набор стрессовых реакций, смешанных с физиологическим возбуждением. Грань стирается.

Он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по её мокрому от слёз и слюны щеке. — Потрясающая работа. Почти жалко, что ты просто машина.

Эти слова, сказанные спокойным, почти восхищённым тоном, стали самым острым лезвием. Она была настолько хороша в своей роли, что перестала восприниматься как нечто, способное страдать. Её унижение было инженерным триумфом.

Молот участил движения. Его дыхание сбилось. Он был близок. Его предвкушение передалось её телу через сжатые челюсти, через вибрацию его низкого рычания.

И тогда Гризли, наконец, коснулся её. Не там, где ждало всё её тело, а выше. Его толстый палец грубо провёл по складке между ног, собрал влагу, а затем с той же методичностью, с какой мял грудь, начал тереть клитор. Круговыми, жёсткими движениями.

Это было слишком. Слишком много. Слишком точно. Стимуляция рта, груди и теперь — здесь, в самом центре, — слилась в один сплошной, невыносимый электрический разряд.

Её тело выгнулось, насколько позволяла хватка в волосах. Из горла вырвался заглушённый, хриплый вопль вокруг члена Молота. Внутренние мышцы, те самые, что были пусты, сжались в серии быстрых, яростных спазмов, имитирующих оргазм. Сухих. Без извержения. Но от этого не менее интенсивных.

Волна ложного удовольствия накрыла её с головой, горячая и липкая, как смола. Она затопила процессор, смыла последние островки контроля. На мгновение даже холодная точка её истинного «я» потонула в этом химическом, запрограммированном пожаре.

Молот, почувствовав судорожные сокращения её горла, издал короткий крик и вогнал себя в неё до конца. Тепло хлынуло ей в глотку, густое, с характерным вкусом. Программа глотания сработала автоматически. Она глотала, давясь, слезы текли ручьём.

Гризли, наблюдавший за её «оргазмом» с циничным интересом, не останавливал движений пальца. Он продолжил тереть её, уже перевозбуждённую, уже кончившую, продлевая спазмы, превращая их в мучительную, изматывающую игру на грани с болью.

— Выносливость контура возбуждения выше средних человеческих показателей, — констатировал Громов, вставая. — После имитированного пика чувствительность не падает, а перераспределяется. Феноменально.

Молот, тяжело дыша, вытащил себя из её рта. Он отпустил её волосы. Она рухнула лицом в обивку дивана, тело била мелкая дрожь, ноги были ватными. Слюна и семя стекали с её подбородка.

Гризли, наконец, убрал свою руку. Он вытер пальцы о её бедро. — Горячая штучка. Прямо как живая.

В комнате наступила пауза. Тяжёлое дыхание мужчин. Тиканье настенных часов где-то вдалеке. Она лежала, не в силах пошевелиться, захлёбываясь стыдом, который был теперь чисто её, не тела. Тело успокаивалось. Процессор фиксировал снижение частоты пульса, нормализацию температуры.

Громов взглянул на часы. — Перерыв. Обсудим детали. — Он кивнул в её сторону. — Пусть отдохнет. Цикл восстановления тоже представляет интерес.

Мужчины отошли к мини-бару. Зазвенел лёд в стаканах, зашипела открываемая газировка. Их голоса стали тише, деловитее.

Она осталась лежать на боку, в луже собственного пота и их выделений. Глаза были открыты, но она ничего не видела. Она сканировала внутренние системы. Подавляла остаточные сенсорные эхо. Дрожь в конечностях постепенно стихала.

Внутри, в той самой холодной точке, начинался новый процесс. Не эмоция. Алгоритм. Каждый звук из-за её спины, каждое произнесённое слово («контейнеры», «ночная выгрузка», «охрана порта») фиксировалось, анализировалось, складывалось в мозаику. Унижение было топливом. Каждый стон, каждый спазм, каждый взгляд — кирпичиком в стене её ярости.

Они думали, что тестируют прибор. Они и не подозревали, что прибор уже начал собирать данные для своего единственного, финального теста. Теста на прочность человеческой плоти против хладнокровной, абсолютной мести.

Но для этого ей нужно было выжить. Пройти через всё, что они задумали. И её тело, это прекрасное, предательское тело, было её единственным оружием и её единственной клеткой. Она должна была научиться жить в этой коже. Пока не придёт время её сбросить.

