Вступление от автора.

Итого по результатам опроса с большим отрывом победил вариант Коли - Альфы. Наслаждаемся.

Пальцы матери на моей щеке — влажные, ещё пахнущие железом после боя, но сквозь этот запах пробиваются её духи. Ваниль и что-то тёплое, что я помню с детства, только сейчас это не успокаивает — заводит. Кровь стучит в висках, и я чувствую, как член упирается в ткань штанов, твердея с каждой секундой, пока она смотрит на меня из-под ресниц.

В гостиничном номере тихо. Только наше дыхание и звук где-то за окном — ветер, или городская суета, или просто шум крови в ушах.

— Коля, — говорит она тихо, почти шепотом. Её большой палец проводит по моей скуле, останавливается у уголка губ.

Я сглатываю. Горло пересохло.

За спиной — движение. Настя стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Она молчит. Глаза блестят — злостью или чем-то другим, я не могу разобрать.

Алёна не оборачивается. Она видит только меня. Или делает вид, что только меня.

— Мам, — вырывается у меня, и слово обжигает язык.

Раньше это было просто слово. Звать на ужин. Попросить денег. Сказать, что задержусь. Теперь — теперь это приглашение. Я слышу это в собственном голосе, и член дёргается, упираясь в молнию джинсов так, что становится больно.

Алёна улыбается. Чуть заметно. Кончиками пальцев касается моей нижней губы, проводит по ней, и я чувствую солёный привкус — её кожа пахнет потом и порохом от сегодняшнего боя.

— Ты весь в грязи, — говорит она, но в голосе — не упрёк. Нежность. И что-то ещё, что заставляет мой пульс участиться. — Надо помыться.

Настя фыркает за спиной.

— Я пойду, — говорит она, и голос её звучит пусто, механически. — Вам, кажется, есть что обсудить.

— Насть, — я поворачиваю голову, и рука матери соскальзывает с моего лица, падает вдоль тела. — Не уходи.

Она замирает. Дверная ручка в её пальцах. Глаза бегают — по мне, по Алёне, по кровати, на которой мы сидели ещё час назад, играя в карты, пока не начался этот разговор.

— Зачем мне оставаться? — спрашивает она тихо. — Чтобы смотреть, как ты трахаешь собственную мать? Или она будет смотреть, как ты трахаешь меня?

Слова падают в тишину, тяжелые, как камни.

Алёна молчит. Её пальцы сжимаются на подоле юбки — той самой, которую она носила в бою, испачканной в грязи и крови монстров. Она не смотрит на Настю. Смотрит на меня.

— Настя, — начинаю я, но слова застревают в горле.

Что я могу сказать? Что я не хочу выбирать? Что я хочу их обеих? Что каждую ночь я просыпаюсь от снов, в которых они обе — в моих руках, подо мной, надо мной — и я не знаю, как перестать хотеть?

Настя ждёт. Губы сжаты в тонкую линию.

— Ты не ответил, — говорит она. — Но я и так знаю.

Она выходит в коридор, и дверь захлопывается. Щелчок замка — тихий, но я слышу его так, будто он прозвучал внутри моей головы.

В номере тихо. Только я и мать.

— Она вернётся, — говорит Алёна. — Ей нужно время.

— А ты? — спрашиваю я, глядя ей в глаза. — Тебе нужно время?

Она не отводит взгляд.

— Я уже решила, — шепчет она, и её ладони ложатся на мои плечи, скользят вниз по груди, останавливаются на поясе джинсов.

Сердце колотится где-то в горле. Пульс отдаётся в паху, и член, уже твёрдый до боли, упирается в её пальцы, когда она проводит по ширинке.

— Мама, — снова шепчу я, и на этот раз слово звучит хрипло, сбивчиво, как молитва.

Она улыбается. Поднимается на цыпочки — она выше меня в игре, на пару сантиметров, и это непривычно, это сбивает с толку — и целует меня в уголок губ. Едва касаясь. Обещание, а не действие.

— Не здесь, — говорит она. — Не сегодня. Мы все устали. И Настя... Настя должна быть частью этого решения, а не просто наблюдать со стороны.

Я выдыхаю. Не знаю, облегчение это или разочарование. Член пульсирует, требуя разрядки, но я сжимаю зубы и киваю.

— Иди в душ, — Алёна отстраняется, и её голос становится обычным — тёплым, заботливым, почти материнским. — Смой с себя эту грязь. Завтра будет новый день.

Она отворачивается к окну, и я вижу её отражение в стекле — силуэт на фоне тёмного неба, подсвеченный огнями города.

Я прохожу в ванную, раздеваюсь, встаю под горячие струи.

Вода обжигает кожу. Я закрываю глаза, и передо мной — её лицо, её пальцы на моей щеке, её губы в сантиметре от моих.

Член всё ещё твёрдый. Я сжимаю его в кулаке, медленно провожу по стволу, представляя, что это её рука, её пальцы, её ладонь, обхватывающая меня.

Я представляю, что она стоит на коленях передо мной, что её губы смыкаются вокруг головки, что язык проводит по уздечке, и я сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос.

Сперма выстреливает в стену душевой кабины, смывается водой, и я стою, тяжело дыша, уперевшись лбом в прохладный кафель.

Стыд накатывает волной — горячей, липкой, противной.

Но вместе с ним — желание. Голод. Уверенность, что завтра я не отступлю.

Я выключаю воду. Вытираюсь. Одеваюсь в чистое, что лежит на полке — игровая система позаботилась, чтобы в инвентаре всегда была сменная одежда.

Когда я выхожу, в номере темно. Алёна лежит на своей кровати, отвернувшись к стене. Настя спит — или притворяется — на своей.

Я ложусь на узкую кровать у окна. Смотрю в потолок.

Завтра, думаю я. Завтра я скажу им обеим, чего хочу.

Я думал, что подожду до завтра. Но тишина в комнате, пустая кровать Насти и запах матери, доносящийся с другой стороны, разбивают это решение в щепки.

Встаю бесшумно — навыки ассасина уже въелись в рефлексы. Ноги сами несут меня к её кровати. Алёна спит на спине, светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, одеяло сползло до груди. В лунном свете, льющемся из окна, она кажется моложе, беззащитнее. Член твердеет мгновенно, с каждым шагом пульсируя сильнее.

Сажусь на край кровати. Одеяло шуршит — она открывает глаза. Смотрит на меня без удивления, будто ждала.

— Коля, — шепчет она. Голос хриплый со сна, но в нём уже просыпается что-то тёплое, текучее.

— Настя не вернулась, — говорю я.

— Я знаю.

Она тянет руку, касается моей щеки. Ладонь горячая, пальцы скользят по скуле, опускаются на шею, на ключицу. Я задерживаю дыхание.

— Иди ко мне, — говорит она тихо, и это не вопрос.

Я сбрасываю одежду — футболка, штаны, трусы — и ложусь рядом. Кожа к коже. Её ночная рубашка тонкая, почти прозрачная, я чувствую тепло её тела сквозь ткань. Соски твердеют, упираясь в мою грудь. Она берёт мою руку и кладёт себе на грудь — полную, тяжёлую, с твёрдым соском под большим пальцем.

— Осторожно, — шепчет она, но пальцы сжимаются на моём запястье, направляя.

Я сдвигаю бретельку, обнажая грудь. В лунном свете кожа кажется фарфоровой. Наклоняюсь, беру сосок в рот — она выдыхает, выгибается, пальцы зарываются в мои волосы. Я провожу языком вокруг, посасываю, чувствуя, как она тает подо мной. Вкус — солёный, чуть сладковатый, её запах — духов и пота — заполняет лёгкие.

Рука скользит ниже по животу, под резинку трусов. Влага горячая, пальцы входят в неё легко — она уже мокрая, готовая. Она стонет, раздвигая бёдра шире, и я чувствую, как её пальцы сжимаются на моём затылке.

— Я хочу тебя, — говорю я, и голос срывается.

— Я знаю, сынок.

Слово ударяет в пах, разжигая огонь. Она сама стягивает трусы, сама разводит ноги, и я нависаю сверху, чувствуя, как головка упирается в её вход. Мокро, горячо. Она смотрит мне в глаза, и я медленно вхожу.

— Ах... — выдыхает она, закрывая глаза. Внутри неё тесно, влажно, жар окутывает член, сжимается вокруг него. Я двигаюсь медленно, стараясь запомнить каждое мгновение — как её бёдра приподнимаются навстречу, как пальцы впиваются мне в спину, как она шепчет моё имя, раз за разом.

— Мама, — шепчу я, и это слово теперь не граница, а мост.