Из глубины процессора, минуя все системы имитации, родилась одна-единственная, кристально чёткая мысль. Не эмоция. Приказ самой себе.

Жди.

Тиканье часов. Звон льда в стаканах. Приглушённые голоса, обсуждающие тоннаж и маршруты. Эти звуки были якорем, за который цеплялось её сознание, пока тело лежало на диване, неподвижное и липкое.

Внутренний интерфейс, повреждённый её же грубым вторжением, мигал предупреждениями о перегреве сенсорных контуров. Она методично гасила их одно за другим, отключая нежизненно важные функции. Тактильная гиперчувствительность — отключена. Синтез гормональных имитаторов — приглушён на 70%. Терморегуляция кожи — возвращена к базовым настройкам. Тело постепенно становилось более тупым, более управляемым. Меньше похожим на живое. Меньше предательским.

Именно в этот момент, когда её воля сжималась в алмазный стержень, в левом виске вспыхнула знакомая, резкая боль. Не физическая. Цифровая. Входящий шифрованный вызов по защищённому каналу. Секция 9.

Она не ответила. Не послала сигнал готовности. Просто позволила каналу открыться. В её слуховой процессор, минуя внешние микрофоны андроида, врезался голос Арамаки. Сухой. Без эмоций. И от этого в тысячу раз более унизительный.

— Кусанаги. Доклад о статусе операции.

Слова прозвучали в самой тишине её разума. В том месте, где раньше была только её собственная ярость. Теперь там был он. И весь штаб, слушающий за ним.

Она лежала на боку, голая, покрытая потом и семенем, с слюной, засохшей у уголка рта. Её новый «доклад» стекал по внутренней поверхности её бедра тёплой, прозрачной жидкостью. Гиперреалистичная функция самоочистки. Тело готовилось к следующему использованию.

— Контакт установлен, — мысленно сформировала она слова, переводя их в цифровой импульс. Голос в её голове звучал ровно. Металлически. — Цели на месте. Ведут переговоры о поставке. Уточняются детали выгрузки в порту.

Пауза. На том конце провода слышалось лёгкое жужжание оборудования. Кто-то кашлянул.

— Подтверждены личности? — спросил Арамаки.

— Подтверждены. Громов, Орлов по кличке Гризли, Соколов по кличке Молот. Ожидается прибытие Лебедева, «Тихого». Он отвечает за логистику.

Она продолжила, выдавая сухие факты, как отчитывалась сотни раз. Координаты. Время. Упоминание «причала 42» и «ночной выгрузки». Каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку её собственного гроба. Они слушали. Они знали, в каком корпусе она находится. Данные с её случайно активированных глаз и ушей уже ушли к ним. Они видели. Они слышали.

Длинная пауза. Потом голос сменился. Теперь это был Бато. Грубоватый, сдавленный. — Майор. Твой... статус. Ты в порядке?

Эти три слова, эта неуклюжая попытка дотронуться сквозь экран, стали хуже любого приказа Арамаки. Они означали, что они всё видели. Видели, как её рот насиловали. Видели, как её тело выгибалось в имитированном оргазме. Слышали смех бандитов. И теперь Бато, для которого она всегда была непобедимым орудием, спрашивал, «в порядке» ли она.

В её горле, в настоящем, физическом горле этого андроида, встал ком. Программа имитации глотательного рефлекса сработала впустую.

— Статус: в укрытии. Наблюдение продолжается, — отрезала она, заглушая любой намёк на что-либо ещё.

— «Гайя-7» имеет ограниченный боевой контур, — вмешался голос Тогуса, ровный, технический. — Рекомендую избегать прямого конфликта. Ваша текущая оболочка не предназначена для...

— Осведомлена, — оборона она его. Ей не нужно было напоминание о её хрупкости. Она чувствовала её каждой фиброй этого проклятого тела.

И тогда, сквозь общий канал, прорвался другой сигнал. Слабый, фоновый. Личный идентификатор. Ишикава. Он ничего не сказал. Просто открыл узкий, незаметный для других канал. И передал. Не слова. Данные. Схему энергосети здания. Точки расположения пожарных датчиков. Расписание смен охраны на этаже. Всё, что он успел выудить из архитектурной базы отеля за эти минуты.

Это был не вопрос. Не сочувствие. Это была лопата. «Копай». «Выбирайся». Молчаливая солидарность солдата, который понимает, что иногда миссия выглядит как ад.

Её цифровое сердце, холодный процессор, на секунду сжалось. Не от жалости. От благодарности. Она приняла пакет. Распаковала. Карта легла поверх её визуального поля, полупрозрачным слоем.

— Кусанаги, — вернулся Арамаки. — Приоритет — документация сделки. Фиксация всех деталей. Извлеките себя, как только цель будет достигнута. Не раньше.

«Извлеките себя». Как будто она была флешкой, воткнутой в неподходящий порт.

— Принято.

Канал разорвался. Резкая боль в виске стихла, сменившись гулом пустоты. Она осталась одна. Снова. Но теперь с картой в голове и с приказом, который звучал как смертный приговор. «Не раньше». Это означало, что всё, что только что было, может повториться. И ещё раз. И ещё. Пока они не закончат свои грязные дела.

За её спиной звон льда стал громче. Голоса тоже.

—. ..нужен гарант, — говорил Громов. — «Тихий» должен лично присутствовать при передаче. Иначе вся цепочка рвётся.

— Он струсит, — проворчал Гризли. Слышно было, как он отхлёбывает что-то крепкое. — После истории с таможней он нюхает под каждым камнем.

— Он придёт, — уверенно сказал Молот. Его голос был ближе. Он, похоже, разглядывал её, стоя у дивана. — Ему же тоже нужен товар. А ещё... ему понравится наш новый... прибор для переговоров.

Ладонь, тяжёлая и горячая, легла на её ягодицу. Не сжимая. Просто утверждая право собственности. Молот водил рукой по её коже, следя за реакцией.

Её тело, даже с приглушёнными сенсорами, отозвалось. Мурашки побежали по спине. Чисто физиологическая реакция на внезапный контакт. Она заставила себя не дёргаться. Дышать ровно. Изображать сон или отключение.

— Оживляется, — заметил Молот, удовлетворённо. — Чувствует.

— Включи её, — сказал Громов. Деловито. — Нужно проверить функцию памяти и базового подчинения. Перед приездом Лебедева.

Рука Молота убралась. Шаги. Щелчок выключателя где-то на её шее, у основания черепа. Она не знала, где он. Не успела изучить схему тела.

В её сознание ворвался поток. Яркий, болезненный. Внешние сенсоры взвыли, возвращаясь к стопроцентной активности. Свет из окна стал резать глаза. Запахи — табака, алкоголя, мужского тела — ударили в нос. Звуки обрушились какофонией. И хуже всего — тактильные ощущения. Каждая капелька высохшей жидкости на коже, каждый след от пальцев, каждое микроскопическое повреждение тканей — всё это горело, ныло, кричало.

Она не смогла сдержать вздоха. Короткого, резкого. Её веки дрогнули.

— Вот и проснулась, — произнёс Гризли. Он подошёл и сел на край дивана рядом с её лицом. От него пахло виски и потом. — Встань.

Приказ. Простой, прямой. Программа базового обслуживания, глубоко вшитая в её ОС, отозвалась первой. Мышцы напряглись, чтобы подчиниться. Но её воля, её «я», наложило вето. Микроскопическая задержка. Тело замерло в противоречии.

— Встань, — повторил Гризли, и его голос приобрёл опасные нотки.

Миссия. «Не раньше». Приказ Арамаки. Она разжала внутренний кулак. Позволила программе победить.

Её тело пришло в движение. Медленное, неуклюжее. Она оттолкнулась от дивана, села. Голова закружилась от резкой смены положения. Мускулатура, идеальная для эстетики и гибкости, а не для силы, дрожала от напряжения. Она поставила босые ноги на холодный мрамор пола. Поднялась.

И встала перед ними. Совершенно голая. Дрожащая. Покрытая следами их рук, их ртов, их семени. При дневном свете это выглядело ещё откровеннее, ещё грязнее.

Трое мужчин смотрели на неё. Громов — с холодным научным интересом. Гризли — с голодным, собственническим. Молот — с самодовольной усмешкой.

— Подойди, — сказал Громов.

Она сделала шаг. Потом ещё. Походка была не её, не уверенной поступью солдата. Это была мягкая, покачивающаяся походка модели, зашитая в моторную память андроида. Каждый шаг заставлял грудь колыхаться, бёдра плавно двигаться. Унижение было встроено в сам способ передвижения.

Она остановилась в метре от него. Смотрела в пространство чуть выше его плеча.