Темп нарастает. Влажные звуки, её стоны, моё сбитое дыхание. Она обхватывает ногами мою талию, притягивая глубже, и я чувствую, как приближается оргазм — нарастает где-то внизу живота, горячей волной.

— Внутрь, — шепчет она, кусая губу. — Кончи в меня.

Я сжимаю зубы, делаю ещё несколько толчков, и взрываюсь — сперма выстреливает горячими толчками, заполняя её. Она вскрикивает, сжимаясь вокруг меня, и я чувствую, как её оргазм пульсирует, обволакивая член.

Мы лежим, тяжело дыша. Я медленно выхожу, чувствуя, как влага стекает по её бедру. Она притягивает меня к себе, целует в лоб, в висок, в губы — легко, почти невесомо.

— Спи, — шепчет она, и через несколько минут её дыхание выравнивается.

Я лежу рядом, глядя в потолок, и не могу уснуть. Перед глазами проплывают лица — гоблины, бандиты, гарпии, ПКшеры. Их руки, их члены, их смех. Сколько раз меня трахали, насиловали, унижали? И сколько раз подобное прошли дорогие мне люди? Я считал это невезением, стечением обстоятельств. Но правда — дерьмовая, липкая, как сперма на лице — в том, что я сам виноват.

Я тупой. Несдержанный. Криворукий нуб, который лезет в драку, не думая, тратит HP впустую, не использует скрытность, не выбирает позицию. Каждый бой — как первый. Я просто надеюсь, что прокачка и удача вывезут. Но удача — это не стратегия. И член в заднице — закономерный итог того, кто не умеет воевать.

Глаза привыкают к темноте. Алёна спит, её грудь мерно вздымается. Я смотрю на неё и чувствую горечь пополам с решимостью. Я не хочу снова ощущать чужой член в заднице. Не хочу, чтобы её трахали на моих глазах, а я лежал парализованный и беспомощный. Если я не изменюсь, это будет повторяться снова и снова — пока нас не убьют, или пока я не сдохну от унижения.

Решено: завтра я найду наставника ассасинов. Единственного, кто может научить меня воевать так, чтобы не умирать.

Утром я встаю первым. Алёна ещё спит, и я целую её в плечо, тихо одеваюсь и выхожу. Город просыпается — торговцы открывают лавки, игроки тащатся к фонтану. Я иду в Нижний квартал, где по слухам обитает тот, кого называют Старым Вороном — ассасин, который обучал первых теневых жнецов. Никто не знает, где его искать.

Три часа я брожу по кривым улочкам, спрашивая у нищих и пьяниц. Меня посылают, смеются, пытаются обмануть. В какой-то момент я готов уже бросить, но вспоминаю холод металла в заднице — и стискиваю зубы. Наконец, пьяный НПС в канаве кивает в сторону покосившейся арки: «Ворон там. Но он не берёт учеников».

Прохожу через арку, ныряю в подворотню. Воняет мочой и прелой соломой. В тени сидит фигура — старик с седой щетиной, в рваном плаще, с кинжалом на поясе. Он поднимает голову, и я вижу его глаза — чёрные, без белков, два провала.

— Чего ты хочешь, щенок? — голос скрипучий, как ржавые петли.

Я сглатываю. В горле пересохло, но слова рвутся наружу вместе с желчью, которая копилась все эти дни, все эти унижения.

— Я хочу научиться убивать. Я хочу мести и крови. Я хочу перестать быть тварью, которую каждый может трахнуть мордой в грязь. Научи меня, и я заплачу любой ценой.

Старик смотрит долго. Потом усмехается — беззубым ртом, страшно.

— Цена высока. Но ты мне нравишься, щенок. Идём.

Он поднимается, хромая, и ведёт меня через лабиринт переулков к незаметной двери, вросшей в стену. Отодвигает ржавый засов, и я вижу ступени, уходящие вниз, в темноту. Пахнет сыростью и кровью.

— В конце — то, что тебе нужно. Если выживешь.

Я смотрю на чёрный провал. Система выводит перед глазами:

Данж: Тропа контрабандиста

Уровень: 15 (рекомендуется)

Тип: уникальное классовое испытание (ассасин)

Награда: классовое умение + скрытый параметр

— Единственный выход — вперёд, — говорит Ворон, подталкивая меня в спину.

Делаю шаг. Темнота обволакивает, но где-то впереди мерцает тусклый свет. Член уже не болит — только холодная решимость сжимает внутренности. Я делаю второй шаг, третий. Вход за спиной захлопывается, отрезая путь назад.

Стены коридора влажные, покрытые слизью, которая фосфоресцирует бледно-зелёным. Света достаточно, чтобы видеть на пару метров вперёд, но не больше. Я достаю кинжал — обычный, купленный у кузнеца в городе. Рукоятка скользит в потной ладони.

Первая ловушка — растяжка из паутины на уровне щиколоток. Я замечаю её в последний момент, замираю, и сердце колотится где-то в горле. Перешагиваю. Дальше — нажимные плиты, маскирующиеся под обычные камни. Я трачу десять минут, чтобы обойти их по стенам, цепляясь за выступы пальцами, сдирая кожу о шершавый камень.

Скрытность повышена до 6

Системное сообщение всплывает перед глазами, и я усмехаюсь. Учусь на ходу. Хорошо.

Через полчаса я натыкаюсь на первую группу монстров — три гигантские крысы размером с собаку. Они возятся у кучи отбросов, не замечая меня. Шерсть свалялась, глаза горят красным, из пастей капает слюна. Я мог бы попробовать убить их — но шум привлечёт других. Я вжимаюсь в стену, активирую Поступь тени, и проскальзываю мимо, задерживая дыхание. Крысы поднимают головы, принюхиваются, но теряют след.

Проходит ещё час. Коридор петляет, расширяется, сужается. Я нахожу труп предыдущего искателя приключений — кости обглоданы, доспехи проржавели. В рюкзаке — зелье лечения и несколько медных монет. Забираю. Спасибо, мертвец.

Где-то в глубине раздаётся визг — пронзительный, многоголосый. Звук отражается от стен, множится, и я не могу понять, откуда он идёт. Я пригибаюсь, делаю шаг вперёд, и пол под ногами проваливается.

Я падаю.

Спина встречается с камнем, лёгкие выбивает воздух. Перед глазами плывёт. Надо мной — туннель, из которого я вывалился, слишком высоко, чтобы запрыгнуть обратно. А вокруг — пауки.

Их пять или шесть. Размером с пони, волосатые ноги, жвалы, с которых капает кислота, прожигающая камень. Глаза — восемь на каждой морде — смотрят на меня с голодным любопытством.

— Твою мать, — выдыхаю я, вскакивая и выхватывая кинжал.

Первый бросается. Я уворачиваюсь в сторону, чувствуя, как воздух разрезает ветер от его лапы. Кинжал входит в бок — твёрдый хитин, но лезвие проскальзывает между пластинами. Что-то зелёное брызжет на руку, обжигает, но я не отпускаю рукоять. Паук визжит, дёргается, и я вырываю кинжал, отступая.

Второй прыгает сверху. Я падаю на спину, выставляя кинжал вверх — его вес насаживает тушу на лезвие. Лапа царапает мою щеку, оставляя глубокую рану. Кровь заливает глаз, мир становится алым.

Третий, четвёртый — я не успеваю считать. Всё превращается в кашу из уклонов, ударов, криков. Я чувствую, как жвала впиваются в плечо, как кислота жжёт кожу, как мой собственный кинжал скользит в руке от крови.

Получен урон: 45 HP

Получен урон: 30 HP

HP: 210/450

— Да пошли вы! — ору я, вонзая кинжал в глаз ближайшего паука.

Лезвие входит по рукоять. Тварь дёргается, заваливается набок, и я использую её тушу как щит, чтобы заблокировать атаку следующего. Хитин трещит, ноги подкашиваются, но я держусь.

Убито: Гигантский паук (уровень 14)

+420 опыта

+1 очко характеристик (Скрытность)

Последний паук убегает — поджимает лапы и шустро уползает в трещину в стене. Я остаюсь один, тяжело дыша, прислонившись спиной к стене. Руки дрожат. В плече дыра, из которой сочится кровь. Я достаю зелье лечения, откупориваю зубами зубец, выпиваю залпом — горько, обжигает горло.

HP: 320/450

— Живой, — шепчу я. — Живой, сука.

Проходит ещё два часа. Я пробиваюсь глубже, убивая всё, что встаёт на пути. Гигантские крысы, скелеты с ржавыми мечами, ожившие статуи, чьи каменные кулаки разносят стены в щебень. Я учусь читать их движения, учусь уклоняться, учусь бить точно, а не отчаянно. Каждый бой делает меня быстрее. Каждая смерть, которой я избежал, закаляет что-то внутри.