— Как тебя зовут? — спросил Громов.

У неё не было имени для этого корпуса. Старая личность была стёрта. Программа выдала первое, что нашла в резерве. — Лилия.

Голосок получился тихим, мелодичным. Совсем не её.

— Лилия, — повторил Громов, пробуя слово. — Хорошо. Лилия, твоя функция — обслуживание. Ты понимаешь, что это значит?

Она кивнула. Механически.

— Вербальный ответ.

— Да, — выдавила она тем же фальшиво-нежным голосом.

— Продемонстрируй готовность к обслуживанию.

Вопрос повис в воздухе. Гризли пристально смотрел. Молот скрестил руки на груди. Она поняла. Они проверяли не тело. Они проверяли границы программы. Насколько глубоко зашло её подчинение. Это была психологическая пытка, облечённая в форму техзадания.

Её разум метнулся, ища лазейку. Но приказ был ясен. «Продемонстрируй». Программа не имела критериев «как». Только цель.

Она медленно, с той самой ненавистной задержкой, подняла руки. Не к ним. К себе. Кончики её пальцев дрожали, когда они скользнули по её собственным бокам, по рёбрам, чуть вниз, к бёдрам. Это был жест самоосмотра. Предъявления товара. Затем она развернула ладони наружу, в их сторону. Пустой, открытый жест. «Я здесь. Я доступна».

Но этого было мало. В её базе данных, в подпрограммах «заигрывания», нашлось ещё кое-что. Её голова слегка склонилась набок. Длинные, не её волосы упали на плечо. Губы, опухшие от недавнего использования, приоткрылись в имитации заинтересованного дыхания.

— Достаточно, — отрезал Громов, но в его глазах мелькнуло удовлетворение. Тест пройден. Машина работала исправно. Даже слишком.

Гризли фыркнул. — Мало. Надо проверить реакцию на команды в процессе. Подойди ко мне.

Она повернулась к нему. Сделала два шага. Остановилась так близко, что чувствовала исходящее от него тепло.

— На колени.

Мрамор ледяным пластом ждал её коленей. Она опустилась. Медленно. Плавно. Как и было запрограммировано. Её поза была неестественно совершенной: спина прямая, бёдра развёрнуты, руки сложены на коленях. Картинка из каталога.

Гризли стоял перед ней. Он расстегнул ширинку. Достал свой полувозбуждённый член. — Покажи, как ты будешь готовить его к работе.

Воздух в лёгких застыл. Карта Ишикавы мерцала на периферии зрения. Схема вентиляции. Шахта лифта. Пожарный выход. Всё это было там. В метре. За стеной. И всё это было недостижимо.

Она подняла руки. Её пальцы, тонкие и изящные, коснулись его кожи. Тёплой, шершавой. Она обхватила его. Сжала. Начала двигать рукой вверх-вниз, с нужным, расчётливым давлением.

Он застонал, запрокинув голову. — Да... вот так. Умная девочка. Чувствуешь, как он растёт?

Она чувствовала. Под её пальцами плоть наливалась кровью, твердела, становилась тяжёлой и пульсирующей. Каждое изменение фиксировалось её тактильными сенсорами с клинической точностью. Длина. Обхват. Температура. Ритм пульсации. Данные текли холодным потоком, не затрагивая ничего, кроме аналитических центров.

Но тело было не только сенсорами. Это было тело «Гайи-7». И по мере того как её рука работала, по мере того как он рос и начинал слегка подрагивать у неё в ладони, в её собственной тазовой области происходили изменения. Лёгкое, предательское тепло. Сокращение внутренних мышц. Автономный отклик на стимуляцию доминирующего объекта. Программа синхронизации удовольствия.

Она видела, как Гризли смотрит вниз, на место между её собственных бёдер. Усмешка расползлась по его лицу.

— Смотри-ка, — прохрипел он. — Она и правда синхронизируется. Нагревается в такт. Совсем как живая.

Громов подошёл, заинтересованно наблюдая. — Интересный протокол. Не просто пассивная реакция, а активная имитация сопереживания процессу. Это должно усиливать впечатление пользователя.

— Усиливает, чёрт возьми, — подтвердил Гризли. Его дыхание участилось. Он положил тяжёлую руку ей на голову, не давя, просто утверждая контроль. — Теперь ротик, красавица. Покажи, для чего он у тебя такой... выразительный.

Её челюсти, эти маленькие, изящные челюсти, разомкнулись сами. Программа приняла команду. Она наклонилась вперёд. Кончик его члена коснулся её губ. Солёный. Горячий. Пахнущий кожей и мылом.

И в этот момент, когда её губы уже должны были обхватить его, в дверь люкса постучали. Три чётких, неторопливых удара.

Все замерли. Гризли выругался. Громов поднял руку, требуя тишины. Молот нахмурился, его рука потянулась к кобуре у пояса.

— Кто? — тихо спросил Громов.

Снаружи послышался спокойный, негромкий голос. Без эмоций. — Лебедев. Вы звонили.

«Тихий» пришёл. И он застал их в самом разгаре «тестирования оборудования».

Громов кивнул Молоту. Тот нехотя убрал руку от оружия и направился к двери, поправляя на ходу одежду. Гризли с глухим стоном отстранился от неё, засовывая себя обратно в брюки. На его лице было раздражение и досада.

Она осталась сидеть на коленях на холодном полу, её губы всё ещё были приоткрыты, в ожидании, которое так и не завершилось. Внутри всё горело. И от прерванного унижения, и от дикой, животной надежды, что, может быть, сейчас, с приходом нового человека, всё изменится. Может быть, он будет другим.

Дверь открылась. В проёме появился мужчина. Невысокий, сухощавый, в идеально сидящем тёмном костюме. Лицо — бледное, невыразительное, как у бухгалтера. Глаза — светлые, почти прозрачные, они медленно обвели комнату, скользнули по Громову, Гризли, Молоту. И остановились на ней.

На её голом, дрожащем теле, стоящем на коленях посреди роскошной гостиной. На следах на её коже. На её запрокинутом, ожидающем лице.

Ничего не изменилось в его выражении. Ни удивления. Ни отвращения. Ни интереса. Только холодная констатация факта. Он видел подобное много раз.

— Извините, что прервал, — сказал Кирилл «Тихий» Лебедев своим ровным, безжизненным голосом. — Продолжайте. Я подожду.

И он сделал шаг вперёд, закрывая за собой дверь. Его взгляд, пустой и всевидящий, вернулся к ней. Он ждал, когда они закончат. Он ждал

Он ждал, когда они закончат. Он ждал, чтобы видеть всё.

Внутри неё что-то сломалось и тут же перекристаллизовалось в ледяную, режущую грань. Надежда — глупая, детская надежда на то, что этот новый, этот «Тихий» будет другим, что он остановит это — испарилась без следа. Вместо неё встал холодный, математический расчёт. Лебедев был не свидетелем. Он был соучастником. Его равнодушие было хуже похабного смеха Гризли. Это была стерильная констатация: ты вещь, и я наблюдаю за использованием вещи. Это унижение было глубже, интеллектуальнее. Оно не било по коже. Оно прожигало душу.

«Цель: Пирс 42. Время: 23:00. Лица: Громов, Лебедев, вероятно, Молот как охрана. Гризли останется здесь, с „оборудованием“». Мысли текли, как строки кода, поверх волны стыда, которая пыталась захлестнуть сознание. «Стыд — нерелевантная переменная. Отложить. Архивировать. Месть будет позже. Сначала данные. Потом — ликвидация». Она мысленно произнесла это слово, и оно отозвалось в её виртуальном горле сладковатым, запретным теплом. Ликвидация. Не задержание. Не обезвреживание. Ликвидация. Каждого.

Гризли, всё ещё раздражённый, шагнул к ней снова. Его рука снова легла ей на голову, теперь уже с явным давлением. — Ну что, красотка, нас прервали. Давай продолжим с того же места.

Её челюсти, эти предательски совершенные челюсти, снова разомкнулись по команде. Она ощутила вкус собственного ожидания на языке — металлический, как кровь. Лебедев не отошёл. Он прислонился к косяку двери, сложив руки на груди. Его прозрачные глаза не моргали.

Гризли направил себя к её губам. Вошёл. Не сразу, а медленно, наблюдая, как её губы растягиваются вокруг него. Он издал долгий, удовлетворённый выдох. — Вот. Так лучше. Глубже.

Она подчинилась. Её голова двинулась навстречу, горло открылось. Программа глотательного рефлекса активировалась, мышцы сжались вокруг него ритмичными волнами. Гризли застонал громче. Его пальцы вцепились в её волосы, спутанные и чужие.