Где-то на полпути я нахожу тайник — сундук, спрятанный за фальшивой стеной. Внутри — два кинжала с чёрными лезвиями.

Кинжалы ночного охотника (редкие)

Урон: 25-35

+10 к скрытности

+5% к критическому удару

Я сжимаю рукояти. Они ложатся в ладони идеально, будто созданы для меня. Впервые за всё время в этой игре я чувствую себя не жертвой. Я — охотник.

Ещё час — и коридор резко обрывается, переходя в гигантскую пещеру. Я выхожу на каменный выступ и замираю.

Пещера размером с собор. Сталактиты свисают с потолка, сверкая в тусклом свете, который исходит из центра — от чёрного алтаря, стоящего на возвышении. Алтарь грубо вытесан из обсидиана, на его поверхности пульсируют тёмные руны. А на алтаре — маска.

Белая. Гладкая, как фарфор. На ней нет прорезей для глаз — только изображение лица: половина смеётся, половина плачет. Улыбка переходит в гримасу страдания, радость — в агонию. Глядя на неё, я чувствую, как холодок пробегает по позвоночнику.

Я спускаюсь в пещеру. Каждый шаг отдаётся эхом. Вокруг алтаря — кости. Много костей. Человеческие, нечеловеческие — не разобрать. Черепа смотрят пустыми глазницами, и мне кажется, что они шепчут.

Я подхожу к алтарю. Маска лежит неподвижно, но я чувствую, что она смотрит на меня. Ждёт.

— Ладно, — говорю я вслух, и голос звучит глухо в пустоте пещеры. — Я пришёл за силой. И я готов заплатить цену.

Протягиваю руку.

Пальцы касаются маски — и мир взрывается.

Боль пронзает руку, взбегает по плечу, впивается в грудную клетку. Я чувствую, как что-то ползёт под кожей — холодное, чужое, ищущее место внутри меня. Я падаю на колени, хватаюсь за грудь, не могу вдохнуть. Маска прирастает к лицу — я чувствую, как она плавится, втекает в поры, становится частью меня.

Во рту — металлический привкус. В глазах темнеет.

Артефакт: Маска плачущего убийцы (проклятый)

Автоматическая привязка

Эффект (надет): — скрытность +200% — ник и уровень скрыты — убийство игроков без красного статуса — изменение внешности и голоса

Проклятие: — при ношении: неконтролируемая агрессия NPC и монстров — в инвентаре: подозрительность и недоверие NPC — каждые 7 дней требует 1 жизнь игрока в жертву

Осталось: 6 дней 23 часа 59 минут

Я открываю глаза.

Пещера та же. Алтарь тот же. Но я чувствую мир иначе — звуки громче, запахи резче, воздух плотнее. Я поднимаю руку и касаюсь лица. Вместо кожи — гладкая, холодная поверхность маски. Я пытаюсь снять её — пальцы скользят, не находят края. Она стала мной.

Паника поднимается из желудка, сжимает горло.

Я пытаюсь сорвать маску — бесполезно. Она не двигается, вросла в лицо, стала частью черепа. Я дышу часто, поверхностно, чувствуя, как страх вытесняет всё остальное.

— Нет, нет, нет... — шепчу я, царапая лицо ногтями. — Сними её. СНИМИ!

Бесполезно. Маска не реагирует. Только пульсирует теплом, будто смеётся надо мной — той самой половиной лица, которая улыбается.

Я сижу на полу пещеры, тяжело дыша, и смотрю на свои руки. Они дрожат. В голове — каша из страха, ярости и принятия. Шесть дней. У меня есть шесть дней, чтобы найти жертву, иначе маска заберёт меня. Но даже если найду — я стану убийцей. Не в игре. Настоящим.

— Ты этого хотел, — говорю я себе. Голос звучит глухо, искажённо, чужим тембром. — Ты пришёл за силой. Ты её получил. Теперь плати.

Я поднимаюсь на ноги. В этот момент перед глазами всплывает новое сообщение.

Поздравляем! Данж «Тропа контрабандиста» пройден.

Награда: умение «Шаг сквозь тень»

Шаг сквозь тень (активное)

Мгновенно перемещает вас за спину выбранной жертвы в пределах 15 метров

Откат: 1 минута

Я смотрю на своё отражение в чёрной глади алтаря — белая маска с лицом, разделённым надвое. Ник скрыт. Уровень скрыт. Внешность изменена. Я — никто. Я — тот, кого не видно, пока не станет поздно.

В груди — холод. Не страх. Не злость. Что-то новое.

Я разворачиваюсь и иду к выходу из пещеры. Позади алтарь гаснет, руны тускнеют, и тьма смыкается, поглощая следы того, что здесь произошло.

Впереди — город. Алёна. Настя.

И шесть дней, чтобы решить, кем я стану.

Я выхожу из пещеры, и ночной воздух ударяет в лицо — прохладный, влажный, пахнущий дождём и городской грязью. Маска на лице пульсирует теплом, будто дышит вместе со мной. Я поднимаю руку, касаюсь гладкой поверхности — и пальцы вздрагивают. Она часть меня теперь.

Город внизу мерцает огнями. Таверны, факелы на стенах, редкие фонари на перекрёстках. Где-то там — Алёна. Где-то там — Настя.

Я делаю шаг вперёд и проваливаюсь в тень.

Ноги не касаются земли — я скольжу между домами, перетекая из одной темноты в другую. Тело движется само, будто игра взяла управление, пока мой разум пытается осознать происходящее. Стены проплывают мимо. Запахи — жареное мясо, пот, дешёвое вино, канализация — ударяют в ноздри, каждый отчётливый, каждый отдельный.

Я вижу в темноте. Различаю движение за сотню метров. Слышу, как стражник на стене чешет бороду, как скрипит седло под ним.

Маска даёт силу. Но цена... цена бьёт в виски холодом.

Я останавливаюсь на крыше трёхэтажного дома, вглядываясь в центральную площадь. Таверна «Золотой баран» — там мы сняли комнаты. Свет льётся из окон, слышны пьяные песни и звон кружек. Нормальные игроки. Нормальная жизнь.

Я не могу войти в маске. NPC увидят — нападут. А если сниму... маска не снимается.

— Твою мать, — шепчу я, и голос звучит глухо, искажённо пластиком и страхом.

Я спрыгиваю с крыши, приземляясь бесшумно в переулок между таверной и кузницей. Колени пружинят, кинжалы на поясе даже не звякают. Скрытность +200% — это не просто цифры. Это другая реальность.

Я крадусь вдоль стены, держась в тени, обходя пятна света от факелов. Сердце колотится где-то в горле, но руки не дрожат. Странно. Должен бояться. Должен паниковать. Но внутри — только холодная, концентрированная злость.

Из-за угла доносится звук.

Я замираю.

Стон. Приглушённый. Женский.

Мой позвоночник деревенеет. Я узнаю этот голос — даже искажённый, даже сдавленный, даже полный слёз.

Настя.

Я срываюсь с места, не думая. Ноги несут сами, маска пульсирует жаром, мир сужается до одной точки — поворот, переулок, мглистая тьма между двумя каменными стенами.

Я вижу их.

Трое. В стальных доспехах, с гербами гильдии «Стальные псы» на наплечниках. Те же самые ублюдки, что насиловали нас в ту ночь — я узнаю широкоплечего с татуировкой дракона на шее, второго с лысой головой, третьего с кривым шрамом через губу.

Они стоят полукругом, прижав Настю к стене. Её платье разорвано, плечи обнажены, на лице — кровь и слёзы. Широкоплечий держит её за волосы, запрокинув голову. Лысый задирает юбку, оголяя бледные ноги в порезах и синяках. Третий расстёгивает штаны, ухмыляясь щербатым ртом.

— Дёргайся ещё, сука, — говорит широкоплечий, и его голос — мясницкий, сытый, пьяный властью. — Люблю, когда дёргаются.

Лысый засовывает руку ей между ног. Настя всхлипывает — звук рвётся из горла, мокрый, сломанный.

Время останавливается.

Я смотрю на её глаза. В них нет надежды. В них нет ничего — только пустота, в которую проваливаются люди, когда ломаются окончательно.

И что-то во мне ломается тоже.

Но по-другому.

Не кость — клетка.

Температура в груди падает ниже нуля. Ярость приходит не как огонь — как лёд. Чистый. Твёрдый. Совершенный.

Шаг сквозь тень.

Мир сжимается в точку, распрямляется — и я уже за спиной лысого. Он не успевает повернуться. Мой кинжал входит ему под лопатку — точно, глубоко, с хрустом ткани и плоти. Я тяну лезвие вверх, разрезая лёгкое, и он захлёбывается воздухом, которого больше не может вдохнуть.

— ЧТО ЗА—

Широкоплечий разворачивается, выпуская волосы Насти. Его рука тянется к мечу на поясе, но я уже не там.

Я везде.

Второй удар — по горлу лысого, добивающий. Кровь брызгает на стену горячим веером, и он оседает на колени, держась за шею, мыча что-то мокрое и бессмысленное.

— ТРУБУЙТЕ ТРЕВОГУ! — орёт широкоплечий, выхватывая меч.

Третий, со шрамом, уже достал свой — широкий палаш, светящийся голубым. Уровень? Двадцатый? Двадцать пятый? Мне плевать.

Я прыгаю вправо, уходя от первого замаха. Палаш врезается в стену, выбивая искры и каменную крошку. Я приседаю, разворачиваюсь, бью кинжалом по открытому запястью — там, где стальная перчатка не закрывает кожу.

Шрам вскрикивает, роняя оружие. Кровь брызжет на мою маску — тёплая, липкая, пахнущая железом.

— КТО ТЫ?! — орёт широкоплечий, замахиваясь мечом.

Я не отвечаю.

Я ухожу в перекат под его рукой, вскакиваю за спиной, всаживаю оба кинжала в подколенные сухожилия. Он орёт — животный, мокрый звук — и падает на колени. Меч со звоном катится по булыжникам.

Шрам, зажимая раненую руку, пытается бежать. Я не даю ему сделать трёх шагов — прыжок, удар в спину, кинжал входит между рёбрами с хрустом, который я слышу даже сквозь шум крови в ушах.

Он падает лицом в грязь и не встаёт.

Остаётся широкоплечий.

Я подхожу к нему. Он стоит на коленях, тяжело дыша, из ног хлещет кровь, заливая доспехи. Он поднимает голову, пытается разглядеть моё лицо сквозь маску.

— Ты... ты кто? — его голос дрожит. Впервые в нём не мясо, не власть — только животный страх.

Я наклоняюсь.

— Тот, кого ты не заметил, — шепчу я голосом, который идёт не из горла, а из маски. — И тот, кого ты не забудешь.

Кинжал входит ему под подбородок, вверх, в мозг.

Тело дёргается, застывает, падает вперёд.

Тишина.

Я стою над тремя трупами, тяжело дыша. Кровь на руках, на кинжалах, на маске. В воздухе — запах смерти, горячего металла и опорожнившихся кишок.

И в этот момент перед глазами всплывает сообщение.

Маска плачущего убийцы: жертва принята.

Уровень довольства: 100%

Проклятие временно насыщено.

Маску можно снять. Проклятие неактивно до следующего кормления.

Следующее кормление: 6 дней 23 часа 59 минут.

Я подношу руки к лицу. Пальцы находят край маски — впервые. Я тяну, и она поддаётся, отлипая от кожи с влажным, чмокающим звуком. Холодный воздух касается лица, и я чувствую себя голым — уязвимым, живым.

Маска в моих руках — просто предмет. Белый пластик, половина плачет, половина улыбается, забрызганная кровью.

Поместить в инвентарь?

— Да, — шепчу я.

Маска исчезает, оставляя на пальцах только липкую влажность крови.

Я поворачиваюсь.

Настя сидит у стены, поджав колени к груди. Платье разорвано почти полностью, на плечах — синяки от пальцев, на губе — трещина, из которой сочится кровь. Она смотрит на меня пустыми глазами, и в них нет узнавания.

Я опускаюсь на колени перед ней. Медленно. Осторожно. Как перед раненым зверем.

— Настя... это я. Коля.

Она моргает. Один раз. Второй. В глазах появляется что-то — сначала недоверие, потом шок, потом — мокрый, рваный всхлип, который вырывается из груди вместе с именем.

— К-Коля?

— Я здесь, — говорю я, снимая куртку и накидывая ей на плечи. Ткань тёплая, пахнет кожей и потом. — Я здесь. Всё уже. Всё кончено.

Она сжимает мою руку — пальцы ледяные, дрожащие, впиваются в кожу до боли.

— Они... они нашли меня... когда я вышла... я хотела побыть одна... — слова рвутся, глотаются, тонут в слезах. — Я не хотела смотреть... на вас... на то, как ты... с ней...

— Тш-ш, — я притягиваю её к себе, обнимаю, чувствуя, как её тело дрожит мелкой, нервной дрожью. — Не надо. Не говори ничего. Давай просто... давай я отведу тебя к маме.

Она кивает в моё плечо — резко, судорожно. Я чувствую, как её слёзы прожигают рубашку на груди.

— Я... я не могу так идти... — шепчет она. — Все увидят...

Я оглядываю её — разорванное платье, спутанные волосы, грязь и слёзы на лице. Поднимаюсь, подхожу к трупу широкоплечего. Его плащ — тёмный, почти чёрный, с капюшоном — ещё не испачкан кровью. Я срываю его, стряхиваю пыль, возвращаюсь к Насте.

— Закутайся, — говорю я, накидывая плащ ей на плечи. — Капюшон на голову. Я прикрою.

Она послушно натягивает капюшон, пряча лицо в тени. Я помогаю ей подняться — ноги дрожат, она едва стоит. Я обнимаю её за талию, поддерживая, чувствуя, как тонкое тело висит на мне всем весом.

— Я... я не могу идти... — голос срывается.

— Не надо, — я подхватываю её на руки. Она лёгкая — почти невесомая, будто выпитая страхом и болью. Она кладёт голову мне на плечо, закрывает глаза, и я чувствую, как её пальцы впиваются в мою рубашку — ищут опору, ищут спасение.

Я несу её к выходу из переулка.

Трупы остаются позади. Через минуту кто-то найдёт их, поднимет тревогу. Но мне плевать.

Я вхожу в таверну «Золотой баран». Гул голосов стихает на секунду — несколько голов поворачиваются ко мне, оценивают, но видят только усталого парня с девушкой на руках, закутанной в плащ, и теряют интерес. Дешёвая драма. Ещё одна пьяная история.

Я поднимаюсь по лестнице. Дверь нашей комнаты приоткрыта — из щели сочится тёплый, жёлтый свет.

Я толкаю дверь.

Алёна сидит на кровати, сжавшись в комок, лицо бледное, глаза красные от слёз. Видно, что она не спала — всю ночь, всю эту вечность, пока меня не было.

Она вскидывает голову, видит меня, видит Настю у меня на руках — и замирает.

— Коля? — голос срывается. — Что... что случилось? Где ты был? Где—

Она подскакивает, подбегает, видит лицо Насти под капюшоном — и всё понимает без слов.

— Настенька... — шепчет Алёна, и в голосе — материнская боль, острая, настоящая. — Господи, Настя...

— Её нашли Стальные, — говорю я, опуская Настю на кровать. — В переулке. Трое.

Алёна бледнеет ещё сильнее. Она опускается рядом, протягивает руку, касается щеки Насти — той, что не в синяках.

— Я... я убью их... — шепчет она, и в голосе — сталь, которой я никогда не слышал раньше. — Я найду их и—

— Уже, — перебиваю я. — Я убил их. Всех троих.

Алёна замирает. Смотрит на меня. В её глазах — смесь шока, гордости и ужаса.

— Что? Коля, как... у тебя же нет уровня... ты не мог—

Я сажусь на корточки, прямо на пол, и смотрю ей в глаза.

— Я нашёл наставника. Прошёл данж. Получил артефакт, — я выдыхаю, собирая мысли в слова. — Маска плачущего убийцы. Она даёт силу. Много силы. Но цена... цена — каждые семь дней я должен приносить жертву. Убивать игрока. Или маска заберёт меня.

Тишина.

Алёна смотрит на меня. Настя, сквозь слёзы, тоже.

— Ты... — Алёна облизывает губы, голос дрожит. — Ты стал убийцей? Настоящим?

— Я стал тем, кто может вас защитить, — отвечаю я. — Сегодня я убил троих, потому что они тронули Настю. И я убью любого, кто тронет её — или тебя. Я не дам вас в обиду. Никогда. Больше.

Я встаю, подхожу к окну, смотрю на спящий город.

— У меня есть навыки. Скрытность. Умение перемещаться в тени. Кинжалы, которые режут сталь. И шесть дней, чтобы найти следующую жертву, — я поворачиваюсь к ним. — Я не знаю, сколько это продлится. Не знаю, во что я превращусь. Но одно знаю точно: вы со мной. И я не позволю этому миру сломать нас.