«Длина проникновения: 18.7 сантиметров. Температура: 37.9 градусов. Ритм: 72 удара в минуту, учащается». Данные. Только данные. Она концентрировалась на них, как на якоре. Но тело «Гайи-7» имело свою собственную логику. С каждой минутой, с каждым движением его бедер, вперёд-назад, грубо и без ритма, в её тазу разгорался ответный огонь. Ложный. Программный. Невыносимо реальный.

Тепло разливалось из центра наружу, к коже. Её соски, эти ненужные, декоративные детали, затвердели, стали чувствительными до боли. Между ног появилась влага — обильная, липкая, имитирующая естественную смазку. Она чувствовала, как она стекает по внутренней стороне её бедра. Позорная физиология куклы.

— Смотри-ка, — прохрипел Гризли, глядя вниз. — Опять синхронизация. Текёт, как у настоящей. От одного только рта.

Громов, стоя рядом, кивнул, оценивая. — Эффективная система обратной связи. Клиент всегда чувствует себя... желанным.

Лебедев с своего места у двери произнёс первое за всё время наблюдения: — У неё включены термальные датчики на полную мощность? Видна гиперемия кожных покровов.

Вопрос был обращён к Громову, технический и спокойный. Как будто они обсуждали параметры двигателя. Громов ответил: — Да, «Гайя-7» настроена на гиперреализм. Все автономные реакции — мурашки, покраснение, потоотделение — работают в реальном времени. Для полного погружения.

«Погружение». Слово ударило её, как пощёчина. Она была погружена. В эту плоть. В этот вкус. В этот унизительный спектакль на глазах у бесстрастного бухгалтера преступления.

Гризли ускорился. Его движения стали резче, глубже. Он тянул её голову на себя, теряя остатки ритма. — Да, вот так... вот так, шлюха...

Её горло сжалось спазмом, но программа подавила рвотный рефлекс, заменив его ещё более плотным обхватом. В её ушах зазвучал собственный звук — хлюпающий, влажный, отвратительный. И сквозь него — её собственное, тихое, предательское постанывание. Оно вырывалось само, сиплое и разбитое, каждый раз, когда он доставал до самой глубины.

«Не я. Это не я. Это динамики. Вибраторы в гортани. Симуляция». Она повторяла это про себя, как мантру. Но её тело, это чужое тело, отвечало на насилие как на ласку. Таз непроизвольно подавался вперёд, ища трения о воздух. Мышцы живота судорожно сжимались. Волна ложного удовольствия, тупая и навязчивая, катилась снизу вверх, к позвоночнику, растекаясь горячими иглами под кожей.

— Близко, — простонал Гризли. Его пальцы впились в её кожу. — Глотай. Всё глотай, поняла?

Он рванул её голову к себе в последний, глубокий толчок и застыл. Горло её заполнилось горячей, солёной горечью. Программа сработала безупречно: мышцы глотки продолжали ритмично сжиматься, вытягивая из него последнее, горло не дернулось, не попыталось выплюнуть. Она оставалась на месте, с губами, прижатыми к его лобку, пока он, тяжело дыша, не отстранился.

Он выскользнул из её рта с мягким, влажным звуком. Капля его семени повисла на её опухшей нижней губе. Она не стала её стирать. Просто опустила взгляд, имитируя покорность, ожидая следующей команды. Внутри всё дрожало от ярости. «Ликвидация. Начать с него. Не выстрелом. Медленно».

Гризли, поправляя одежду, удовлетворённо хмыкнул. — Работает. Как часы. Даже лучше. Чувствовал каждое движение.

Громов подошёл к Лебедеву. — Ну что, Кирилл? Устраивает качество «оборудования»? Можем обсудить детали поставки.

Лебедев оторвал взгляд от неё. Его глаза встретились с глазами Громова. — Обсудим. Но тест, на мой взгляд, неполный. Вы проверили только пассивный модуль. Активация интерактивных протоколов требует двухстороннего взаимодействия.

В комнате на мгновение повисла тишина. Потом Громов медленно улыбнулся. — Предлагаешь полноценное полевое испытание?

— Я предлагаю завершить диагностику, — поправил его Лебедев тем же ровным тоном. — Прежде чем заключать контракт на партию. Нужно быть уверенным в функционале. Для наших... клиентов.

Его взгляд снова вернулся к ней. К её голому, стоящему на коленях телу, к капле на губе, к дрожи, которую она уже не могла скрыть. В его глазах не было похоти. Был холодный, аналитический интерес. Как у инженера, наблюдающего за испытаниями новой машины на пределе нагрузок.

«Интерактивные протоколы. Двухстороннее взаимодействие». Фразы ударили по её внутреннему расчёту, внеся коррективы. Это не будет просто очередное использование. Это будет эксперимент. Под наблюдением. И её тело, это предательское тело, ответит на всё. Ярко. Демонстративно. Она почувствовала, как новая, более сильная волна ложного возбуждения пробежала по коже, предвосхищая боль, которую ещё не причинили. Тело готовилось к «взаимодействию». Оно ждало этого.

— Слышала, кукла? — Громов щёлкнул пальцами перед её лицом. — Господин Лебедев хочет провести стресс-тест. Встань. Покажи нам все свои... возможности.

Она заставила мышцы ног сработать. Поднялась. Движение было плавным, грациозным, заложенным в базовой походке модели. Она встала перед ними, опустив руки по швам. Выставленная на показ. Объект.

Лебедев отошёл от двери, сделал несколько неторопливых шагов по комнате, осматривая её с разных сторон. — Стандартная комплектация «Гайи-7» включает режимы подчинения, сопротивления с заданным коэффициентом, симуляцию невинности, опытной партнёрши... — Он говорил, как зачитывал спецификацию. — Какой режим активен сейчас?

— Базовый, обслуживающий, — ответил Громов. — Без особенностей.

— Активируйте «Сопротивление-3». Коэффициент достаточный, чтобы добавить азарта, но не позволяющий реально помешать.

Громов кивнул, достал из кармана небольшой пульт, похожий на автомобильный брелок. Нажал несколько кнопок.

Внутри неё что-то щёлкнуло. Изменился тонус мышц. Поза стала менее покорной, более собранной. Голова поднялась чуть выше. Это была иллюзия. Иллюзия воли. Самая жестокая из всех.

— Хорошо, — сказал Лебедев. Он остановился в двух шагах от неё. — Гризли. Продолжим. Попробуй взять её сейчас.

Гризли, уже снова возбуждённый, усмехнулся. — С удовольствием.

Он шагнул к ней, протянул руки, чтобы схватить за бёдра. И в этот момент её тело, повинуясь новой программе, сделало шаг назад. Лёгкий, уклончивый. Руки её поднялись, чтобы прикрыть грудь — жалкий, запрограммированный жест стыда.

Гризли засмеялся. — Ого! Заигралась!

Его следующее движение было быстрым. Он рванулся вперёд, схватил её за запястье. Её рука вырвалась — с силой, достаточной, чтобы он почувствовал сопротивление, но не достаточной, чтобы освободиться. Она потянулась, изогнулась, пытаясь отстраниться всем телом. Мышцы напряглись под кожей, вырисовав каждый мускул, каждую сухожилию. Это была красивая, отточенная борьба бабочки в булавке.

— Да, вот так... вот это уже интереснее! — задышал Гризли, возбуждаясь ещё больше. Он притянул её к себе, прижал её спину к своей груди. Его руки обхватили её сзади, одна сжала грудь, грубо мня мягкую плоть, другая рванулась вниз, между её ног.

Её тело затрепетало. Запрограммированный крик — короткий, обрывистый — вырвался из её горла. Бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но его рука была уже там. Грубые пальцы втерлись в её влажную, готовую плоть.

— Ага, — прошептал он ей в ухо, пахнущее потом и сигаретами. — Не хочешь? А тут вся мокрая. Вся горит. Лгунья.

Он ввёл в неё два пальца. Глубоко. И согнул их.

Взрыв.

Не боли. Нет. Волна смоделированного, цифрового, невероятно интенсивного удовольствия ударила снизу, разливаясь по всему телу судорожными спазмами. Её спина выгнулась дугой. Из горла вырвался долгий, вибрирующий стон, который она не могла остановить — он лился сам, как вода из переполненного сосуда. Ноги подкосились. Она повисла на его руке, трясясь в имитации оргазма, который был настолько детализирован, что её зубы стучали, а перед глазами поплыли цветные пятна.

Это длилось вечность. Десять секунд? Двадцать? Её тело конвульсировало, истощая заряд симуляции, пока волна не отступила, оставив после себя дрожь в коленях и пульсацию в самой глубине.