Алёна молчит долгую минуту. Потом встаёт, подходит ко мне, кладёт руки на плечи. В её глазах — слёзы, но не слабости. Стали.

— Мы с тобой, — говорит она. — Что бы ни было. Мы — семья.

И в этом слове — «семья» — больше силы, чем во всех проклятых артефактах этого мира.

Сзади — шорох. Настя приподнимается на кровати, кутаясь в плащ, и смотрит на меня. В её глазах — боль. Но за ней — что-то другое. Узнавание? Благодарность?

— Коля... — голос хриплый, сломанный. — Спасибо...

Я сажусь рядом, беру её руку. Холодную. Хрупкую. Живую.

— Всё будет по-другому, — говорю я, сжимая её пальцы.

Настя сжимает мои пальцы в ответ — слабо, но с такой отчаянной силой, будто боится, что я исчезну. Её карие глаза блестят от слёз, но в них уже не только боль — там что-то тёплое, живое, что пробивается сквозь пепел этого дня.

— Коля... — шепчет она, и голос ломается на середине. — Ты... ты пришёл. Ты меня спас. Никто никогда... никогда меня не защищал. А ты пришёл.

Она отпускает мою руку, садится на кровати, кутаясь в плащ. Разорванное платье висит лохмотьями, на плече — синяк в форме пальцев, на губе — запёкшаяся кровь. Но она смотрит на меня так, будто я — единственное, что осталось в этом мире настоящим.

— Пожалуйста... — голос срывается, она протягивает руки, касается моего лица, проводит пальцами по щеке, по подбородку. — Помоги мне забыть их руки. Пожалуйста, Коля. Только ты можешь. Я не хочу чувствовать их. Я хочу чувствовать тебя.

Алёна стоит у окна, молчит. Я вижу краем глаза, как она сжимает край подоконника, но не вмешивается. Она знает. Она сказала — Настя должна быть частью решения.

— Всё будет по-другому, — повторяю я, и в этот раз слова звучат как клятва.

Я наклоняюсь, и она поднимается навстречу. Наши губы встречаются — сначала осторожно, пробуя, спрашивая разрешения. Её губы сухие, в трещине на нижней, и я чувствую солоноватый привкус крови. Но она отвечает — жарко, отчаянно, хватает меня за воротник и тянет к себе, будто хочет раствориться во мне.

— Коля, — выдыхает она мне в губы, — трахни меня. Заставь меня забыть. Пожалуйста.

Слова обжигают — не пошлостью, а откровенностью. Я киваю, сбрасываю плащ с её плеч. Разорванное платье падает на пол, и она остаётся в одной рубашке — тонкой, мокрой от слёз и пота. Сквозь ткань проступают соски, твёрдые, ждущие.

Я целую её плечо — туда, где синяк. Провожу языком по тёмной отметине, чувствуя, как она вздрагивает. Она закусывает губу, чтобы не заплакать.

— Не надо, — шепчу я. — Если хочешь плакать — плачь. Я здесь. Я никуда не уйду.

Она всхлипывает, утыкается лицом мне в шею, и плачет — навзрыд, беззвучно, горячими слезами, которые капают мне на ключицу. Я держу её, глажу по коротким волосам, жду, пока волна стихнет.

— Я так устала, — шепчет она. — Я так устала бояться.

— Теперь не бойся. Я здесь.

Она поднимает голову, вытирает слёзы тыльной стороной ладони, и в её глазах — решимость. Она стягивает рубашку через голову, оставаясь обнажённой по пояс. Маленькая грудь, острые соски, бледная кожа в царапинах — следы от грязных ногтей тех ублюдков. Я вижу каждый след и запоминаю, что ещё жив один из «Стальных псов» — если найду, убью лично.

Но сейчас — только она.

Я опускаюсь на колени перед кроватью, провожу руками по её бёдрам, стягиваю жалкие остатки юбки. Она остаётся в мокрых трусах — тёмное пятно на светлой ткани выдаёт возбуждение, смешанное со страхом.

— Можно? — спрашиваю я, глядя ей в глаза.

Она кивает.

Я целую её живот — ниже пупка, чувствуя, как мышцы дрожат под губами. Она затаивает дыхание. Я веду носом вниз, вдыхая запах — терпкий, женский, перебитый металлическим привкусом крови. Пальцы зацепляют резинку трусов и тянут вниз. Она приподнимает бёдра, помогая, и влажная ткань сползает по ногам, оставляя белые полоски на коже.

Она открыта передо мной — бледные бёдра, тёмный треугольник волос, влажные складки, блестящие в тусклом свете комнаты. Я сглатываю, чувствуя, как член упирается в штаны, пульсируя в такт сердцу.

— Не смотри так, — шепчет она, краснея. — Я... я не красивая. У меня ничего нет—

— Заткнись, — говорю я, и в голосе — смесь нежности и рыка. — Ты самая красивая, потому что живая. Потому что ты здесь. Потому что ты — моя.

Она вздрагивает, и в её глазах — удивление. Слово «моя» повисает в воздухе, тяжёлое, как клятва.

Я наклоняюсь, целую внутреннюю сторону бедра. Кожа солёная, горячая. Она выдыхает, раздвигает ноги шире, приглашая. Я провожу языком выше — по нежной коже, пока не достигаю самой сердцевины. Первое касание — пробное, кончиком языка по складкам. Она всхлипывает и прогибается в спине.

— Коля... — голос хриплый, срывающийся.

Я облизываю её всю — каждую складочку, собирая влагу, чувствуя, как она дрожит подо мной. Она пахнет желанием и потом, и я утыкаюсь лицом, вдыхаю этот запах, как наркотик. Язык находит клитор — маленький, твёрдый, спрятанный под капюшоном. Я обвожу его кругами, и она вскрикивает — коротко, испуганно, будто не ожидала собственного голоса.

— Тише, — шепчу я, отрываясь на секунду. — Всё можно. Я здесь.

Она зажимает рот ладонью, но я убираю её руку.

— Не надо. Я хочу слышать тебя.

Я возвращаюсь к ней — сосредоточенно, медленно, наслаждаясь каждым движением. Язык проникает внутрь, и она стонет — низко, гортанно, и этот звук идёт прямо в член, заставляя меня сжимать бёдра, чтобы не кончить в штаны, как мальчишка.

— Коля, — выдыхает она, и в голосе — мольба. — Я хочу тебя. Внутри. Пожалуйста... не заставляй меня ждать.

Я поднимаю голову, облизывая губы. Её вкус — кисловатый, солёный, живой — остаётся на языке. Я встаю, расстёгиваю штаны, и член вырывается наружу — твёрдый, влажный от предэякулята. Она смотрит на него расширенными глазами.

— Ты... — шепчет она. — Ты больше, чем я думала.

— Хватит болтать, — усмехаюсь я, но беззлобно. — Ложись.

Она ложится на спину, разводя ноги. Я встаю на колени между её бёдер, беру член в руку, провожу головкой по её складкам — мокрым, горячим, готовым. Она закусывает губу, ждёт.

— Скажи, если будет больно.

Она кивает, и я медленно вхожу. Первый дюйм — туго, горячо, влажно. Она сжимается вокруг меня, привыкая, и я замираю, давая время. Её руки впиваются мне в плечи, ногти оставляют полумесяцы на коже.

— Всё хорошо, — шепчу я. — Дыши.

Она делает глубокий вдох, и я продвигаюсь глубже — до конца, пока мои яйца не упираются в её промежность. Она выдыхает со стоном, и я чувствую, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг меня.

— Коля... — её голос дрожит. — Это... это не как с ними. Это другое. Ты другой. Ты — мой.

— Твой, — подтверждаю я и начинаю двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждый толчок — на всю длину, почти выходя и снова погружаясь. Она запрокидывает голову, и её грудь вздрагивает в такт — маленькая, острая, соски твёрдые, как горошины. Я наклоняюсь, беру один в рот, и она вскрикивает, выгибаясь дугой.

Чавкающий звук моего члена, входящего в её мокрую киску, наполняет комнату. Запах секса — острый, сладкий, животный — смешивается с запахом пота и слёз. Я ускоряю темп — ритмично, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг меня всё сильнее.

— Коля, я... я сейчас... — её голос срывается.

— Да, — шепчу я ей в ухо. — Кончи для меня. Покажи, как хорошо.

Она вскрикивает — громко, забыв о том, что мы не одни. Её тело выгибается, мышцы сжимаются в конвульсиях, и я чувствую, как тёплая волна омывает мой член. Она кончает — долго, судорожно, царапая мне спину, и я продолжаю двигаться, продлевая ей удовольствие.

Когда её дыхание выравнивается, я выхожу — медленно, нехотя. Член мокрый, блестящий. Она смотрит на меня затуманенным взглядом, улыбается слабо, счастливо.

— Спасибо, — шепчет она. — За всё.

Я наклоняюсь, целую её в лоб, в мокрые виски, в губы. Она отвечает — вяло, но благодарно.

Сзади — шаги.

Я оборачиваюсь. Алёна стоит в проёме — всё ещё одетая, но платье расстёгнуто на груди, и видно, что рубашка взмокла на сосках. Её глаза потемнели, дыхание сбито. Она смотрит на нас — на мой всё ещё твёрдый член, на распростёртую и удовлетворённую Настю, и её зрачки расширены.

— Можно? — спрашивает она, и голос — хриплый, низкий, не материнский.

— Она не меня спрашивай, — отвечаю я, кивая на Настю.

Настя поворачивает голову, смотрит на Алёну. Несколько секунд тишины — и она протягивает руку.

— Иди сюда. Я хочу, чтобы ты тоже стёрла их руки с моего тела.

Алёна сбрасывает платье на пол — одним движением. Она остаётся обнажённой — высокая, пышная, грудь тяжело колышется, светлые волосы рассыпаются по плечам. Она подходит к кровати, встаёт на колени рядом с Настей, наклоняется и целует её — глубоко, влажно, с языком.

Настя стонет в поцелуй, притягивает Алёну к себе, и они падают на подушки, переплетаясь телами. Я сажусь рядом, наблюдая, как две женщины — мать и подруга, хотя кровной связи нет, в этом мире мы просто люди — ласкают друг друга.

Алёна целует шею Насти, спускается ниже, берёт в рот её грудь. Настя выгибается, вцепляясь пальцами в её светлые волосы, и стонет — громко, уже не стесняясь.

— Алёна... — выдыхает она. — Твои руки... твои губы... они такие тёплые...

Алёна поднимает голову, смотрит на неё — и в глазах материнская нежность, смешанная с животным голодом.

— Я хочу, чтобы ты забыла всё плохое, — шепчет она. — Я хочу, чтобы ты чувствовала только нас. Только любовь.

Алёна опускается ниже — целует живот Насти, её бёдра, раздвигает ноги и накрывает ртом её промежность. Настя вскрикивает, выгибается дугой, хватаясь за простыню. Я вижу, как язык Алёны движется — уверенно, как у опытной женщины, — и чувствую, как мой член снова наливается кровью, глядя на это.

Я подхожу ближе, становлюсь на колени с другой стороны кровати. Настя поворачивает голову, видит мой член, тянется к нему рукой — вяло, ещё слабая после оргазма, но хочет. Я позволяю. Её пальцы — тёплые, мягкие — обхватывают ствол, гладят, сжимают. Она ведёт рукой вверх-вниз, и я шиплю от удовольствия.

Алёна поднимает голову, вытирает губы. Её глаза горят.

— Дай я, — говорит она и берёт мой член в рот — сразу глубоко, на всю длину, до самого горла.

Я выдыхаю, закатывая глаза. Её рот — горячий, влажный, она знает, что делает. Глубокие, ритмичные движения, язык обводит головку, рука сжимает основание. Настя смотрит на это, закусив губу, и я вижу, как её рука скользит между собственных ног, начиная ласкать себя.

— Вы оба... — шепчет она. — Вы такие красивые...

Алёна отпускает мой член с мокрым звуком, поднимается и ложится рядом с Настей, притягивая её к себе. Она целует её в губы, и Настя стонет, чувствуя на своих губах вкус моего члена и её собственной смазки.

— Хочешь, чтобы я тоже была внутри тебя? — шепчет Алёна ей на ухо, и голос — низкий, бархатный, обещающий.

Настя кивает, кусая губу.

Алёна ложится на спину, разводя ноги. Я понимаю без слов — она хочет, чтобы Настя была сверху. Она смотрит на меня, и я киваю — помогаю Насте перебраться, усаживаю её верхом на Алёну. Настя нависает над её лицом, и Алёна тянется языком к её промежности — снова, жадно, глубоко.

Настя вскрикивает, запрокидывая голову. Я стою сзади, вижу, как её ягодицы сжимаются в такт движениям языка Алёны, как она качается на ней, и чувствую, что больше не выдержу.

Я подхожу сзади, беру Настю за бёдра, пристраиваюсь к её влажной щели — и вхожу одним плавным движением, глубоко, до упора. Она вскрикивает — от неожиданности, от переполняющего ощущения — и сжимается вокруг меня, а внизу Алёна продолжает лизать её, и теперь она касается головки моего члена языком каждый раз, когда я вхожу.

Тройное удовольствие — член во мне, язык Алёны на ней, и я чувствую, как Настя вибрирует между нами. Она кончает снова — почти сразу, резко, выгибаясь дугой и выкрикивая моё имя. Но я не останавливаюсь. Я продолжаю двигаться, чувствуя, как её сжатия массируют мой член, как Алёна поворачивает голову и теперь сосёт её клитор, не давая ей прийти в себя.

— Ещё, — стонет Настя. — Пожалуйста, ещё...

Алёна целует её внутреннюю сторону бедра, потом поднимается, тянет Настю к себе, переворачивает её на спину. Настя оказывается под ней, и Алёна раздвигает её ноги, встаёт между ними на колени и наклоняется, целуя её грудь, шею, глаза.

— Я хочу тебя, — шепчет она. — Хочу чувствовать тебя внутри.

Она берёт мой член, всё ещё мокрый от смазки Насти, и медленно опускается на него — назад, на Настю. Я шиплю, чувствуя вход в другую женщину — ещё теснее, ещё горячее. Алёна стонет, запрокидывая голову, когда я вхожу в неё до конца.

— Да... — выдыхает она. — Вот так...

Настя смотрит на нас снизу, её руки гладят бёдра Алёны, её живот, грудь. Алёна начинает двигаться — медленно, на мне, и каждый толчок отдаётся в Насте, лежащей под ней. Я чувствую, как две женщины сжимают меня с обеих сторон — Алёна сверху, Настя снизу, и это почти невыносимо.

Я наклоняюсь, беру в рот сосок Насти, и она вскрикивает, выгибаясь. Алёна ускоряется, её дыхание сбивается, она всхлипывает — не от боли, от переизбытка чувств.

— Коля, я... я сейчас... — голос срывается.

— Со мной, — говорю я, сжимая её бёдра.

Она кончает — громко, долго, всем телом. Я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня, и это последняя капля. Я выхожу из неё, наклоняюсь, ввожу обратно в Настю — один, два, три толчка, — и кончаю глубоко внутри неё, уткнувшись лицом в плечо Алёны.

Тишина. Только наше дыхание — три человека в одной комнате, покрытые потом и спермой, переплетённые руками и ногами.

Я выхожу из Насти и падаю рядом на кровать. Алёна ложится с другой стороны, обнимая Настю, её грудь прижимается к спине девушки, рука гладит её живот.

Настя молчит долго. Потом поворачивает голову, смотрит на меня, на Алёну — и улыбается. Слабо, устало, но искренне.

— Я забуду их руки, — шепчет она. — Потому что теперь у меня есть ваши.

Алёна целует её в плечо. Я беру её руку и сжимаю — так же, как в начале. Только теперь на моих пальцах — её влага и мой пот, и это правильно. Умиротворенные, мы засыпаем с улыбками на лицах.

За окном поднимается солнце — кроваво-красное, как тот переулок, но внутри нас — свет.

Я открываю глаза и сразу чувствую тепло. Влажное, живое, неторопливое тепло, которое тянется откуда-то изнизу, из живота, разливается по телу, выдёргивая меня из сна не толчком, а мягким, ритмичным скольжением.

Два языка.

Один — справа, у головки, обводит её медленно, дразняще, с лёгким прикусом на каждой фазе. Второй — слева, вдоль ствола, длинными скользящими движениями от основания до самого верха, встречаясь с первым у головки, переплетаясь, целуясь поверх моего члена.

Я не открываю глаза сразу. Даю себе минуту — просто чувствовать. Утренний свет сквозь веки — жёлтый, уже не красный. Запах двух тел. Пот прошлой ночи, секс, сперма, смешанные с мылом и свежим потом утреннего сна. И их языки — два ритма, два темпа, две женщины, которые решили разбудить меня так.

Я выдыхаю длинно, с дрожью.

— Доброе утро, — шепчу в потолок.

Никто не отвечает словами. Настя — слева, мама — справа, и их рты заняты.