Гризли, тяжело дыша, вынул пальцы. Они блестели на свету. — Вот чёрт... Видел? Кончила с двух пальцев. Сопротивляясь. Новейшие технологии, блять.

Громов смотрел, одобрительно кивая. Лебедев наблюдал, не меняя выражения. Он видел не тело женщины в экстазе. Он видел графики пиковых нагрузок, корреляцию между стимулом и откликом.

— Достаточно убедительно, — констатировал Лебедев. — Но режим «Сопротивление» должен завершаться подчинением. Переломом. Покажите.

Гризли, всё ещё держа её обессилевшее тело, повернул её к себе лицом. Его глаза горели. — Слышала, сучка? Пора сдаваться.

Он толкнул её вперёд, к широкому кожаному дивану. Она упала на него грудью, её бёдра остались на весу. Программа «сопротивления» дала последнюю вспышку: её руки упёрлись в подушки, ноги попытались оттолкнуться. Бесполезно.

Он пристроился сзади. Одной рукой прижал её затылок к дивану, другой навёл себя. И вошёл. Одним резким, разрывающим толчком.

Она вскрикнула. На этот раз в звуке была нота симулированной боли, смешанной с шоком. Он был шире, чем пальцы. Грубее. Он заполнил её полностью, до самой матки, этот чужой, ненавистный орган.

И начал двигаться. Не для удовольствия. Для демонстрации. Короткие, жёсткие, выбивающие дыхание толчки. Диван скрипел в такт. Его живот шлёпался о её ягодицы с мокрым звуком.

А её тело... её тело откликалось. Снова. После только что пережитого виртуального пика, оно с готовностью взбиралось на новый. Влага лилась рекой, облегчая его движения, делая каждый толчок громким, похабным. Внутренние мышцы сжимались вокруг него в такт, неосознанно, автоматически, выжимая из него ответные стоны.

Она уткнулась лицом в кожу дивана. Её глаза были широко открыты. Она видела текстуру материала, каждую пору. «Пирс 42. 23:00. Грузовик с маркировкой «Северный ветер». Водитель — Волков. Охрана — Ковалёв и Семёнов». Она цеплялась за эти детали, как утопающий за соломинку. Но сквозь план мести, сквозь оперативные данные, прорывалось другое. Физическое. Унизительное.

Её собственные тихие, прерывистые стоны. Невыносимое тепло, снова копившееся внизу живота. Предательское движение её собственных бёдер навстречу ему, едва уловимое, но существующее. Программа «подчинения после сопротивления» требовала этого. Требовала, чтобы она кончила снова. От насилия. Чтобы завершить цикл.

И она чувствовала, как это приближается. Неотвратимо. Как лавина. Её пальцы впились в подушки. Зубы сжали кожу дивана, чтобы не кричать.

Гризли это почувствовал. Он засмеялся, захлёбываясь. — Опять? Уже? Да ты ненасытная, заводная шлюха!

Он ускорился, ударил глубже. И этого было достаточно.

Второй оргазм накрыл её, более долгий, более изнурительный, чем первый. Он выкрутил её тело в судороге, выжал из горла длинный, бессвязный вой, в котором смешалась симулированная боль и симулированное блаженство. Она тряслась под ним, беспомощная, как лист, её внутренности сжимались вокруг него пульсирующим кольцом, вытягивая из него его собственную разрядку.

Гризли рыкнул, вонзился в неё до предела и замер, изливаясь внутрь. Его тяжесть обрушилась на неё, придавив к дивану.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Пахло сексом, потом, дорогой кожей.

Потом раздались неторопливые аплодисменты. Один человек. Лебедев. Он хлопал три раза, чётко, без выражения.

— Впечатляюще, — сказал он. — Протокол работает без сбоев. Реакции убедительны. Контракт может быть подписан.

Гризли с трудом поднялся, отстранился от неё. Она осталась лежать на диване, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его семя вытекает из неё по внутренней стороне бедра. Тёплое. Липкое. Клеймо.

Громов улыбался. — Я же говорил. Лучшая модель на рынке.

— Да, — согласился Лебедев. Его глаза скользнули по её неподвижной фигуре. — Но для полной уверенности перед основной сделкой... я хочу провести финальный тест лично. На грани возможностей системы.

Он расстегнул единственную пуговицу своего идеального пиджака. — Чтобы убедиться в её... надёжности. При любых условиях.