Я наконец открываю глаза, приподнимаю голову на подушке. Настя смотрит на меня снизу вверх — её карие глаза блестят, озорные, мокрые от слюны и моей смазки. Она улыбается, не отпуская головку, и её язык продолжает двигаться — короткие, быстрые лижущие движения, как у кошки, лакающей молоко.

Мама — с другой стороны. Её светлые волосы щекочут мои бёдра. Она сосёт ствол — глубоко, медленно, по-хозяйски. Глаза закрыты, она полностью погружена в процесс, и я вижу, как её горло расслабляется, принимая меня.

Я не говорю ничего. Просто кладу руки на их головы — правую на мамину, левую на Настину, — и позволяю им продолжать.

Они не соревнуются. Не торопятся. Это не утренний быстрый минет, чтобы разбудить — это ритуал. Каждая из них знает, что делает другая, и они подстраиваются, дополняют друг друга. Два языка на моём члене — два ритма, встречающихся у головки, расходящихся, снова встречающихся.

Я чувствую, как каждая клетка тела просыпается не от утра, а от этого. Кровь приливает к члену, он твердеет полностью под их губами, и мама издаёт тихий горловой звук — одобрительный, жадный.

Настя отпускает головку, проводит языком по губам.

— Ты сегодня твёрдый, — говорит она хрипло. — Как камень.

Мама смеётся прямо с моим членом внутри — вибрация проходит сквозь меня, заставляя выгнуться.

— Он всегда такой по утрам, — говорит она, поднимая голову. — Я помню. Когда он был подростком, я боялась заходить в его комнату без стука.

Настя фыркает, наклоняется и снова берёт головку в рот — глубоко, сразу, почти до горла, и я шиплю, сжимая её волосы.

— Не сбивай меня, — мычит она на маму.

Мама улыбается краешком губ и тоже наклоняется, беря в рот яйца — одно, второе, языком массируя, а рукой гладя член, который сосёт Настя.

Двадцать минут.

Я не считаю удары сердца. Я считаю движения языков, смены ритма, моменты, когда они встречаются на головке, целуются поверх моего члена, обмениваются слюной и моим вкусом, и я чувствую, как оргазм не поднимается, а растекается — медленный, глубокий, неотвратимый, как прилив.

— Я... — начинаю я, но мама уже знает.

Она отпускает яйца, поднимается, берёт головку изо рта Насти и с трогательной нежностью накрывает её губами. Настя не спорит — она гладит основание моего члена, сжимает, ведёт рукой, а мама сосёт, и я вижу только её светловолосую голову, движущуюся в ритм, и соски, касающиеся моего бедра.

Я кончаю ей в рот — долго, толчками, каждой пульсацией отдавая себя. Она принимает всё, не отрываясь, глотая, и когда последняя волна схлынула, она поднимает голову, облизывая губы.

Настя тянется к ней, целует, пробует мой вкус на её языке, и они целуются долго, нависая надо мной, пока я прихожу в себя.

— Завтрак? — спрашивает мама, когда они отпускают друг друга. Голос спокойный, будто она только что заказала чай.

Гостиничная таверна почти пуста. Только мы и хозяин — старый НПС с седой щетиной и ленивым взглядом, который протирает кружки за стойкой, не глядя на нас.

Мы сидим за угловым столиком, подальше от окон. На столе — три тарелки с мясным рагу, тёплый хлеб, кувшин эля. Солнце уже выше, светит через запылённые стёкла, и в воздухе пахнет жареным луком и старым деревом.

Настя трещит без умолку — обсуждает локацию к югу от города, Золотую пустошь, говорит, что по слухам там водятся огненные саламандры, уровень 15-18, и что мы можем начать с края, с волков, чтобы раскачаться. Она строит планы, размахивает вилкой, роняет хлеб в рагу — живчик с короткими волосами и горящими глазами, как в первый день.

Мама молчит. Улыбается. Её рука лежит на столе, пальцы касаются моих — легко, почти невесомо.

Я сжимаю их в ответ.

— У тебя кровь на воротнике, — говорит она тихо, когда Настя отвлекается на эль.

Я смотрю вниз. Чёрная ткань — не видно, но я знаю.

— Не моя, — говорю я.

Она не спрашивает чья. Она знает.

— Ещё один жив, — говорю я. — Тот, со шрамом через губу. Он был там, в переулке. Я не успел.

— Ты не обязан убивать их всех, — говорит мама. Тихо. Твёрдо.

— Обязан, — я смотрю ей в глаза. — Я пообещал. Ей. Себе. Вам.

Она молчит долго. Взвешивает. Потом кивает — один раз, резко.

— Тогда сегодня мы качаемся. Фармим золото. Покупаем нормальную броню. А завтра — я иду с тобой.

Я хочу возразить — она жрица, не убийца, — но вижу её взгляд и понимаю, что это не обсуждается.

Золотая пустошь — это ад. Жёлто-рыжая земля, изрезанная трещинами, сухая до ломоты в зубах. Солнце печёт так, что воздух дрожит, и каждый камень отбрасывает тень, в которой можно спрятаться, если двигаться достаточно тихо.

Мы стоим на краю. Перед нами — каменистая равнина, усеянная костями и старой, выбеленной солнцем травой. Где-то далеко, за гребнем, кто-то орёт — не от боли, от ярости. Бой.

Я активирую маску.

Холод — мгновенный, резкий — касается лица, и мир переворачивается. Краски становятся резче, контрастнее, каждый звук — громче, детальнее. Песок пересыпается под моими ногами, и я слышу, как каждое зёрнышко трётся о другое. Сердцебиение мамы — справа, ровное, спокойное. Настино — слева, чуть быстрее, на адреналине.

Маска меняет меня. Я смотрю на свои руки — они кажутся тонкими, бледными, чужими, как у трупа. Движения становятся плавными, неестественно гибкими.

— Я тебя не вижу, — шепчет Настя. — Если б я не знала, что ты здесь, прошла бы мимо.

— Я пойду вперёд, — мой голос звучит глухо, незнакомо. — Буду разведывать. Вы идёте за мной в двадцати метрах. Если я найду группу — даю сигнал, вы подходите.

Мама кивает. Её ладонь уже светится золотым — готовая к исцелению.

— Не рискуй, — говорит она.

Шаг сквозь тень.

Моё тело сжимается, растворяется, и я перемещаюсь на пятнадцать метров вперёд, за ближайший валун. Никакого звука. Никакой ряби. Только лёгкое головокружение, которое проходит через секунду.

Я двигаюсь дальше — крадучись, используя каждый камень, каждую трещину как укрытие. Маска делает меня почти невидимым, но я знаю: она не делает меня бесшумным. Я слежу за каждым шагом.

Первая стая — пять золотых шакалов, уровень 12. Они стоят у небольшого оазиса — жалкая лужа зелёной воды, больше похожая на болото. Шакалы пьют, не подозревая, что мы здесь.

Я достаю кинжалы. Холод стали — гладкий, уверенный.

Подхожу к крайнему шакалу. Он стоит ко мне боком, опустив голову к воде. Мой выдох — бесшумный. Кинжал входит в основание черепа, пробивает позвонки, выходит из горла. Ни звука. Только тихий хруст и тело, оседающее в воду.

Критический удар: 185 ед. урона. Жатва: +9 HP. Шакал убит.

Второй — слышит всплеск, поворачивается. Я вонзаю кинжал ему в глаз, дёргаю вверх, и он падает рядом с первым.

Третий — успевает зарычать, но Настя уже вскидывает руки, и огненный шар врезается ему в грудь, оплавляя шкуру.

Настя наносит 142 ед. урона (Золотой шакал убит). Настя получает +35 опыта.

Четвёртый поворачивается и бежит на маму. Она не двигается — поднимает руку, золотой свет вспыхивает на ладони, и молния прошивает зверя навылет.

Алёна наносит 201 ед. урона (Золотой шакал убит). Алёна получает +35 опыта.

Пятый — уже в панике, пытается бежать. Я не даю. Хватаю за загривок, подтягиваю к себе, вонзаю кинжал в ухо. Дёрг. Тело обмякает.

Победа! Все получают +200 опыта за убийство стаи.

Маска спадает. Мир возвращает нормальные цвета. Я чувствую лёгкую слабость — откат навыков, прилипшие к вискам волосы, пот на спине.

Мама подходит ко мне, проводит кончиками пальцев по щеке — смахивает каплю крови, не моей.

— Шесть, — говорю я, вытирая кинжал о шкуру. — Четыре мои, две ваши.

Настя улыбается, подходя ближе. Её глаза горят.

— Ты двигался как призрак. Я бы не успела до тебя добежать, если б ты на меня охотился.

— Не охочусь, — говорю я. — Пока.

Она пихает меня в плечо.

— Ладно тебе. Где следующий?

Я смотрю вперёд, на пустошь. Солнце стоит в зените, воздух дрожит, и где-то там, за скалами, я слышу рёв — низкий, утробный, от которого вибрируют камни под ногами.

— Следующий. Дальше. Пока мы все не получим по десять уровней.

Мама сжимает мою руку.

— Иди, — говорит она. — Мы за тобой.

Я надеваю маску.

Звуки боя доносятся издалека — лязг металла, рычание, женский крик. Я замираю, прислушиваясь. Маска на лице пульсирует холодом, и мир становится резче, острее. Я оборачиваюсь к маме и Насте — они тоже слышат.

— Там кто-то дерётся, — говорит Настя, вскидывая посох. — Много шакалов.

— Бегом, — бросаю я и срываюсь с места.

Камни летят из-под ног. Пустошь проносится мимо — жёлто-серая, выжженная, с редкими кустами колючки. Звуки становятся громче: рык, звон металла, тяжёлое дыхание. Я вылетаю из-за скалы и вижу их.

Две девушки. Стоят спиной к спине у высокой каменной глыбы. Вокруг них — стая. Десять золотых шакалов, уровни от 13 до 16. Шкуры лоснятся на солнце, пасти в пене, глаза горят голодом.

Та, что выше — рослая, мускулистая, в средней броне из тёмной стали. На руках — массивные стальные кастеты, покрытые царапинами и кровью. Её дыхание сбито, но она держится — плечи расправлены, ноги широко расставлены. Кастеты поднимаются в блок, когда шакал прыгает. Удар — и зверь отлетает в сторону, но тут же вскакивает.

Вторая — стройная брюнетка с аристократичным лицом, тонкие черты, длинные волосы собраны в хвост. В руках лук — длинный, тёмного дерева, с металлическими усилениями. Она выпускает стрелу — та входит в плечо шакалу, но тот продолжает наседать. Девушка отскакивает назад, и я замечаю, как она пошатывается — усталость до костей, на лбу испарина, руки дрожат.

Нет времени думать.

Я делаю Шаг сквозь тень.

Мир сжимается — и я оказываюсь за спиной крайнего шакала, который уже целится в горло высокой девушки. Кинжал входит в основание черепа — хруст, брызги крови, тело оседает.

Критический удар: 198 ед. урона. Жатва: +9 HP. Шакал 13 уровня убит.

— Что за?! — высокая девушка дёргается, но я уже в тени, двигаюсь к следующему.

— Свои! — кричу я, выходя из скрытности на секунду. — Настя, огонь! Мама, хил!

Золотой свет вспыхивает позади меня — мама уже поднимает руки, и волна исцеления накрывает девушек. Они вздрагивают, когда силы возвращаются к ним. Настя выбрасывает вперёд ладони, и огненный шар врезается в центр стаи, разбрасывая трёх шакалов в стороны.

Я не останавливаюсь.

Второй шакал — уклоняюсь от его когтей, ныряю под удар, вонзаю кинжал в подмышку. Третий — прыжок, колющий удар в глаз, откат. Четвёртый — разворот, кинжал в шею, дёрг, хруст.

Высокая девушка с кастетами издаёт боевой клич — низкий, гортанный, от которого воздух вибрирует. Шакалы на секунду замирают, и она врезается в ближайшего, сокрушая ему череп одним ударом — сталь кроет кость, и зверь падает мёртвым.

Брюнетка выпускает стрелу — она пробивает шакала насквозь, игнорируя шкуру, и зверь валится с дырой в груди.

Мама поднимает руку — золотая молния прошивает двух шакалов разом, поджаривая их изнутри.

Стая дрогнула. Оставшиеся трое — с визгом, поджав хвосты — разворачиваются и убегают в пустошь, поднимая пыль.

Я опускаю кинжалы. Дышу тяжело, но ровно. Маска всё ещё на лице, и я чувствую, как она холодит кожу, впитывая энергию убийств.

Победа! Все участники получают +450 опыта за зачистку элитной стаи.

Высокая девушка опирается руками на колени, хватая воздух ртом. Кастеты в крови, броня в царапинах и трещинах. Она поднимает голову и смотрит на меня — взгляд цепкий, оценивающий.

— Ты откуда взялся? — голос хриплый, но тёплый. — Я тебя даже не заметила.

Я стягиваю маску.

— Мимо проходили. Услышали шум.

Подходят мама и Настя. Мама уже светится золотым — протягивает руки к девушкам.

— Дайте я вас подлечу. Выглядите ужасно.

Высокая сплёвывает кровь на песок, но кивает. Золотой свет окутывает её — раны начинают затягиваться, трещины на броне исчезают. Она облегчённо выдыхает.

— Спасибо. Я — Ви. Танк, боевой монах. 18 уровень. — Она кивает на брюнетку. — Это Кейтлин. 19 уровень. Рейнджер.

Кейтлин убирает лук за спину — движение точное, отработанное. Вблизи она выглядит ещё более аристократично — скулы выступают, глаза тёмные, с холодным умом. Она кивает нам коротко.

— Благодарим за помощь. Мы уже думали, что всё.

— Давно здесь качаетесь? — спрашиваю я.

Ви хмыкает, вытирая пот со лба.

— Второй день. Вымотались в ноль без хила. Тяжело, когда приходится отступать после каждой второй стычки. — Она кидает взгляд на маму. — У вас есть жрица? Это роскошь.

Мама улыбается.

— У нас есть. А вы, значит, вдвоём?

Ви и Кейтлин переглядываются. Короткий взгляд, полный понимания.

— Вдвоём, — отвечает Ви, чуть напрягаясь. — И да, мы пара. Если это проблема — можем разойтись. Не хотим никого смущать.

Я смотрю на маму. Она смотрит на Настю. Настя смотрит на меня.

Я чувствую, как уголок губ дёргается в улыбке.

— Серьёзно? — вырывается у меня. — Вы боитесь, что нас это смутит?

Настя фыркает, пряча улыбку. Мама качает головой, но в глазах у неё смех.

— Ребята, — говорю я, — мы тоже пара. Даже тройка. Так что можете не переживать.

Ви на мгновение замирает. Потом её лицо расплывается в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Да вы издеваетесь. — Она поворачивается к Кейтлин. — Слышала? Они тоже.

Кейтлин улыбается — сдержанно, но в глазах тепло.

— Мир тесен.

— А ещё, — добавляю я, — у нас есть хил, маг и ассасин. Если хотите — присоединяйтесь. Впятером будет проще качаться, чем по двое.

Ви смотрит на Кейтлин. Та чуть наклоняет голову — какое-то безмолвное согласие.

— Мы не против, — говорит Ви. — Но предупреждаю: мы привыкли драться рядом. Если в группе будет напряг — уйдём.

— Договорились, — отвечаю я, протягивая руку.

Ви пожимает — хватка у неё железная. Рука широкая, мозолистая, сбитая.

— Тогда по рукам. — Она поворачивается к пустоши, где поднимается пыль от убегающих шакалов. — Куда дальше?

Я надеваю маску. Холод стали касается лица, и мир снова становится резче.

— Дальше. Пока не прокачаемся до двадцатых. Есть одно место — я заметил пещеру в нескольких километрах отсюда. Там может быть босс.

Мама кладёт руку на плечо Кейтлин — та не дёргается, принимает заботу.

— Отдохните пару минут, — говорит мама. — Я всех подлечу до полного.

Золотой свет вспыхивает снова, окутывая нас всех. Я чувствую, как силы возвращаются — мышцы перестают ныть, дыхание выравнивается.

Настя подходит ко мне, тихо, касаясь пальцами моего запястья.

— Ты хорошо смотрелся, — шепчет она. — В маске особенно. Страшный.

— Я и без маски страшный, — отвечаю я шёпотом, и она тихо смеётся.

Ви уже встала, разминая плечи. Костяшки хрустят — она сжимает и разжимает пальцы, покрытые старой кровью.

— Готова, — говорит она. — Кейтлин?

— Всегда, — отвечает та, проверяя тетиву лука.

Я смотрю на них — на наших новых союзниц. Высокий танк с кастетами и с холодным взглядом лучница. Впятером мы действительно можем больше.

— Тогда идём, — говорю я, разворачиваясь к пустоши. — Пещера ждёт.

Шаг сквозь тень уносит меня вперёд, и за спиной я слышу шаги четверых — уверенные, готовые к следующему бою.

От автора:

хе хе, добавил персонажей из другой вселенной, но думаю они тут к месту, впрочем я открыт для ваших идей и предложений и если вы против то они легко могут сказать спасибо за компанию, дальше мы как нибудь сами.